Принц и нищий

Дженсен покосился на вошедшего, стараясь ничем не выдать своего раздражения – второй раз за последние полчаса его свободу ограничивали периметром кабинета, он ощущал себя запертым в клетке и это здорово действовало на нервы. – Нам нужно поговорить, Дженесен, – Захария прошелся по кабинету и застыл, глядя на сброшенные на пол документы, залитые остатками кофе из кружки и заваленные сверху слетевшими со стола карандашами, скрепками, биндерами. Дженсен сжал зубы. – Я приду к вам в кабинет, как только освобожусь, – дерзко вскинув подбородок, произнес он. Стоять здесь сейчас и краснеть как выпускница, которую застукали за ширмой в объятиях одноклассника, совершенно не было желания. Сейчас, когда он фактически помирился с Мишей, внутри все пело и цвело, хотелось вдыхать жизнь полной грудью и на все смотреть свысока. Миша, горячий, как сама преисподняя, чувственный, тающий в его объятиях, такой родной и необходимый, только что был в его руках, и, возможно, эту ночь он снова проведет в его квартире. Что могло быть лучше этого? Но Захария явно не разделял его радости по поводу происходящего. Прохаживаясь по кабинету, он заложил руки за спину и оглядывал все, как будто видел впервые. Остановившись возле стола снова, он, изображая полное равнодушие, брезгливо, за уголок поднял залитые спермой документы. Пожевал губы, вновь отошел в сторону. – Нет, – задумчиво глядя в потолок, произнес он, – мы поговорим сейчас, Дженсен. Этот разговор не потерпит отлагательства. Тем более, что, как вижу, все заходит слишком далеко. Дженсен потрясенно нахмурился, сузив глаза. – Не понял? – произнес он, пытаясь незаметно убрать испорченные документы со стола в мусорную корзину, – о чем речь? – Да брось! – тут же резко развернулся к нему Захария, – ты считаешь, я слепой? Думаешь, не чувствую запах секса, которым пропах весь твой кабинет? Или не вижу устроенный здесь беспорядок? – он ткнул пальцем в ковровое покрытие под ногами. «Завидовать грешно! – про себя рыкнул Дженсен, – или тебя так заботит, что твой племянник делает это в моем кабинете? Или я недостаточно хорош для него? А может, ты понял, что я сверху и тебя это вывело из себя?» Вслух он не произнес ничего, прекрасно понимая, что, как бы то ни было, кем бы ни был здесь Миша и какую бы должность не занимал здесь сам Дженсен, такое поведение допустимым для офисного работника никак нельзя было назвать. Но, похоже, Захария как-то понял по выражению его лица, о чем именно тот думал на самом деле. Когда Дженсен, ловко убрав с пола листы и чашку, выпрямился, глядя прямо ему в глаза, тот остановился перед ним, сложив руки одну в другую, и принял отстраненный начальственный вид. – Это все придется прекратить, – произнес он, глядя сквозь Дженсена отсутствующим взглядом врача, осматривающего неизлечимо больного пациента, – причем, сегодня же. Дженсен молчал, исподлобья глядя на него. Что он мог сказать? Что Дженсен Эклз, затащивший в свою постель, сам того не зная, едва ли не руководителя фирмы, имел теперь право как угодно нарушать ее деловой этикет и не повиноваться непосредственному начальству? Или что такого больше не повторится, и он вообще сожалеет о случившемся? – Кроме того, что это не имеет смысла ни для него, ни для тебя, Чак против… – начал Захария, но Дженсен вдруг резко, сам не ожидая от себя этого, прервал его. – Миша достаточно взрослый мальчик, чтобы решать самостоятельно… – Ми-и-и-иша?! – вновь вклинился Захария таким тоном, будто Дженсен только что панибратствовал с самим Богом в его присутствии, – он, как минимум, твое начальство, Дженсен. Никакого Миши нет, есть мистер Коллинз, будущий руководитель фирмы, в которой ты работаешь и в отсутствии его отца твой главный начальник! – Безусловно, – Дженсен сделал вольный жест рукой, – если я буду обращаться к нему на общем собрании или в присутствии подчиненных, я назову его «мистер Коллинз», – он подтвердил свои слова кивком, – но в приватной беседе, каковой, как я понимаю, является наша, я называю его по имени. И это не противоречит желаниям самого Миши. Он выразительно вскинул брови, глядя на Захарию. Не хватало еще, чтобы какой-то старый хрыч, пусть даже это его шеф, влезал в их отношения и диктовал ему свои правила. Не дождется! Захария сделал утвердительный жест головой, будто произнося про себя: «Вот так значит, да? Ты решил взбрыкнуть?» – Кроме желаний самого «Миши», – он нарочно выделил слово, – есть еще очень много разных причин, по которым тебе нужно использовать официальное обращение к нему всегда и везде. – Его тон стал ледяным. – И, кроме того, – Захария уставился ему прямо в глаза, не мигая и сверля своими холодными рыбьими глазами насквозь, – ты должен держаться от него подальше. Как можно дальше. И начни прямо с сегодняшнего вечера. – Кто это решает?! – тут же вскинулся Дженсен, – и по какому праву? Я такой же свободный человек, как и он, и… – Ты, может быть, и свободный, – перебил его Захария, – в рамках своей должности и Конституции США. Но не он. Дмитрий не имеет права на интрижки на стороне, тем более, с мужчинами, тем более, из круга подчиненных! – он все набирал обороты, повышая голос с каждым словом. – На стороне? – Дженсен нахмурил брови так, что заболела переносица, – что это значит?! Захария мгновение буравил его взглядом, потом сложил руки на груди и выдал убийственно спокойным тоном: – Потому что Дмитрий женат. Дженсен нахмурился, повел головой, открыл и закрыл рот. Как человек, резко лишившийся слуха, он тупо смотрел в лицо Захарии, пытаясь дать своему сознанию время на осмысление, на то, чтобы сложить два и два и сопоставить то, что прозвучало вслух, с тем, что мог осмыслить его мозг. – Что? – наконец, с трудом выдавил из себя он, и тут же повторил, хмурясь еще сильнее, – что-что? Мерзкий гаденький внутренний голос, который он давил в себе все это время, тут же появился, как черт из табакерки, оглушительно запищав в мозгу: «Я же говорил! Я говорил! А ты мне не верил, а ты так просто повелся! А я предупреждал – рано расслабляешься, рано! Я предупреждал!». Появившаяся этой ночью тяжесть вернулась на его плечи вновь, резко придавив к земле. Захария стоял, держа одну руку в другой и скорбно склонив голову, как на похоронах родственника, которого вынужден был оплакивать, хоть никогда не любил. А через несколько секунд, вдоволь насладившись молчанием, словно встрепенулся, продолжая. – Точнее, почти женат. Но это дело уже решенное, – добавил он, – думаю, он сказал тебе, куда едет сегодня? Дженсен резко вскинул голову. – Что значит «почти»?! – зарычал он, – что за шутки?! Захария принял устойчивую позу, глядя себе под ноги и пережидая бурю. – Значит, не сказал, – констатировал он, – Дмитрий поехал на встречу представителей двух семей, Ширли и Роман, глав Сэндовер и Сукросорб соответственно. А собираются эти два клана по обычной для этого причине – передача власти. – И что? – не выдержав, процедил Дженсен сквозь зубы. От спокойствия, с которым Захария бросал ему убийственные факты, как кости разъяренному волку, дрожали руки и сердце билось в горле, – что из того? – Так вот, – продолжил Захария менторским тоном, – что в семье Дика Романа, к его большому сожалению, две беды – его отец, Фрэнк Роман, вот-вот отдаст богу душу, сделав его полноправным наследником и главой Сукросорб. Ну, это для самого Дика это скорее радость. Старикашка Фрэнк, хоть и прикован к постели последние три года, не растерял былой хватки, и сопротивляется смерти до последнего. Уж больно нравится ему ощущать хоть какую-то свою нужность – документы-то без его согласия не подписываются, иначе давно гнить бы ему где-нибудь в частной больнице, забытому любимой семьей. Но, видимо, что-то все же поменялось в его тупой башке, либо его в очередной раз едва успели откачать, так что он все же решился на этот шаг. Но на одном условии. А условие – вторая беда семьи Роман. Единственная дочь Амелия, которая станет полноправной наследницей после смерти Дика, своего отца, но главой концерна не станет никогда. Видишь ли, что в семье отца Дмитрия, Чака, что в клане Роман есть одна незыблемая со времен Президента Вашингтона традиция – передавать управление компанией только в руки мужчины. Если, как случилось с Амелией, единственный ребенок в семье – дочь, руководство после брака перейдет к ее мужу, – Захария сделал нетерпеливый жест рукой, – старые традиции времен колонизаторов. Как любит выражаться Фрэнк Роман: «Мы потому и выстояли в этом дерьме, что берегли свои традиции, как наши матери – девственность». Дженсен смотрел молча, исподлобья, не произнося ни слова. Истории чужих семей его не волновали, но Миша был частью одной из них, и это невольно касалось самого Дженсена. – Как ты понимаешь, лишь бы кто на эту роль не подходит. Браки много лет заключались в узком кругу, среди золотой молодежи Америки, и желательно из тех, кто принадлежал к бизнес-элите того же города, чтобы не приходилось обучать музыканта искусству торговли, – Захария сам рассмеялся над своей шуткой. – Сейчас настал такой прекрасный момент, когда Сукросорб остается без подстраховки, с одним Диком во главе – ни отца за спиной, ни сына впереди, и потому вынужден искать мужа для Амелии и будущего главу компании. А положение Сэндовер на данный момент, как ты знаешь, далеко не радужное. Нам нужна свежая кровь, нам нужны активы Сукросорб, нам нужно вливание. Им нужен руководитель фирмы, которого они не получат с Аме… – И вы решили подороже продать его? Как товар? – Дженсена перекосило от омерзения, – заткнуть им дырку в своем трюме? Чтобы не пойти ко дну без вливания из Сукросорб? Он человек, а не ваша собственность! Мы не на рынке рабов! – Дженсен подлетел поближе к Захарии, крича ему в лицо. Край его губ то и дело дергался, как в волчьем оскале. – Миша никогда не пойдет на это! Захария насмешливо хмыкнул. Заложив руки за спину, он отошел в сторону, прошелся по кабинету, толкнул шарики вечного двигателя на столе. – Это вы, дети из обычных семей, не понимаете своего счастья, – задумчиво произнес он, – вы с рождения свободны, в вашей воле – целоваться с чирлидершей из команды университета за скамьями стадиона, а потом жениться на ней. Нарожать кучу сопливых детей, завести любовницу на десять лет ее моложе, и обоим пудрить мозги, сбегая с друзьями на дачу ловить рыбу и хлестать пиво. К сорока годам ненавидеть обеих и дрочить на девочек из плейбоя, – Захария явно разошелся, увлекшись своей речью и принявшись активно жестикулировать, расхаживая по кабинету. – Такие, как Миша, уже рождаются несвободными. Они растут под присмотром нанятых нянек, потому что их родители заколачивают бабки, а когда на короткое время перестают это делать, то уезжают куда-нибудь на Карибы в сопровождении длинноногих блондинок. Дети редко видят их, а тем более проводят с ними время. Жизнь этих детей расписана по минутам – иностранные языки, занятия спортом, верховая езда, уроки маркетинга с пеленок. Амелия росла так же, потому они с Дмитрием проводили много времени вместе, фактически они росли как брат и сестра. Они и еще пара таких же детей за стенами закрытых школ – вот с кем они общались, вот те, кого они знали, пока не достигли совершеннолетия. И Амелия и Дмитрий выросли с этим пониманием, что однажды в их руках будет сосредоточено настоящее и будущее тех компаний, которые строили их отцы. С той лишь разницей, что Дмитрий и Саша могут возглавить компанию, а Амелия вынуждена быть вечной разменной монетой в руках своей семьи. Думаешь, почему Дмитрий взбрыкнул, едва понял, что может жить по-другому? Знаешь, какая война была у них с Чаком по этому поводу? Хочет он того или нет, он будущий глава компании, и настанет день, когда он примет ее в свои руки и по праву наследства и по праву мужчины. – Он не пойдет на это… – Дженсен, как китайский болванчик, качал головой из стороны в сторону, – он не женится на ней. Захария остановился, рассматривая его, как жука через увеличительное стекло. – Ты жил в другой среде, Дженсен. Для Дмитрия, для Чака, для меня, это так же неотвратимо и естественно, как поступить в колледж, ездить на велосипеде или в один прекрасный день начать бриться. – Он не умеет на велосипеде… – глядя куда-то в сторону, зачем-то уточнил Дженсен. Захария хмыкнул в ответ.