Принц и нищий

Утро вновь началось с голоса Миши над ухом, но на этот раз он как-то сразу сообразил, откуда тот звучал. Тем не менее, когда распахнулись глаза, долго смотрел в диван перед собой, пытаясь осмыслить происходящее. Первое желание сорвать с себя часы, растоптать, выбросить с балкона, сжечь в камине, чтобы даже не искать в настройках, не слышать снова этот голос, он подавил в себе просто усилием воли. Не нужно. Будет, обязательно настанет этот день, когда он душу продаст за возможность снова услышать ласковый голос Миши над ухом. Дженсен снял с себя часы и отключил будильник. Он в отпуске. На время можно было плевать. Хотя плевать хотелось вообще просто на все. И еще было страшно брать в руки телефон. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Захария оказался прав. Ну или нет, не важно. Чего бы он там ни добивался, Миша не приехал ночевать. Не перезвонил и не написал после того, как «не мог» ответить на звонок. Дженсен сжал зубы и взял телефон. Ничего. С трудом вспомнив, почему лежит в одних брюках, почему на диване и что было вчера ночью, он со стоном провел рукой по лицу. Нужно было идти в душ, нужно было хоть что-то поесть, но ничего не хотелось. Впервые он столкнулся с таким состоянием, когда не хотелось даже пить. Что толку? Алкоголь не забивал мысли, их вообще ничего не могло перекричать и забить. А что оставалось? Куда-то ехать? Что-то делать? Так и не найдя ответа на свои вопросы, он вновь отвернулся к стене и закрыл глаза. * Когда проснулся вновь, первая же мысль была о Мише. Он крепко зажмурил и снова распахнул глаза. Взял телефон, резко поднялся с дивана и пошел в душ. Живот сводило голодными спазмами, но есть ничего не хотелось. Заставив себя полностью отключить мысли, двигаясь по инерции, он с наслаждением направил на себя теплые струи. Несколько минут простоял под потоком воды, льющимся на загривок. Успел нанести на ладонь шампунь, когда захваченный с собой телефон зашелся трелью. Дженсен открыл створки и склонился над поверхностью стиралки, пытаясь разобрать имя. Миша. Сердце мгновенно бросилось в горло. Дженсен, как пьяный, оперся рукой о кабинку, отправил руку с шампунем под воду и вытер ладонь полотенцем. Взял телефон и выдохнул, нажимая зеленую кнопку. Из трубки донесся радостный голос Захарии. Какого хуя?! – Привет, отпускник! Как отдыхается? – Какого хуя?! – повторил он уже вслух. – О, Дженсен, так бескультурно с твоей стороны! Дмитрий оставил свой телефон в общем зале, я с трудом нашел его. Молодежь вчера зажигала здесь, некоторые… – Где он? – с нажимом произнес Дженсен. – Дмитрий? – не стал играть в непонятки Захария, – его голос стал делано-равнодушным, словно вопрос был совершенно незначительным, – они с Амелией ушли вчера сразу после салюта и больше не появлялись. Хочешь поговорить с ним? Сейчас, погоди. Я постучу к нему в каюту. – Не надо! – рыкнул Дженсен, но Захария сделал вид, что не слышал его слов. – Представляешь… – Захария, тяжело дыша, шел по коридору, – в понедельник они шлют на наши фабрики фуры с материалами! Дик сияет от счастья. Гулять здесь будут еще все выходные! А Чака ты бы видел! Я его трезвым застал только по приезде! Фрэнк в очередной раз со всеми попрощался – он это делает на каждой встрече каждый год. И все равно живет, стервец… Послышался стук в дверь и полушепот Захарии, который, изображая тактичность, крался в чужую каюту. – Дми-и-и-трий, ты проснулся? День на дворе! Просыпайся, со… Захария пытался еще что-то говорить, но Дженсен повесил трубку. Опустил руку с телефоном и перевел дыхание. Он был совершенно не готов сейчас слышать Мишу, говорить с ним. И о чем стоило говорить? Телефон пискнул снова. Он поднял руку и, пытаясь отогнать от себя появившееся перед глазами видение сонного, мягкого, теплого со сна Миши, взглянул на присланное Захарией фото. На нем действительно был Миша. Спящий, мягкий, с рассыпавшимися по подушке светлыми волосами, до середины обнаженной груди укрытый одеялом. И рядом, свернувшись калачиком и положив голову на его плечо, спала так же до середины плеча укрытая одеялом Амелия. Рука Миши обнимала ее вокруг плеч, она доверчиво прильнула к нему. Фото было подписано: «Упс». Дженсен перевел взгляд на висящие на крючках полотенца, заблокировал телефон и вернулся в душ. Это даже удивляло, но сейчас, после того, как его дернуло сразу после открытия фотографии, все словно атрофировалось, он не ощущал ни боли, ни удивления. Вообще ничего не ощущал. Какая боль, когда ты уже целую вечность летишь через бесконечную пропасть и дна не видно? Удар – это узнать об измене, о том, что тебе лгали, это самое первое. Потрясение – это когда впервые увидел своего человека с другой, другим. Сам момент, когда ты допустил возможность этого. Все остальное уже качение по наклонной, все глубже и ниже. И уже не пугает. Кого он, черт подери, пытается обмануть сейчас? Медленно, не спеша, вымывшись и постояв еще под душем, он, не надевая ничего на себя и не вытираясь, пошел на кухню, лишь обернув бедра полотенцем, чтобы на пол не капала вода. Приготовил себе еду, не обращая особого внимания на то, что именно ест, вернулся в ванную, достал бритву. Но увидев свое отражение в зеркале, завис, глядя самому себе в глаза. Красные, слезящиеся от недосыпа и усталости. Смотрел на свое отражение долго, не мигая, пытаясь понять самого себя, понять, что ему делать дальше. «– Ты доверяешь мне, Дженс? Ты мне веришь? – Да…Верю… – Всегда верь мне. Всегда. Пожалуйста… – Да…» Он опустил взгляд, тяжело оперся обеими руками на раковину, свел лопатки, зажмурился что есть сил и сдавленно зарычал, застонал, взвыл от того, что билось внутри, просилось наружу. Медленно, толчками выпустил воздух из легких. Вновь посмотрел на себя в зеркало… и впечатал в него кулак, заставляя свое изображение растрескаться, раскрошиться мелкими кусочками. Покрытые кровью осколки посыпались в раковину, он с силой толкнул рукой умывальник и опустился вниз, на кафельный пол, закрывая глаза левой, неповрежденной рукой. Перед глазами все время стоял образ Миши, мысли о нем не выходили из головы. «Если он не собирался говорить тебе об Амелии, о предложении, зачем было упоминать цветы? Зачем было слать ее фото с бликами от салюта на лице? Миша выстроил целую жизнь, он все предусмотрел, все продумал, пытаясь изобразить из себя бездомного, и тут погорел на каком-то букете? Ерунда. Полнейшая ерунда». И если еще вчера после выпитой бутылки виски он отмахивался от принятия того факта, что это действительно его Миш и действительно Амелия, допускал случайность, кем-то заботливо пойманную в объектив – ну мало ли, по пьяни заигрывал с девушкой, ну поцеловал ее, ну перебрал, что ж из-за этого теперь небо должно на землю упасть? – то после фотографии в постели, которую банальным опьянением объяснить было гораздо труднее, он уже не знал, что думать и что делать. Однако самым болезненным было даже не это. А то, что Миша вообще скрыл от него, куда и зачем на самом деле едет, то, что вся ситуация за милю пахла ложью и двуличием, то, что вот так просто, то ли от нежелания, то ли из трусости он не хотел поговорить с ним. Этого Дженсен понять не мог. Миша не производил впечатления ни подлеца, ни труса. Скорее, наоборот. Его всегда волновало то, что Дженсен думал о нем. Вспомнилось это: « Дмитрий – мое второе имя. По паспорту я Дмитрий Миша – мама игралась с русскими именами. А то еще подумаешь, что я опять обманываю тебя». Ему было важно, чтобы он верил. Особенно после того, как Миша сам подставил себя с этим образом бездомного, по глупости лишился его доверия. Это было важно для него. Дженсен попытался успокоиться и прислушаться к себе. В тот раз, когда Миша пропал, когда он искал его на фабрике, в полиции, было острое чувство тревожности. Понимание того, что что-то пошло не так, что с ним что-то случилось. Сейчас он не ощущал в себе этого. Быть может, мешала злость и ревность, быть может, он был слишком вымотан и подавлен, чтобы ощущать. А может, интуиция повернулась к нему спиной, и там, где был неприятный, но житейский инцидент с полицией, он смог ощутить опасность, а там, где реально было что-то, не складывающееся в общий паззл, он действительно ничего не ощущал. Но, тем не менее, каждый раз при попытке прощупать происходящее, оценить возможную опасность, он чувствовал только ярость, бессильную злобу и разочарование. От долгого сидения в неудобной позе затекли ноги. Он заставил себя встать, перетянуть раненую руку полотенцем и отправился в гостиную. В спальню сейчас зайти было выше его сил. Постель пахла Мишей, его подушки и одеяло, все хранило его запах, на тумбочке лежал его разобранный телефон, на кресле – его футболка. Дженсен уселся на диван, взял пульт и принялся бездумно переключать каналы, пока на глаза не попалась пустая бутылка виски. Он с тоской посмотрел на нее, вздохнул и заставил себя не думать о том, что в баре осталось только легкое вино и ему даже нечем напиться. Но уже через пару минут, плюнув на все, он прошел в ванную, взял телефон и набрал номер магазина с дорогим спиртным, где иногда заказывал себе что-то на дом. Сделал заказ и вновь бросил телефон рядом на диванную подушку. Бывает такое с людьми, присутствие которых напрягает. Ты сидишь рядом, занимаешься своими делами и никак не реагируешь на человека, но каждой своей клеткой ощущаешь его в пространстве рядом с собой. Влюбленные, те, кто люто ненавидит, очень смущающиеся люди хорошо знают это ощущение. Сейчас Дженсен так же ощущал лежащий рядом с собой телефон. Все его метания, гордость, сомнения, отсутствие доверия, мысли, от которых взрывалась черепная коробка, были на одной чаше весов. На другой был телефон и возможность просто набрать и услышать голос Миши, заставить, вынудить его, черт подери, поговорить как мужчина с мужчиной. Он сжимал в кулак левую руку, пытался сжимать поврежденную правую, ощущая резкую боль в рассеченной коже, всеми силами держал себя, чтобы не схватить его, не плюнуть на все и не нажать заветную зеленую кнопку. Звонок в дверь заставил буквально подпрыгнуть на месте. Курьер. Всего лишь курьер из магазина. Не нужно сердцу прыгать в горло, а рукам, и без того дрожащим, ронять кошелек на пол. Он оплатил заказ и вернулся в зал с парой бутылок бессовестно дорогого виски. Пить, так хотя бы как человек. В конце концов, он не зря работал и ограничивал себя во многом, он заслужил этот виски, и стакан, который достал из бара, и перевернутый на место столик, на который мог положить ноги. Катилось бы оно все к черту. Он в отпуске? Значит, он отдыхает. Налив себе виски, он отсалютовал им в сторону залива, откуда вчера поднимались в небо гроздья салюта. «Хочешь жениться? Давай. Думаешь, я смогу простить тебя? А вот тут ты не угадал». После нескольких стаканов, наполненных на пару пальцев, он подрастерял почти всю свою браваду, а еще через пару внезапно осознал, что ждать ему в любом случае нечего – придет Миша, позвонит или нет, он не сможет принять его. Есть грань, точка невозврата, за которой уже нет понятия «прощение», если ты хочешь остаться собой. Есть только понимающий взгляд, через который уже не пробиться. Уже не важно, позвонит он или нет. Придет ли, будет ли что-то объяснять… Дженсен положил телефон перед собой, каждым своим новым стаканом салютуя ему, выпивая и наливая вновь, пока затуманенный мозг перестал соображать, что и зачем он делает. И когда телефон вдруг в какой-то момент оказался в руках, а палец завис над зеленой кнопкой, Дженсен оказался весьма удивлен. А еще больше он оказался удивлен, когда услышал раздавшиеся гудки. Один, второй, пятый, седьмой. На восьмом трубку подняли. Молчание. – Миша? – произнес он, с трудом разбирая, насколько нечетким кажется его голос. В ответ несколько секунд молчали. Потом негромкий женский голос произнес: – Он в душе. – Амелия? – вдруг совершенно неожиданно для себя проговорил он, – дай мне поговорить с ним. На том конце провода молчали. Дженсен выждал несколько секунд, произнес громче и злее: – Дай мне поговорить с ним! В ответ снова не раздалось ни слова. Через пару секунд, когда он уже отчаялся услышать ответ, голос произнес бесцветно и тихо: – Он перезвонит, когда выйдет. Трубку повесили. Дженсен вскочил на ноги, бросил телефон на диван, как был, вскочил в джинсы и футболку и вылетел из квартиры, едва захлопнув за собой дверь. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Он спустился на лифте на первый этаж и вышел во двор. К его удивлению, мир стоял на месте, деревья шелестели листьями над головой, наконец-то лишенный жары день был приятным и теплым. Дженсен сунул руки в карманы джинсов и отправился вперед по аллее, куда понесли ноги.