Принц и нищий

– Спасибо, Женевьев, я возьму, – послышался до боли знакомый голос, и Дженсен ощутил, как сердце бросилось в горло, задрожали руки. Дверь в кабинет открылась, пропуская Мишу с любимой термокружкой Дженсена, с которой он не сводил глаз, стараясь не облить горячим руки. Выглядел он одновременно строго в своем простом черном костюме с белой рубашкой и непринужденно из-за собранных сзади в короткий хвостик светлых вьющихся волос. – Твой кофе, Дженсен. Доброе утро, – Миша поставил кружку на стол и подвинул ее к нему, наконец, подняв на него внимательный взгляд казавшихся темно-серыми, как грозовое небо, глаз, – только пей сразу, иначе не будет смысла. Дженсен плотно сжал губы и встал из-за стола, пытаясь выглядеть как можно более спокойным. Будь это любой другой посетитель его кабинета, он бы начал с рукопожатия, но коснуться руки Миши сейчас было выше его сил. В очередной раз напомнив себе о том, что собрался придерживаться вчерашней тактики, он кашлянул, прочищая горло, но голос все равно вышел хриплым. – Не стоило… мистер Коллинз. Для этого есть секретарь. Миша едва заметно улыбнулся краешком губ, но ничего не ответил на это обращение, и лишь подтолкнул чашку еще ближе к нему. – Попробуй, – сказал он, осторожно сбрасывая крышку в сторону, – должно понравиться. Дженсен не знал, как себя вести. Тот, обещавший себе быть холодным и не вестись на провокации, глубоко оскорбленный, не собирался никак взаимодействовать с посетителем, считая его сегодняшнее поведение неприемлемым после произнесенного вчера, после того, как он сам выставил его из квартиры. Другой, которого он старательно подавлял, физически не мог смотреть на мягко улыбавшегося ему Мишу, не жаждать прикоснуться к нему, не вдыхать аромат его одеколона, знакомый и волнующий запах его тела. Видя, что Дженсен не знает, как ему реагировать на его визит, Миша с улыбкой развернулся, подошел к двери и повернул защелку, сразу очерчивая границы, в которых они теперь оказались заперты. После чего вернулся к столу, взял чашку и, подхватив пальцы Дженсена, вложил ее в его руку. – Пей, – с какой-то неожиданной властностью в голосе, глядя на него исподлобья, проговорил он, и тут же коснулся кончиками указательного и среднего пальцев его виска, – будет лучше. Дженсен поднес чашку к губам и отпил глоток, с удивлением обнаружив добавленный в кофе алкоголь. – Да, коньяк, – рассматривая его лицо, кивнул Миша, – совсем чуть-чуть. Он достал из кармана крошечную коллекционную бутылку и поставил ее на стол. – Нам нужно поговорить, Дженсен. Тот едва не застонал от наслаждения, когда горячий крепкий кофе будто мгновенно вернул на место раскалывающуюся голову. Поставил чашку на стол и произнес уже спокойнее, вкладывая в свой тон как можно больше сарказма. – Вы вольны делать здесь все, что угодно. Фирма принадлежит вам и вашему отцу, – проговорил он, глядя в сторону. Миша сделал пару шагов по кабинету и остановился, стоя спиной к нему. – Тогда я расскажу тебе, как влюбился в тебя три месяца назад, – произнес он. Дженсен изумленно покосился на его спину. Напряжение, повисшее в воздухе, давило в виски. Но он старательно гнал от себя ощущение какой-то трагической обреченности, не наигранной, настоящей, которая шла от опущенных плеч Миши. Нечто странное, он не мог понять, чем именно такое искреннее, прозвучало в этих словах. – И о том, почему поступил так, обманув тебя. Я не жду, что ты поймешь или простишь меня, но ты имеешь право знать правду. В течение недели Захария подпишет приказ о твоем назначении, и мы будем видеться чаще. Я хочу, чтобы те два человека, которые выйдут отсюда после этого разговора, не держали чего-то за душой и могли смело смотреть друг другу в глаза при встрече. Миша повернулся, кинул на него взгляд, не поднявшийся выше уровня талии, и криво вымученно улыбнулся сам себе. Взгляд его забегал по предметам, словно он заставлял себя говорить все это, словно это было неизбежностью, в которой он сам себя убеждал. – Не знаю, бывало ли так с тобой, но со мной было в первый и единственный раз в жизни, – проговорил он, – я приехал сюда три месяца назад из Никарагуа с документами по новой построенной компанией школе. И стоял в коридоре с приятельницей из бухгалтерии – Ханной. Мы пили кофе у автомата и болтали о новостях, когда ты прошел по коридору, просматривая документы в своих руках. И я пропал. Он обернулся, глядя на Дженсена с грустной мягкой улыбкой. Дженсен мгновенно опустил взгляд, но той доли секунды, что он смотрел на лицо Миши, с лихвой хватило, чтобы на внутреннем, инстинктивном уровне ощутить, что в этих словах нет ни лжи, ни попытки запудрить ему мозги. Сознание тут же набросало тысячу доводов в оправдание того, что это было всего лишь продолжение вчерашней сказочки для легковерных мальчиков, но ощутимые крепкие семена сомнения в лживости намерений Миши были уже посеяны. Он, безусловно, не лгал сейчас. Медленно приблизившись, Миша встал так близко, что его дыхание обожгло щеку Дженсена, и медленно оглядел его лицо, опущенные ресницы и плотно сжатые губы. – Я даже не знаю, как тебе это объяснить, – произнес он, – это такое странное будоражащее чувство, словно все в том человеке, на которого ты смотришь, тебе знакомо. И не просто знакомо. Оно словно отпечатано в твоем сознании, ты знаешь каждый жест, каждую улыбку этого человека, линию его губ… – Миша поднял руку и провел пальцем по верхней губе Дженсена. Тот дернулся, но назад не отошел и только в замешательстве скосил взгляд в сторону, стараясь не смотреть в глубокие внимательные глаза напротив, – ощущение от его кожи под пальцами… – кончики пальцев проехались по щеке Дженсена, – ты знаешь, какие на ощупь его волосы… Уже поняв, что пальцы Миши сейчас пройдутся по его волосам, он вновь дернулся в сторону, но оказалось, что избежать прикосновения, не прикрыть глаза и не вдохнуть воздух вместе с запахом кожи Миши, от которого и без того пустой желудок скрутило узлом, было просто физически невозможно. Он дал себе две секунды, чтобы хотя бы немного заткнуть рот невыносимому желанию коснуться губами этих пальцев, и сжал запястье Миши, останавливая его. – Не нужно, – глухо произнес он, убирая руку подальше от себя. Миша медленно устало моргнул и сделал шаг назад, становясь к нему боком. – Я вышел на середину коридора и смотрел на тебя, пока ты не скрылся в своем кабинете, а Ханна со смехом наблюдала за мной. Спросила, понравился ли ты мне. И сказала, что ты многим нравишься, что ты и правда очень красив. Я стал расспрашивать ее, кто ты и как тебя зовут. И она сказала мне пару слов о тебе, но потом махнула рукой и произнесла что-то о том, что ты карьерист и кроме работы тебя ничего не интересует. Что ты смотришь сквозь людей в офисе, никого не замечая, и что у меня нет шансов. А потом будто спохватилась и вдруг посмотрела на меня по-другому. Я хорошо запомнил ее слова: «Если уж у тебя нет шансов, то я вообще не знаю, у кого они есть. Ты же здесь, считай, главная шишка». Быть может, я бы даже посмеялся в ответ на эту шутку, если бы не два «но». Четыре года назад я принял важное для себя решение и поменял кресло в канадском отделении Сэндовер на вольную деятельность, связанную с благотворительностью компании. Стал одним из волонтеров, ездил вместе со всеми по пыльным дорогам, ел то, что готовили в полевых кухнях, спал под открытым небом и расхаживал босиком. И все больше понимал, что не хочу возвращаться ко всей этой роскошной жизни, которой упивался в юности, не хочу видеть обдолбанных наркотой друзей из детей бизнес-элиты, которые ищут развлечений на свою голову и готовы прыгать с крыши, если это будет модно. Не хочу быть жертвой в паутине охотниц на состояние, не хочу быть товаром за деньги, видеть неискренние улыбки и фальшивое сочувствие. Я жил как простой строитель и был счастлив. И потому, когда я увидел тебя, меньше всего мне хотелось, чтобы мой статус сына босса и «главной шишки» стоял впереди меня, когда ты посмотришь мне в глаза. Я бы скорее никогда не подходил к тебе, чем увидеть в твоих глазах тень своего отца, знать, что ты будешь видеть во мне такого же мертвеца в строгом костюме, которых ты ежедневно наблюдал вокруг себя. Я прекрасно понимал тебя, я так же смотрел на людей в свое время. Они казались мне мертвыми, пустыми, с однотипными желаниями и одними и теми же разговорами, видящие вокруг себя только деньги, секс, развлечения, адреналин. И мне безумно захотелось показать тебе свой мир, другой мир, где рассвет ты встречаешь на вершине горы, закутавшись в спальник. Где всю ночь не можешь уснуть из-за того, что от голода плачут дети, а утром видишь, как они со счастливыми лицами бегут за машиной с гуманитарной помощью. Где ешь фрукты губами прямо с веток и тебя засыпает каплями воды. Где можешь ходить босиком и ощущать под своими ногами теплую землю. Где плаваешь ночью голышом в прохладном озере, а днем стоишь под теплыми струями водопада. Где от обычной физической работы ломит спину, и на отдыхе засыпаешь, так и не дождавшись своей миски с похлебкой. Где собаки, дети и ты – равные, и вы все – создания одной земли. А по ночам над головой – полкарты звездного неба… Мне хотелось показать тебе себя тем, настоящим. Не вот этим мажором в костюме и дорогих запонках, а тем бесшабашным, глупым Мишей с нелепой шляпой на голове, разрисованным детьми во время сна зеленкой из аптечки и выглядящим как полный идиот. Играющим с ролевиками во Властелина колец, трясущимся в раздолбанном джипе с роженицей со схватками, потому что больше некому – ни одной жилой постройки на мили вокруг. Я хотел, чтобы ты увидел меня таким, Дженсен. И я предстал перед тобой таким, каким меня все знали там. Бездомным, который зарабатывает себе на жизнь обычной работой. И я ведь действительно подрабатывал на фабрике, мне нравится возиться с деревом. Я делал мебель для своих родных, друзей. Да, кое-что я добавил, мне нужно было сделать свою жизнь реальной. Когда при мне друзья упомянули, что знакомым нужен парень или девушка, чтобы за плату гулять с собакой, я подумал – а почему бы нет? Если там, где я провел все эти четыре года, я за меньшие деньги пас овец, собирал фрукты и сидел с детьми? Почему нет? Дом не так далеко от парка, где я мог бы видеть тебя, выходящим из офиса. Где, если бы мне только повезло, мы могли бы встречаться. И я сыграл для тебя себя самого… Я бы, конечно, все рассказал тебе позже. Но меня не тяготила такая жизнь, я привык к ней. А ты, как мне казалось, заинтересовался мной, тебе понравилось, я смог увлечь тебя, показать, что жизнь – не только работа. Мне стало даже казаться, что ты расцвел, твои глаза смеялись, ты смотрел на людей, ты захотел поехать к океану… Он подошел к Дженсену ближе и прижался щекой к его щеке, прикрывая глаза. – Да, вышло, что я солгал тебе. Я заставил тебя чувствовать себя обманутым. Наслаждался твоими счастливыми глазами, твоим смехом и не думал о том, что правда может выплыть без моего желания, причиняя тебе боль.