Шестнадцать Дозволенных Ересей

«…И хотя нельзя отрицать, что все мы больны, последствия этой болезни больше не беспокоят нас, но придают нам силу. Мы исцеляемся настойками и смесями, которые стали бы ядом для других людей».

      В наступившей после Кризиса тишине первым берёт слово Периайт — Чумной лорд и хранитель равновесия. Апостолы его, страдающие от лучевой болезни, бредут через одичавшие вмиг земли и заполоняют агонизирующую Америку уже через несколько недель после явления Очистительного Огня. Тела их практически уничтожены, но души проявляют чудеса стойкости. В новом, разорённом мире, пока оседает радиоактивная пыль, они утешают страждущих, возрождают медицину и разбиваются на группы, из числа которых возникают так называемые ныне Последователи Апокалипсиса и Чада Собора, но редкие истинно просвещённые шепчут о живительном колодце, дарующем всецелое избавление от страданий.       Нет ни знамения, ни пророчества, однако череда подозрительных событий вокруг базы Марипоза всё же намекает на вмешательство извне — иначе не объяснить, как из всей экспедиционной группы выживает именно учёный. Периайт никогда бы не отдал величайший дар современности солдату или пастуху; он, как и многие другие Принцы, уважает знания и ставит перед своими последователями однозначные цели.       Таким образом с западного побережья потянулась надежда на выживание и адаптацию в радиоактивной пустыне, а старый мир окончательно канул вместе с инстинктивным страхом перед неизвестностью и пустой, навязанной издревле верой. Нечего больше бояться. Нет и преклонения — только вынужденное сотрудничество.       Здесь кончается красивая сказка для верующих, а дальше лежит тривиальная правда: человечество учится жить заново на радиоактивной помойке, но кто-то более мудрый, выучив ошибки истории, готовится к неизбежному и окончательному краху. Самые же точные подробности известны только Морфеусу — избранному среди посвящённых.       Под его началом Чада Собора ищут равновесие в новом порядке на остове прошлого, первым делом возрождая монументальное религиозное сооружение, но наполняя его новым смыслом, и привлекают паломников со всех концов континента. Во время проповедей Морфеус наблюдает за лицами людей и старается скрыть разочарование: они даже не понимают, к чему прикасаются, не видят истинной цели, но нуждаются в утешении, которое подарить может только вера. Он волен дать им чувство защищённости, как уютную оградку вокруг стада браминов. Голос его разносится под сводами, точно раскаты грома:       — …Пламя очистило род людской от оков порока, чтобы избранные выжившие начали путь заново — чистыми, в свете божественного сияния. Оно подарило нам нового бога — любящего и всепрощающего, — который поможет отринуть недостатки плоти…       Когда-то жрецы говорили прихожанам, что боги живут в храмах и слышат их молитвы. Возможно, когда-то так и было, но теперь, в эру после Божественного Пламени, они прячутся по самым тёмным углам мироздания и почитаются лишь группами фанатиков. Должно быть, боги тоже изменились до неузнаваемости, как вся планета.       Люди, склонившие головы в Соборе, даже не подозревают, что прямо под ними многие годы бодрствует существо, приблизившееся к божественности, как никто прежде — тёмная, безумная сущность, расколотая на несколько сознаний, но достаточно мудрая, чтобы тайно распространять своё влияние.       Нескольких особо рьяных верующих Чада Собора забирают после проповеди — такие не сопротивляются, а наоборот, с улыбкой шагают в колодец, чтобы познать истинное Единство. Остальным же уготована участь куда более страшная, но не менее почётная. Спрятав руки в широких рукавах мантии, Морфеус ведёт группу из вооружённых надсмотрщиков и гостей через подвал к грузовому лифту и спускает в логово нового бога.       Язык не поворачивается назвать это место иначе. Прошло время золота и лживого блеска храмов, мир вывернуло наизнанку, оголив трепещущую плоть — вот новый символ цивилизации. Каждый раз Морфеус не без удовольствия следит за лицами одухотворённых прихожан и пленников, когда раскрываются двери лифта, и в шахту врывается непередаваемый смрад. Несколько секунд ничего не происходит, они стоят на островке света кабины лифта, а дальше, растянувшись до бесконечности, ждёт чистая, пульсирующая тьма. Чада Собора не пересекают условную черту, и уже их братья-мутанты, обитающие внизу, ведут гостей через коридоры. Морфеус замыкает шествие как единственное доверенное лицо в человеческом обличии.       Здесь всегда темно — и лучше пусть ничего не меняется. Кто-то из гостей вскрикивает, опёршись для ориентации в пространстве о стену, и тут же отскакивает, врезаясь спиной в каменный торс супермутанта. Тени движутся вместе с запахом и очертаниями коридора впереди. Ничего толком не видно, но Морфеусу хорошо известно, что происходит: растревоженная плоть на стенах и потолке оживает в ответ на касание и шевелится, роняя на пол красные сгустки несросшихся тканей. Вентиляция работает на полную мощность, но едва справляется с нагрузкой; периодически зарастают решётки, будто мелкие раны.       Главный зал предстаёт во всём извращённом великолепии, являя единство плоти и технологий, а не только благородной мутации. Собранные по всему западному побережью приборы соединены в единую нервную сеть, ведущую к остаткам головы — это единственная часть в Создателе, которая осталась от первого человека, Ричарда Грея. Всё Убежище теперь его тело, однако, в силу привычки, люди ищут глаза собеседника, движения губ и мимических мышц. Создатель же снисходительно делает вид, что голова — его центр. Впрочем, отмечает Морфеус, он и не спешит расставаться с остатками Ричарда, будто питает к нему сентиментальные чувства.       Новые последователи застывают, не в силах справиться с волнением. Кто-то падает на колени и плачет — не поймёшь, от благоговения или ужаса, но точно в шоке, — кто-то пытается сбежать. Таким путь один: стать пищей для бога. Раньше проповедники говорили о жертвах ради веры, в тёмные времена практиковали жертвоприношения, но ни разу за всю историю человечества бог не питался плотью в действительности.       Сердце бьётся ровно, когда манипуляторы, облачённые в мясо, устремляются к жертвам, сминают горло и обрывают крик. Стены вновь оживают, лоснятся и ходят волнами, словно предвкушая пир. За доли секунды рвётся плоть, хрустят кости, а одежда клочками падает вниз, словно вырванные птичьи перья; силуэт человека превращается в единый кровавый комок. Зал движется, ширится, принимая новый строительный материал, мозговая жидкость отправляется к потолку. Наверняка их воспоминания уже разложены до молекул и присоединены к единой системе. За долгие годы Создатель довёл приём пищи до совершенства, до автоматизма. Иногда Морфеусу кажется, что весь комплекс стал единой пищеварительной системой.       — Я приветствую наших новых братьев, — на три срывающихся голоса вещает голова Ричарда Грея, и оставшиеся прихожане смиренно идут к чанам с «Вирусом Рукотворной Эволюции» — легендарным колодцам Периайта, чтобы стать свирепыми супермутантами.       Это новый План Обливиона, выращенный Создателем из тестового Убежища, его тело и его разум — насмешка над Принцами, возомнившими себя некогда хозяевами человечества. Морфеус специально заставляет себя наблюдать и анализировать, что является плохим качеством для человека его положения. То, что он видит перед собой, не может быть богом. Бог не состоит из мяса — он состоит из чистой идеи и воли, способной сокрушить любого до неузнаваемости, переписать личность и склонить города одним словом.       «Лжец из украденной плоти», — шипит эхом мыслей огромный, змееподобный дракон, бесцветный, как всё невинное — белизна накрахмаленных простыней над мертвецами. Лишь немногие Чада Собора чувствуют его присутствие, но Морфеус — вполне отчётливо. Выедающая глаза правда уже давно заразила мысли сомнениями и сорвала пелену с идеалов. Периайт всего раз воспользовался брешью, раздробил его на атомы и собрал вновь чистым, по своему образу.       Довольное урчание проносится по коридорам, сотрясая тестовое Убежище. Создатель жаден; как всякое всемогущее существо, он ищет границы сил и знаний, чтобы убедиться в бесконечности возможностей; искрит злобой, понимая, что не может достигнуть всего на свете. В тусклом свете зарастающих плотью светильников он ворочается вывернутой наизнанку тушей из мяса и технологий и требует элитных жертв — учёных, путешественников и лидеров, — чтобы удовлетворить вечный голод.       Не будет Единства и выживания — Морфеус без Периайта хорошо это видит. Будет единый организм из мяса, технологий и лжи. Супермутанты ему рабы, а не дети, у них нет будущего под сводами Собора, их никогда не отпустят, не позволят мыслить и жить самостоятельно. Их истинный создатель с сожалением вносит в «Вирус Рукотворной Эволюции» правки и в ответ обманывает, мстит тому, кто возомнил себя богом, ценой тысяч жизней, бросает тех на произвол судьбы без будущего и надежды, а Морфеус застревает между двух огней.       Он слишком мал и ничтожен посреди битвы высших разумов, технологий и божественной силы, но достаточно вовлечён, чтобы знать себе цену: он видит богов в истинном свете и волен принести правду своим прихожанам — самый разрушительный вирус. Иногда Морфеус представляет, как гремит его голос под сводами Собора и вытягиваются лица прихожан. Он говорит, что без ВРЭ Создатель никчёмен и никогда не стал бы божеством без помощи, а Периайт — лишь мерзкая ящерица, пародия на образ всемогущего дракона, которая не застрахована от обмана и банальной зависти; что боги в равной степени любят извращать слова и забирать обещания, если люди не следуют плану, не прогибаются под навязанную волю.       Что же он скажет нового? Стадо браминов за его оградкой будет глядеть всё теми же стеклянными глазами, а Морфеусу всё так же будет не жаль. Если они хотят обманываться, прыгать в чан с ВРЭ, то он не имеет права отказывать, лишать себя зрелища. К тому же Создатель ещё не понял, что супермутанты бесплодны и безумны, и это мгновение ни в коем случае нельзя пропустить.       История вновь повторяется: прогресс, вызванный тягой смертных к независимости, бросает вызов богам, подводя к грандиозной развязке, и Морфеусу искренне любопытно, выживет ли в этот раз хоть кто-нибудь.