Принц и нищий

Дженсен перестал дышать, ощущая тепло прильнувшего к нему тела. Запах Миши, его близость кружили голову так, что сознание просто отключалось. Оставалось только закрыть глаза, погружаясь в эту негу, и переждать этот внезапный порыв. Если верить словам Миши, то Дженсену, по сути, не в чем было винить его. Поступи он наоборот, прикинься из бедного строителя сыном генерального директора, в этом был бы смысл. Сейчас же его поступок больше походил на глупость павлина, случайно сложившего хвост вместо того, чтобы горделиво его расправить. Дженсен абсолютно не понимал, как тот мог прийти к нему, с такой любовью смотреть в глаза, тереться щекой после того, как он вытолкал его за дверь, крикнув в спину: «Ненавижу». Умом он сейчас мог понять Мишу, он даже не ощущал злости к нему, но сковывавшая сердце настороженность никуда не делась. Он не умел так легко переключаться, считал это своим минусом, отсутствием гибкости, но не мог вот так по щелчку пальцев менять минус на плюс в своей голове. Понимая, что ему нужно время, что Миша не только не обижен, он готов просить прощения за свою ложь, он не знал, как быть ему самому. Как объяснить прильнувшему к нему Коллинзу, что ему нужно все уложить в своей голове, задать самому себе вопросы и самому на них ответить, побыть наедине с собой. В конце концов, понять, что те правила, которыми он за прошедшие несколько часов постепенно привыкал ограничивать себя, больше не будут нужны, если они смогут понять и простить друг друга. Что «мистера Коллинза» больше не будет, и Миша хочет оставаться просто Мишей, и более того, он недвусмысленно намекает на продолжение их отношений. С одной стороны ему впору было ликовать – Миша объяснил свои действия, и какими бы непродуманными и даже эгоистичными они не были, в них не было обмана. Да, была ложь, но во Вселенной Коллинза она была во спасение, она была только для того, чтобы не спугнуть, увлечь, заинтересовать. Но если от нее кто и пострадал, то, скорее, сам Миша, окруживший себя лишней ненужной работой и обязанностями. Сейчас, когда проект по строительству в Непале был закрыт, ему впору было почивать на лаврах, отдыхать и наслаждаться отсутствием работы. Он же взвалил на себя имитацию другой жизни, в реалиях Нью-Йорка приближенной к той, где «босиком по траве и звездное небо над головой», где он был самим собой, бездомным Мишей. С другой стороны Дженсен, всегда медленно раскачивавшийся от одной крайности до другой, еще не ощущал в себе той чистоты, с которой должен был прийти к продолжению этих, и в то же время, настолько изменившихся отношений. Как бы не нравилась Мише такая жизнь, его присутствие в офисе накладывало свои обязательства, он вынужден был следить за своим внешним видом, соответствовать дурацкому дресс-коду компании, носить костюмы, передвигаться на своей машине, быть может, посещать светские мероприятия, проводившиеся для руководства крупнейших фирм штата. Возвращение в стройные ряды работников Сэндовер, пусть и временное, требовало своих ограничений и правил. Даже Миша не мог игнорировать их все. Дженсену необходимо было время для того, чтобы свыкнуться с отсутствием необходимости, как это ни смешно звучало, поддержания определенного уровня жизни для двоих человек на одной территории. Да, Миша не собирался сидеть у него на шее, он работал и искал себе любой приработок, который только мог, но все же. Для двух людей, живущих в одной квартире как пара, имеющих совершенно различный изначальный уровень дохода, существовал только один путь – привносить в общий быт лепту, пропорциональную своему доходу, а благами пользоваться наравне. То есть для того, чтобы сосуществовать с Мишей, перебивавшимся случайными заработками и не имеющим возможности увеличить свою часть дохода, ему нужно было прилагать больше усилий, чтобы расходная часть их бюджета удовлетворяла обоих. Либо же продолжать жить как принц и нищий и выглядеть парой из порнофильма, где принесший пиццу курьер пьет дорогое шампанское в объятиях скучающей дамы высшего света. Ему нужно было время, чтобы иметь возможность смотреть себе самому в глаза в зеркале по утрам и не давить в груди противный голос сомнения, нашептывающий ему в ухо: «А не развели ли тебя в очередной раз, дружок? Ты вот тут уверен в том, с кем живешь? На все сто уверен? А вот здесь? А что, если проверить? А что, если найдешь, раскроешь, застукаешь, узнаешь? Что тогда будешь делать? А ведь тебе говорили – не спеши верить. Не спеши расслабляться». То, что Мише этого времени не было нужно, он очень хотел понимать как отсутствие камня за душой – покаялся в единственной лжи – гуляй свободно. Тогда как этот самый голосок, появившийся однажды в голове обманутого Дженсена, принялся исполнять свою прямую обязанность – нашептывать ему, что для Миши дело вовсе не в легкости после покаяния. Миша прекрасно знал, он не мог не видеть, как его присутствие действует на Дженсена. Почему бы не воспользоваться этим, усыпляя его бдительность, закрывая ему глаза на свою ложь? Но все эти доводы разума просто испарялись, таяли, стоило Мише в очередной раз потереться о его щеку, обжечь горячим дыханием шею, обессиленно выдохнуть из груди весь воздух. Черт подери, со времени их знакомства, не считая отсидки Миши в камере, вчера, наверное, был первый раз, когда они провели ночь врозь. Да, еще позавчера вечером был медленный неторопливый секс, до этого было сумасшествие прямо на земле после удачного набега на больницу, но события вчерашнего дня настолько укоренили в сознании уверенность в том, что этого больше не будет никогда, что все это, казалось, было в другой, чужой жизни. Дженсен ощущал не меньший, а то, возможно, и больший голод по этому телу, чем в тот момент, когда они, бросив все, упали обнаженными на землю за кустами можжевельника. Сейчас он знал, каким было это тело, как откликался Миша на его ласки. На нем еще, скорее всего, не зажили отметины его ногтей и зубов. И его хотелось просто до зубовного скрежета, до полного отключения мозга, до головокружения. Дженсен чувствовал, как горячий воздух из его приоткрытых губ обжигает щеку Миши, и не мог сдерживать себя, чтобы не скользить невесомо по ней пересохшими губами, кончиком носа, касаясь так легко, что это прикосновение было едва ощутимо. Миша знал, он прекрасно знал, что стоит ему сделать всего одно движение, откидывая голову чуть в сторону, открывая беззащитную боковую поверхность шеи, и это станет последней точкой в борьбе Дженсена с собственной волей. И в тот момент, когда Дженсен понял, что это уже происходит на его глазах, что до его стремительного падения в бездну остаются десятые секунды, собственный организм решил спасти его от этого – он вдруг неожиданно для самого себя закрыл глаза и сделал шаг назад. Задыхаясь, как слепой, которого бросили в толщу воды, он прошептал едва слышно и хрипло: – Дай мне прийти в себя… Пожалуйста… Я не могу… Едва подзабытая после кофе головная боль ударилась в виски, он сжал их пальцами, коротко простонав. Ему просто нужно прийти в себя, просто нужно немного больше времени. Еще сегодня ночью он в полубессознательном состоянии валялся на диване с пустой бутылкой, утром сердце едва не выскочило из груди от звука голоса Миши над головой… – Прости, прости… – зашептал в ответ Миша, чуть придя в себя от такого внезапного поворота, – голова? Тебе плохо? Дженсен поднял руку, показывая, что сейчас, через минуту, будет в норме, но Миша тут же подхватил его пальцы, переплетая их со своими, обеспокоено глядя ему в лицо. – Если хочешь, я уйду сейчас… – он опустил ресницы, стараясь ничем не выдать своей горечи. – Ты отдохнешь, придешь в себя, и мы поговорим. Дженсен открыл мутные от недосыпа глаза. Не сказать, чтобы ему было действительно так плохо, хотя бессонная ночь, еда в виде кофе и сигарет и все это волнение были явно не на пользу. Он встретился взглядом с Мишей, и его потрясла обреченность, с которой тот принимал этот отказ. Он смотрел на него враз запавшими, полными сдерживаемой боли глазами. Блядь! Дженсену стало тошно. Миша пришел к человеку, который выставил его взашей из своей квартиры, пришел, чтобы все объяснить, чтобы попросить прощения, а он вновь отталкивает его! Он гневно рыкнул и, раньше, чем понял, что именно делает и что будет дальше, сгреб Мишу в охапку, прижимая к себе. – Не могу без тебя… – прошептал он куда-то в смятую ткань костюма на его плече, – не могу, понимаешь? Миша не двигался, только осторожно поглаживая его теплыми ладонями по затылку. – Ты не ненавидишь меня больше? – тихо спросил он, и Дженсен даже зажмурился, в одно мгновение представив ночь этого человека, которую тот провел после таких слов, брошенных ему в спину. Какое самообладание нужно было иметь, чтобы перетерпеть это, взять себя в руки и утром прийти приводить в чувство, быть может, навсегда потерянного для него человека. Вместо ответа он только еще сильнее прижал Мишу к себе, сильно, до боли целуя куда-то в висок. Сам бы он не смог вот так, наступив на собственную гордость, прийти через несколько часов, не зная, не пошлют ли, не выставят ли снова. Ей-богу, ему достался святой, просто ангел! – Я ни за что не смогу ненавидеть тебя, – сказал он, целуя все, что попадалось ему под губы, то жадно хватая лицо Миши в ладони, то прижимая его к себе, то принимаясь неловко скользить руками по его спине, бокам. – Дженсен… – обессиленно протянул тот, отвечая такими же сумасшедшими поцелуями, забираясь ладонями под его пиджак, оглаживая бока, плечи, – Дженсен… В этом диком сплетении рук тот не понял сразу, что Миша, торопясь, дергает пояс на его брюках. А в тот момент, когда он, наконец, это осознал, тот уже опускался вниз, становясь коленями на ворсистый ковер под их ногами. – Что ты делаешь… – изумленно прошептал Дженсен, – господи, Миша… Тот только хитро блеснул своими невозможными синими глазами, в мгновение ока освобождая его бедра от расстегнутых брюк и прижимаясь губами к полувствшему члену через ткань боксеров. Джеснен взвыл от прострелившей все тело молнии. Ну блядь же, ебаный Миша! Что же ты творишь?! Ткань быстро стала мокрой. Дженсен смотрел сверху вниз на то, как эти порнушные розовые губы ловят через трусы его член, как Миша, смеясь одними глазами, наблюдает за ним, делает все медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым его стоном. Это оказалось выше его сил. Голова и без того не прекращала кружиться, в висках стучало, от сумасшедшего вожделения пересохло во рту и подкашивались ноги. Но Миша, казалось, ни на что не обращал внимания. Незаметно расстегнув пуговицы на своем пиджаке, он снял его и положил рядом на ковер. После чего так же издевательски медленно приспустил мокрые трусы Дженсена и обхватил его член губами, жадно вбирая в горло.