Слушай своё сердце

*Солнце заходит. И паутинки тоже В сумраке тают…

      Юности свойственно не замечать время. А пренебрежение столь важной категорией в излюбленном методе откладывать важное (и не очень) на потом, которое, как всем известно, наступит нескоро, часто заставляет горько пожалеть о содеянном.       В суетливых буднях, наполненных учёбой, тренировками и неразберихой в отношениях, время куда-то испарилось. Хината ничего так и не рассказал Ячи, решив самостоятельно проследить и не допустить непоправимого. Кагеяма, напротив, постоянно пытался завести с Хинатой разговор, но ему вечно что-то мешало, и каждый раз он со вздохом откладывал признание.       С момента обретения соулмейтов семь дней пролетело незаметно. А во вторник Хината, не отвечавший на звонки и сообщения, не пришёл на утреннюю тренировку. И в школу тоже. С надеждой залетев в спортзал на вечернюю тренировку, Кагеяма рыжей макушки так и не увидел. Зато заметил хмурого Укая, окружённого командой.       — Хината умудрился простудиться, так что родители не пустили его в школу, оставив лечиться дома.       Послышался тихий стон Ячи. Все недоумённо обернулись к побледневшей девушке.       — Я просила его вчера меня не провожать, но Хината не стал слушать. А потом дождь… А он на велике… А я… — от волнения Ячи стала повторяться.       Кагеяма разозлился. Вот же придурок! Вчера погода просто с ума сходила от яростного ветра и хлёсткого ливня. И за каким чёртом этот самонадеянный дурак попёрся домой своим ходом?!       — Тренируемся по плану, только… Кагеяма, будешь отрабатывать снижающийся бросок в одиночку. Остальные — разойтись! И нечего хандрить. А то вы Хинату не знаете: через пару ней поправится и как угорелый скакать перед сеткой будет.       Все неуверенно заулыбались и, немного успокоившись, отправились разогреваться. Вот только Кагеяме не до спокойствия. Он повернулся к Ячи и внимательно на неё посмотрел. Та сглотнула и пришибленно замерла на месте, боясь поднять голову.       — Ты почему ему не сказала?! — не выдержал Кагеяма.       — Я говорила. Просила не провожать меня и…       — Я не об этом! Ты что, совсем ду… Не понимаешь: осталось мало времени, — Кагеяма неосознанно перекладывал собственную вину на другого, — а ты даже не побеспокоилась!       — Но я правда очень волнуюсь за Хинату. — Ячи подняла голову. — Уверена, с ним всё будет в порядке. Он поправится, бояться нечего, я же вижу. — Голос Ячи совсем потерялся в привычных звуках начавшейся тренировки. — Мы ведь… соулмейты, — тяжело ей далось это слово, — а с датой всё нормально.       Кагеяма, не веря свои ушам, поражённо замер. Как это — нормально?!       — Кагеяма, оставь Ячи в покое, ты к ней несправедлив.       Ямагучи, заподозрив неладное, мгновенно оказался рядом и загородил Ячи собой, смело и требовательно посмотрев в глаза связующему. В полном смятении Кагеяма молча развернулся и направился к корзине с мячами. Ямагучи, подбадривающе улыбнувшись Ячи, побежал следом.       «Странный разговор, да и поведение Кагеямы какое-то загадочное», — подумал стоявший неподалёку Тсукишима, но тут же выбросил ненужную информацию из головы.

***

      Но и через два дня Хината в школу не пришёл. На следующий день, наплевав на всё, Кагеяма после кошмарно-неудачной тренировки направился в сторону его дома.       — Здравствуйте, Хината-сан, — поклонился он миловидной, немного уставшей женщине.       — А, Тобио-кун, здравствуй. Ты к Шоё?       Кагеяма молча кивнул, но сердце вдруг отчаянно заколотилось.       — Он ещё болеет? И на звонки не отвечает. Я могу к нему подняться?       Кагеяма буквально задавил вопросами, неосознанно делая шаг вперёд.       — Прости, Тобио-кун. Телефон я у него забрала, а Шоё сегодня увезли в больницу. Мы не заметили сразу, но простуда вызвала осложнения, так что…       Мир перевернулся и утонул в разноцветных пятнах отчаяния перед глазами. Всё, что ему оставалось сделать, так это узнать название больницы, отделение и палату. Пожелав хорошего вечера Хинате-сан, Кагеяма, постепенно срываясь на бег, направился к остановке.       В больницу его не пустили. Но каждый вечер он настойчиво пытался попасть к Хинате, несмотря на то, что дальше стойки регистратуры его не пускали — и никакие уговоры не помогали.       В клубе все уже знали, что Хината загремел в больницу, и жутко переживали, не обращая внимания на усилившиеся в своей непредсказуемости «заскоки» Кагеямы. Ячи ходила как в воду опущенная, считая случившееся своей виной. Шимизу мягко, но строго её отчитала, наказав выкинуть из головы подобные глупости. Но лишь Ямагучи удавалось заставить Ячи хотя бы на миг забыть о терзающих сомнениях.       — Ячи, давай прогуляемся, пожалуйста. Сходим до магазина и купим мясных булочек.       — Булочки… Хината их очень любит.       — Я знаю. И как ты думаешь, простит ли тебя Хината, если ты откажешься от его любимого лакомства?       Ячи несмело улыбнулась и с благодарностью кивнула Ямагучи.

***

      Тот самый день, вопреки настроению Кагеямы, радовал окружающих солнцем и приятным ветерком. Но ни учиться, ни тренироваться Кагеяма сегодня просто не мог. С покрасневшими от недосыпа глазами он пугал помятым видом одноклассников и заставлял шарахаться от жуткой ауры даже товарищей по команде.       — Так. Переоделся и свалил домой. — Укаю надоело следить за спотыкавшимся на ровном месте Кагеямой. — Живо!       Даже не возразив, Кагеяма выполнил указания и, попрощавшись, выбежал на улицу. Сегодня никто и ничто его не остановит!

***

      Тренировка закончилась, и все разошлись по домам.       Тёплый вечер соблазнял пряным воздухом с ароматом листвы и цветов. Ячи хотелось бесконечно наслаждаться окутывающим уютом и спокойствием шагавшего рядом Ямагучи. Ну почему же с Хинатой она не испытывала ничего подобного? Даже случайный поцелуй давно уже смазался непонятным эпизодом, не оставив после себя никаких волнующих воспоминаний. Зато неуверенные, мягкие и частые поцелуи Ямагучи — тогда, на остановке, — заставляли сердце трепетать в немом восторге.       Ячи почувствовала, как к руке осторожно прикоснулась мозолистая ладонь, и на волне эмоций тут же переплела свои тонкие пальчики с пальцами Ямагучи. Даже в вечерних сумерках ярче солнца полыхавшие лица подростков заставляли улыбаться редких прохожих, неосторожно бросивших взгляд на влюблённую парочку.       — Смотри, — Ямагучи закашлялся, возвращая голосу привычную мелодичность, — кафе ещё работает. Давай зайдём и выпьем по чашке чая с пирожными.       Волшебство вечера не отпускало смущённую Ячи. Чувствуя, что так будет правильно, она улыбнулась и кивнула. Воздушные сладости, вкусный зелёный чай и краткие реплики не желавшего складываться разговора, нисколько не разочаровывали. Не хотелось никуда уходить, но кафе закрывалось, поэтому, быстро заплатив по счёту, Ямагучи повёл девушку на улицу. Ячи расслабилась — хорошо и комфортно: все тревоги забылись, а в мыслях только добрые глаза Ямагучи и… поцелуи.       — Знаешь, я долго думал и решил, что… — Ямагучи остановился под кроной загадочно шелестевшего листвой и лунным светом дерева. — …Нет ничего важнее, чем слушать своё сердце. И моё сердце говорит, что любит милую, светлую и самую замечательную на всё белом свете девушку — Ячи Хитоку.       Пальцами погладив щёку задрожавшей от нахлынувшей нежности Ячи, он придвинулся ближе, наклонился и поцеловал: тягуче-ласково, чуть неуверенно, зато со всем пылом юности и безрассудства.       Это был тот самый первый поцелуй!

***

      С убийственной решимостью Кагеяма остановился у дверей больницы.       — Тобио-кун? Что ты здесь делаешь?       Кагеяма обернулся.       — Хината-сан! Здравствуйте. Я хотел бы повидать… вот и… пожалуйста… — Встряхнувшись и собравшись с мыслями, Кагеяма прекратил запинаться: — Пожалуйста, Хината-сан! Мне очень надо его увидеть.       Женщина с грустью посмотрела в блестевшие упёртой решимостью глаза и вздохнула.       — Хорошо, я попробую. Пойдём.       Кагеяма не знал, куда себя деть. Пару минут пометавшись из угла в угол полупустого приёмного отделения, он, в конце концов, замер на одном месте, с воспрявшей надеждой расслышав тихое «под мою ответственность».       …Хината спал, но выглядел ужасно: лихорадочный румянец, крупная испарина, тяжёлые хрипы и мучительный кашель. Спинка больничной койки приподнята под невероятным углом и казалось, что Хината сидит, а не лежит, как положено больному.       — П-почему он так странно…       Кагеяма не успел договорить, что-то тихо обсуждавший с Хинатой-сан доктор предугадал вопрос и ответил:       — Пневмония, молодой человек, весьма неприятная вещь. Сейчас ему, — кивок на Хинату, — очень больно дышать, а в таком положении становится немного легче.       — Он поправится? — спросил Кагеяма.       — С воспалением лёгких не шутят даже в наше просвещённое время. Со своей стороны мы сделали всё возможное, но пациента доставили слишком поздно, так что раннюю стадию развития болезни мы захватить не успели. Сейчас всё зависит только от самогó заболевшего. Но… в целом, анализы неплохие, организм молодой, сильный, пусть даже иммунная система и нестабильна в силу возраста. Будем надеяться на положительный исход. Упрямства нашему пациенту не занимать, — доктор улыбнулся, — это мы тоже успели понять.       — Да, похоже на него.       Кагеяма наблюдал, как Хината-сан осторожно протирает пылавшее жаром лицо сына.       — А сейчас постарайтесь не мешать, молодой человек. — Доктор кивнул на стоявший в углу возле тумбочки стул. — Присядьте.       Взгляд невольно притягивало к Хинате. Было заметно, как тревожно метались под тонкими веками глаза, как сухие губы судорожно облизывал язык, как кривилось от боли лицо в очередном приступе кашля. Кагеяма не выдержал и отвернулся, с силой зажмурившись — не хватало ещё разреветься! Надо успокоиться.       Достав из школьной сумки тетрадь, он вырвал очередной листок и взял ручку. Спокойнее, спокойнее… Дрожащие пальцы медленно выводили иероглиф за иероглифом, складывая слоги в слова и выплёскивая на бумагу сочувствие, поддержку, надежду и пожелания. Говорят, если сложить тысячу журавликов, больной непременно поправится. Кагеяме хотелось верить, что его журавлик справится с недугом Хинаты и в гордом одиночестве.       — Вам уже пора.       Голос доктора вырвал из раздумий. Кагеяма резко вскинулся.       — Простите, можно мне буквально пару минут…       — Не больше, молодой человек.       Вместе с Хинатой-сан доктор вышел из палаты. Кагеяма поднялся и телом качнулся к койке, осторожно прикасаясь к руке Хинаты — боги, какая же она горячая!       — Не вздумай тут помереть, недоразумение рыжее! У нас впереди отборочные и национальные, не забыл?       Но внезапная бравада испарилась с тихим стоном Хинаты. Кагеяма сглотнул и отчаянно прошептал:       — Я… ты… Поправляйся. Пожалуйста.       Белый журавлик сиротливо примостился на краю больничной койки рядом с рукой Хинаты.

***

      Сквозь сон, больше похожий на горячечный бред, Хината пытался зацепиться за такие родные и знакомые голосá. Мама, точно — мама, доктор — его басок он успел выучить за эти дни, а ещё… Кагеяма?! Что он здесь делает? Вот уж кого Хината не ожидал услышать!       Медленно выплывая из полусонного состояния, Хината подумал, что настолько хреново он себя никогда не чувствовал: даже шесть за раз съеденных мясных булочек и рядом не стояли. Лёгкие ощущались бетонными плитами, горло саднило от постоянного кашля, да и вдыхать обжигающий иглами воздух становилось труднее с каждым разом.       Хм… что это? Рука сжала какой-то предмет из бумаги. Надо же, журавлик. Мама бы точно такого делать не стала, а представить складывающего оригами Кагеяму Хината просто не мог — от такого предположения он даже тихонько засмеялся, тут же пожалев об этом. Немного успокоившись, Хината вновь посмотрел на птичку и неожиданно понял, что бумага-то ему знакома! Дрожащими от слабости пальцами он безжалостно развернул поделку, надорвав в нескольких местах:

Рыжему солнцу: Вместо тьмы лучистых игл — Белый журавлик.

      Всё-таки Кагеяма, не Ячи… Ячи? Ячи! Хината резко — насколько позволяло его физическое состояние, — поднял руку и уставился на запястье. Оставалось чуть больше двух минут. Не может быть! Кагеяма ведь только что был здесь и… Почему вдруг Кагеяма? «Обязательно подумай над этим», — всплыли в сознании слова Кенмы. Да что тут думать! Сердце во всю силу воспалённых лёгких вопило — Кагеяма!       Хината еле-еле сполз с больничной койки и, задумавшись буквально на секунду, нетвёрдо шагнул к окну.

***

      Кагеяма не хотел уходить. Но время позднее, да и дома его, наверное, уже потеряли. Если дома вообще кто-то есть. Плевать. В ушах мерным пульсом звучало ненавистное «тик-так», отсчитывая последние минуты-секунды, глаза застилали злые слёзы, а собственная беспомощность заставляла скрежетать зубами.       Накинув капюшон толстовки, Кагеяма достал плеер, врубил тяжёлый рок на полную катушку и вставил наушники, пытаясь заглушить мерзкое тиканье. Низко опустив голову, беспощадно растирая глаза и размазывая слёзы, он быстрым шагом направился по аллее к выходу с территории больницы.       В тусклом свете фонарей сгорбившаяся фигура мгновенно привлекла внимание Хинаты. Как и сверкавшая сиреной машина «скорой», вылетевшей из-за угла и помчавшейся к воротам по проезжей части, пересекавшей аллею.       Он что, не видит машину?! Кагеяма, придурок!       Ужас, паника, беспомощность и болезнь сковали горло, дикий всплеск адреналина подкосил и без того слабые ноги, заставляя непослушное тело кулем свалиться на пол и забиться в ознобе.       В последнем усилии, стремясь всем сердцем туда — в полутёмную аллею, рассекаемую всполохами сирены, — Хината мысленно закричал: «Кагеяма!»       «Кагеяма!!!»       Голос Хинаты набатом прозвенел в голове, заглушив страдания бас-гитары и заставив резко повернуться, безошибочно выхватывая взглядом нужное окно. Не осознавая, что делает, Кагеяма бегом рванул в больницу, не обратив ни малейшего внимания на промелькнувшую сзади машину.       — Помогите. — Кагеяма задыхался, жадно хватая ртом воздух. — Палата. Хинаты. Шоё.       Дежурная странно на него посмотрела и… поверила, тревожной кнопкой вызывая санитаров. Кагеяма осторожно заглянул в палату, где суетился медперсонал, быстро переговариваясь между собой и подключая к Хинате какие-то приборы.       Тум. Тум. Тум.       Струной натянутые нервы не вынесли облегчения. Кагеяма сполз по стене и в какой-то прострации стянул с правой ноги кроссовок, следом заворачивая носок. Татуировка привычно мерцала, а цифры больше не пугали своей неизбежностью.