Принц и нищий

Когда утром его запястья коснулись чьи-то пальцы, и прямо над ухом раздался вкрадчивый ласковый голос Миши с нежным пожеланием доброго утра, Дженсен вскинулся на диване в гостиной, будто его окатили ведром холодной воды. Завертел головой, как полоумный, в поисках невесть каким образом вновь пробравшегося в его квартиру Коллинза. Сердце заполошно забилось в горле, руки задрожали. И только когда он понял, что это всего лишь яблочные часы с будильником и функцией тактильного сигнала, оставшиеся на руке, легкие с трудом заполнил первый жадно схваченный глоток воздуха. Дженсен обессиленно упал назад на подушки и уставился на светящийся экран. «Я тебе будильник записал и поставил на телефон и твои часы . Будешь просыпаться от звука моего голоса, – Миша, ковырявшийся в ноутбуке, пока сам Дженсен плескался в душе, обернулся и радостно улыбнулся ему, – доброе утро!» На резонный вопрос, откуда такие познания в яблочной технике, всяких приложениях и прочем, отшутился, как обычно: «Спроси лучше, чем я не занимался. Какое-то время помогал другу в магазине техники, подменял его за прилавком, а ночью сторожил, оставаясь спать в самом магазине. Нахватался всяких штучек с техникой, там же купил себе свой пострадавший в драке «кирпич». «Это же было вечность назад… – успел подумать он, прежде чем со стоном вновь упасть лицом в подушку, – и тоже было ложью». Самая мерзость этого утра заключалась даже не в том, что во рту пересохло, и от ощущения перемешанного с болотом песка в горле жутко хотелось пить, не в том, что раскалывающаяся голова медленно и плавно уезжала куда-то в сторону, автономно от тела, не от того, что мутило и покалывало отдавленную во сне руку. А от того, что наступило утро нового дня и, хотел он того или нет, ему предстояло ехать в офис. При мысли, что там, выспавшийся, переодевшийся в чистый, не менее дорогой костюм, его ждет великолепный во всем этом дорогом шмотье и глядящий на него своими невозможными виноватыми синими глазами Миша, его Миша, хотелось выть и царапать ногтями стену. Его? Этот человек никогда не был «его». Тот, в старых вытертых джинсах, сияющий открытой улыбкой и протягивающий ему кофе из своего термоса, с растрепанными светлыми волосами и мокрой от слюны Спарки щекой – он был «его». Был и исчез навсегда. А больше нет и не будет никогда «его» Миши. Этот молодой мажор в костюме под цвет глаз – не Миша. Это совершенно чужой ему человек, очень, невероятно похожий на него. Но не он. И именно от этого хотелось выть. На парковку он вышел, щурясь от солнца и раздраженно поглядывая по сторонам. Глупый организм почему-то не понял, что кофе и пара сигарет на балконе после половины ночи в обнимку с бутылкой – вся еда для него со вчерашнего обеда. Принялся возмущаться тошнотой, головной болью и голодными спазмами в желудке. Странный. Равнодушно отметив разбитую фару и поцарапанный бок машины, Дженсен упал на водительское кресло и порылся в бардачке в поисках жвачки. Черт с ним с головокружением и урчанием в животе, но ему в любом случае общаться с посторонними людьми, а тому, что его проблемы – это его проблемы, и все это никак не должно отражаться на работе и желательно на внешнем виде, Дженсен был выучен, как хорошо натасканный пес. Выбритые щеки, свежая одежда, опрятный вид и свежий запах изо рта, как бы ты не отрывался накануне – необходимый минимум. Сегодня пришлось силой заставить себя выполнить хотя бы что-то из этого списка. И хотя бы из уважения к самому себе стоило позаботиться о том, чтобы от него не несло за милю перегаром, а запухшие после бессонной ночи глаза скрывали темные очки. Когда перед ним вскочила испуганная секретарша, уже можно было не объяснять, какой переполох здесь был вчера в связи с его внезапным исчезновением на добрую половину рабочего дня, во что это вылилось ей и какими приблизительно эпитетами мог сыпать Захария в сторону секретарши, самого Дженсена и всех его родственников до седьмого колена. А если верить словам Миши о том, что он выехал следом за ним сразу же после его ухода, то ситуация попахивала крупным скандалом. Миша. Нужно забывать это имя и это обращение. Для него есть и будет только мистер Коллинз. Сын босса. Ничего более. Самым тяжелым было появиться на своем этаже, пройти мимо пары-тройки других отделов, мимо секретаря Захарии и войти к себе, не наткнувшись на шефа и, что пугало гораздо больше, не столкнуться в коридоре с Мишей. С мистером Коллинзом. Но, видимо, этим утром тот, кто основательно взялся за него с целью не выпустить из своих сетей без новых шрамов, решил основательно вздремнуть. Ни шеф, ни Миша в коридорах ему не попались. В кабинете было даже прибрано, следов от вчерашнего швыряния предметов в стены не было видно, документы лежали аккуратно, сверху, на стопке подшивок он нашел свой телефон. Разблокировал, посмотрел на значки на иконках. Сорок два звонка и двадцать семь смс. Но ни открывать, ни читать не было ни сил, ни желания. Вот чего хотелось, так это пить. Кофе казался панацеей если не от всех бед, то от разрывающей виски головной боли – точно. Он вышел в общий коридор и подошел к кофемашине. Завозился, молча сопя и ни на кого не обращая внимания. Секретарша тут же вскочила со своего места. – Вам сделать кофе, мистер Эклз? Вы бы сказали… Дженсен сделал ей знак, что обойдется сам, и принялся дергать машину снова. Та, как на зло, не хотела подчиняться, чем ужасно его раздражала. По коридору застучали каблуки, и он буквально спиной ощутил, как его окинули внимательным взглядом с головы до ног. По раздавшемуся шепоту он понял, что к Женевьев подошла ее подруга из другого отдела. – Видела сына генерального? – донеслось до него тихое перешептывание, – такой красавчик! Он же последние годы все благотворительностью компании занимался, мотался то в Никарагуа, то на Гаваи. Искал себя, как это обычно говорят, и заодно компанию представлял. А теперь вернулся. Захария его вчера по офису водил, новинки показывал. Дженсен внутренне взвыл. Не хватало еще слушать, как две жадные до сплетен девицы перемывают кости Мише. Он попытался вновь пристроить рожок кофемашины на место, но тот никак не хотел устанавливаться. – Видела! – восхищенно прошептали в ответ, – я его лет семь назад видела до этого, еще совсем молоденьким. Сейчас уже молодой мужчина. И имя забавное такое – Миша. Дженсен сжал зубы так, что заныла челюсть. От раздражения он промазал мимо, пытаясь установить злополучный рожок, и тут же выругался, стряхивая с себя просыпавшийся кофе. Увлеченные разговором девушки не заметили инцидента, продолжая изображать двух лучших подруг. – Я ж говорю – просто ангел! Загорел, возмужал. Я сама его лет пять назад видела на благотворительном вечере здесь. А сейчас он вроде бы вернулся, как говорят. Но так же чудит, как и раньше. Я еще мало что слышала, но шеф, вроде, как обычно, на него сердит за его выходки. Он все мечтает приструнить его, старый дурак! Ну не для него все эти кресла, бумаги. Есть любители этого, готовые ради карьеры зубами за полы цепляться. А ему явно не идет это все. Он весь такой… свободный. Даже походка такая, знаешь… как будто он не по офисам этим привык ходить, а босиком по траве. Хотя костюм на нем сидит идеально, как влитой. Как это старый хрыч заставил его галстук надеть? Рассказывали, он их все сдирал и вешал на первый попавшийся крючок, как только отец отворачивался. Девушки тихо засмеялись, видимо, переглянувшись. – Ох, представляю, как на него здесь все накинутся! Молодой, красивый, богатый и свободный! Дженсен со злостью бросил рожок на поддон, развернулся и молча ушел обратно в кабинет. Разговор на мгновение смолк, девушки явно переглянулись. – Чего он злой такой? Там что-то с кофеваркой? – прошептали за дверью. Дженсен слышал разговор – видимо, от раздражения он слишком плотно хлопнул ею за собой, и это заставило дверь удариться о другую ее половину и вновь чуть приоткрыться. Он привстал было, чтобы вновь плотнее закрыть ее, но передумал. – Сейчас посмотрю. Не спрашивай лучше, даже говорить не хочу. Вчера тут жарко было вечером. Женевьев простучала каблуками до кофемашины и принялась возиться с ней и прибирать остатки рассыпавшегося кофе. – Погоди, кофе поставлю, – шепнула она едва слышно, – он без него никак. Если не сделаю, будет психовать еще сильнее. После долгого шуршания разговор продолжился. – Это да, но он после того случая, как мне рассказали, вообще никому не доверяет. Вообще, – округлив глаза, повторила девушка и наиграно сложила руки лодочкой, – бедный мальчик! – Случая? Я не знаю ничего! Что там было-то? – Ты что? Такая трагедия! Он с одной девушкой встречался, как раз из фонда. Все так серьезно было, они просто не расставались, такая любовь была! Он помог ей занять должность повыше в фонде, чтобы она могла ездить с ним во все эти туры, искать спонсоров для строительства, подписывать документы. Там и зарплата посерьезней была и свое жилье. А оказалось, что она его просто использовала – получила должность, жилье, и буквально через месяц выскочила замуж за другого парня оттуда же. – Да ты что? Ну вот, куда ему в кресло директора, он слишком наивный и доверчивый для этой работы! Тут сволочью надо быть, по трупам идти, сама знаешь. Здесь не держатся такие, со старыми принципами морали и доверия. Здесь или ты или тебя. Не для него это все, – Женевьев наиграно закатила глаза. – Угу. Говорят, он просто совсем раздавлен был. Уезжал в Непал, жил там с монахами, дней десять вообще ни с кем не общался. Восстанавливался. – Десять дней? Ужас! Я бы и дня не выдержала! Это ж ни телефона тебе, ни телевизора! Жесть какая! – испуганно прижала руки к груди подруга. – Ну зато вон приехал как огурчик! Правда, говорят, стал гораздо жестче. Уже не тот доверчивый мальчик, каким был. Хотя видела бы ты его глаза! Как по мне, иногда он смотрит прямо как ребенок, ей-богу! Еще и глаза такие, синие-синие! – Женевьев! – закрыв глаза ладонью, выкрикнул Дженсен раньше, чем сам понял, что делает. Девушка тут же распахнула дверь. На ее лице застыло странное испуганное выражение. – Кофе сейчас будет, мистер Эклз! – поспешила доложить она, – там рожок… – Закрой дверь плотнее, пожалуйста, – ледяным тоном процедил Дженсен, – и будь добра, дай мне поработать в тишине! Женевьев даже не нашлась с ответом, так же перепугано кивнув в ответ и пятясь спиной вперед к выходу. Дверь за ней мягко закрылась, и Дженсен больше не слышал разговоров из коридора.