Принц и нищий

Утром он загрузил чемодан в такси и первым адресом по пути следования назвал офис Сэндовер. В этот жаркий день у входа не было никого, охранник выглядывал на улицу из застекленного помещения кондиционированного холла, не желая выходить на это пекло. Дженсен вдруг понял, что сейчас у него с собой только пустой телефон, в который он намеренно не вставлял никакой карты, планируя взять ее в аэропорту. И если Захария не будет ждать его в назначенное время внизу… Но тот ждать себя не заставил – появился сразу, как только Дженсен вышел из такси. В руке он держал телефон, по которому продолжал беседовать, когда протянул Дженсену бумаги. – Миша, – одними губами произнес он, указывая на трубку. Дженсен ощутил, как внутри что-то неприятно скрутилось в тугой жгут. Значит, тайные опасения, на которые он в этот раз не полагался, были напрасны. С Мишей все в порядке и он, скорее всего, скоро приступит к ежедневной работе в Сэндовер, и утром же придет к нему в кабинет. Может, даже по-свойски захватит стаканчик кофе из автомата. Дженсен подавил в себе отчаянное желание увидеть его еще хотя бы раз, напоследок, полюбоваться легкой пружинистой походкой, плавными мягкими движениями. – Это все? – спросил он, протягивая Захарии документы, – я могу быть свободен? Тот кивнул, не отвлекаясь от разговора. Что же он там ему такое рассказывал? Дженсен закусил щеку изнутри. – Да, все, спасибо! – отозвался тот, – все, что будет нужно для оформления, я перешлю тебе на почту! Он махнул рукой на прощание и исчез, практически сразу прерывая и разговор. Весь путь до аэропорта Дженсен не мог избавиться от чувства, что разговор был только предлогом позлить его. Если вообще он был, этот разговор. Что, если Миша остался с Амелией на корабле? Какая необходимость для них сейчас ехать по жаре и духоте в опостылевший офис? Самолет Нью-Йорк – Остин бессовестно задерживался. Дженсен купил и активировал карту для телефона, внес те несколько контактов, которые счел необходимыми, выпил кофе в местной кофейне, просмотрел сверху донизу витрины киосков с прессой, вдоволь понаблюдал за снующими туда-сюда людьми. Сейчас, когда нервное напряжение достигло предела, ожидание было последним, что ему было нужно. Можно резко изменить жизнь, можно дать себе фору и не думать о том, что будет дальше, о том, как он проживет без человека, которым были заняты все его мысли. Можно, но это требовало движения. Непрерывного, чтобы не начать думать, чтобы не сомневаться, чтобы не оглядываться назад. Он вышел на улицу и, сунув руки в карманы джинсов, через стекла темных очков принялся наблюдать за пассажирами, автобусами, машинами. Люди спешили, дергали детей, окликали друг друга, радостно встречали прибывших, общались по телефону и махали отъезжающим, ныряющим в прохладный холл аэропорта. Полет в очередной раз отложили. Дженсен стоял и смотрел на подъезжающие к четвертому терминалу автобусы, и понимал, что если сейчас не сделает что-то, не двинется с места, не поменяет этот вид перед глазами, то просто сорвется. И это пугало больше всего. Держаться, держать лицо. Во что бы то ни стало не скатиться в черную яму, из которой потом придется долго и мучительно выбираться. Тот, кто никогда не бежал от судьбы, кто никогда не ощущал ее жаркого тяжелого дыхания в затылок, не поймет, как можно бежать из мгновенно опостылевшего города, от зданий и дорог, которые еще несколько часов назад были привычными и почти родными. Как можно видеть в каждом встречном его взгляд, его улыбку, как можно ощущать его, находящегося где-то далеко, так, будто он стоял сейчас за его спиной и скользил тяжелым взглядом по позвоночнику. Как можно променять комфорт и скорость самолета на долгий утомительный путь с пересадками? Еще даже не осознав до конца, что именно он делает и к чему приведет этот порыв, Дженсен резко развернулся, быстрыми шагами возвращаясь в здание аэропорта. Будто намеренно не отвечая на незаданный вопрос самому себе, единственному спутнику, которого он смог бы вынести, он молча забрал из камеры хранения чемодан, купил себе еще кофе и быстро пересек терминал, направляясь к стоянкам автобуса. Любой рейс, любой город. Лишь бы в сторону Остина. Только двигаться, не стоять. Так же решительно и будто не давая себе самому возможности передумать, он допил кофе, бросил стаканчик в урну и поднялся в салон. Занял место у окна. Нью-Йорк, привычный за столько лет, давил на плечи, пах Мишей, шуршал машинами и листьями его голосом, звал к себе, касался его губами беззащитного места между лопатками. Дженсен воткнул наушники в уши и отвернулся к окну, усаживаясь поудобнее. Как угодно, самолетом, поездом, автобусом. Он должен сейчас сбежать из города, иначе он просто не ручается за себя, за свою адекватность. Еще полчаса ожидания, и он боится, что просто сорвется с места. Так же резко, так же неудержимо рванет обратно, поймав любое такси до города, примется разыскивать его, тянуть носом воздух в поиске следа, вдавливать ногти в ладони в безуспешной попытке схватить, сжать, ткнуться носом в шею, поймать губами бьющуюся жилку на горле, вжаться бедрами в бедра, запустить пальцы в волосы и никогда, никогда не отпускать от себя. Дженсена всегда поражало это в рассказах других людей – как можно так терять себя, не обращать внимания на подлость и неверность, все прощать, лишь бы быть рядом, иметь возможность сжать в объятиях. Как можно сходить с ума, не видя, разрываясь между гордостью и неуемной тягой, одержимостью другим человеком. Сейчас он отчетливо понимал – он стоит на грани такой пропасти, в которую не сможет рухнуть в одиночку. Самоуважение и гордость, элементарный здравый смысл всегда будут держать его на краю, но почва под ногами будет просыпаться, трескаться и обваливаться вниз с каждым новым поступком Миши, с его предательством, утаскивая Дженсена вниз. И пока не придет в себя на какой-то миг, он будет барахтаться в этой паутине, не падая и не ощущая земли под ногами. Висеть в сети собственных иллюзий, убеждая себя, что его эго не страдает рядом с тем, кто совершенно не ценит его присутствия рядом, его верности, его всепрощения. Сейчас нужно было хотя бы физически разорвать этот канат, на котором Миша удерживал все это внимание, мысли, желание, хотя бы телесно избавиться от этой паталогической зависимости от него, насильно вырвать себя из этого плена. Все остальное придет потом, со временем. Сейчас нужно разорвать телесную связь, не дать запахам и почти реальным ощущениям свести его с ума, уехать как можно дальше, побыть наедине с собой. Он обнял себя руками, стараясь как можно более плотной стеной отгородиться от мира, и закрыл глаза. За четыре часа до Балтимора он успел поспать в автобусе, вдоволь налюбоваться видами, переслушать добрую часть плейлиста и ощутить, наконец, что он покинул ту зону, где его могли бы найти, где он был, как на поводке, привязан к одному человеку, одному месту. Из Балтимора до Остина уже удалось вылететь ближайшим авиарейсом, и в Техас он прибыл уже к ночи. Созвонившись с Сэмом и накупив подарков детям и кое-что к столу, Дженсен взял такси от аэропорта и двинулся в сторону знакомого дома с аккуратной стриженной лужайкой, обилием цветов в горшках и на клумбах, которые так любила Женевьев. Когда такси остановилось в указанном месте, его уже ждали. Сэм и Женевьев сидели на открытой веранде, уложив детей спать, и переговаривались вполголоса, а вокруг них лежали уставшие за день от жары собаки. Супруги тут же обняли его, целуя и забрасывая по дороге к дому кучей вопросов. Весь остаток ночи до двух часов они провели там же на веранде, отмечая пивом отпуск, повышение, приятную встречу и переговариваясь о всякой ерунде. Когда Сэм на время вышел, чтобы вернуть в постель проснувшегося Шепа, Женевьев осторожно покосилась на сидящего у перил Дженсена, будто не желая обидеть его своими словами. – Ты выглядишь как человек, который бежит от чего-то. От кого-то… – сказала она, поправляя подол платья. Дженсен вскинул на нее испуганный взгляд. Пытаться скрыть от Женевьев правду не стоило – она говорила немного, больше слушая их двоих, и почти всегда замечала, если он чувствовал себя не в своей тарелке. Жен склонила голову к плечу, ожидая ответа, но, поняв, что поставила собеседника в неловкое положение, тут же поспешила добавить: – Прости, если задела за живое. Ты не обязан ничего говорить. Просто знай, что я и Сэм рядом, если что-то будет нужно… Дженсен коротко кивнул. Да, с братом у него были очень близкие отношения, но это не значило, что о своих похождениях, победах и поражениях в личной жизни он будет распространяться вот так просто, потому что выглядит беглецом. – Спасибо, Жен, – поблагодарил он, – я знаю, что могу всегда рассчитывать на тебя и Сэма. Вы – мои самые близкие люди и моя семья. Через пару минут подошел Сэм, и они принялись обсуждать планы на ближайшие несколько дней, которые Дженсен собирался провести в их копании. После жарких споров о том, куда именно стоило выехать на пикник с детьми и собаками, они остановились на ближайшем озере. Далеко выезжать по жаре было тяжело, да и не хотелось. За неделю пребывания в шумной и веселой семье брата, Дженсен немного пришел в себя. Дети не слезали с него, отвлекая мысли и не позволяя провести ни минуты наедине с собой, свобода и свежий воздух давали ощущение покоя. Он немного расслабился и старался не попадаться на глаза задумчивым или грустным. Но ночи по-прежнему принадлежали только ему и навязчивым мыслям. Он постоянно, настойчиво и регулярно перетряхивал в памяти все слова, все смс, все фото, анализировал свои впечатления и порой не мог заснуть до самого утра, чтобы уже ближе к рассвету вдруг ни с того ни с чего просыпаться от внезапно прозвучавшего в голове голоса Миши, его прикосновения, ощущения его тела рядом, стоило только руку протянуть. Списывал на жару мокрые простыни, в которых просыпался вспотевший, возбужденный и долго не мог успокоиться. Тело не хотело привыкать к отсутствию того, на кого реагировало инстинктивно, раньше сознания, ждало его, тянулось к нему через любое расстояние. Тем более этого не хотело сердце, болезненно сжимаясь при каждом воспоминании о Мише. Однажды, войдя в дом, и по разговору, доносившемуся из кухни, поняв, что его появления не услышали, он не сдержался и остановился у двери в коридор. – Я тебе говорю, он влюблен. – Дженсен? Да ну. Жен, ты мало знаешь его. Дженс если во что влюблен, так это в работу. Женевьева насмешливо цокнула языком. – А я знаю, что права. Вот увидишь. Если он, конечно, то ли сам проговорится, то ли повод будет. Несчастная любовь, и сейчас он бежит именно от нее, а не в отпуск, в дом родителей или еще куда. Кто-то однозначно разбил ему сердце. – Да глупости! – не соглашался Сэм, посмеиваясь себе под нос, – я уверен, что он просто устал и потому такой. Ему отдохнуть нужно, его в этой фирме загоняли вконец. Он же света белого не видит! Когда он последний раз был в отпуске? Несколько минут они молча готовили продукты на пикник, потом Сэм вдруг заговорил первым: – С чего ты вообще так решила? Он не похож на человека с разбитым сердцем. Да и что бы там ни было, думаю, он прекрасно справляется, и ни о какой девушке он даже наедине со мной не заговаривал… – Потому что это не девушка, – выдала Женевьев, заставив Дженсена за дверью нервно дернуться. – Что-о-о? – неожиданно громко воскликнул Сэм, – ну вот тут ты уж точно мимо! Он не по этим делам. Дженс исключительно по цыпочкам, уж поверь мне. Я с ним рос, я знаю. – Не знаю, по ком он исключительно, – Женевьев зашуршала пакетом, складывая продукты, – но сердце ему разбил мужчина. – Да с чего ты вообще это взяла? – Сэм говорил громко, на волне своего изумления забыв о том, что они могут быть не одни. – Он писал в блокноте имя, пока Шеп рисовал ему роботов, которых они с Томом видели в эти выходные, – а потом долго его зачеркивал. Я наткнулась чисто случайно. Имя было Миша. Сэм ударил себя ладонью по бедру, будто слова жены только подтверждали его собственные. – Ну вот! Миша – женское имя. Так обычно сокращают Мишель. Видишь, я прав! – Значит то, что он влюблен, ты уже не отрицаешь? – Женевьев прыснула в кулак,– вопрос только в имени? А я говорю тебе – это мужское имя. Не знаю, от чего оно сокращается, но то, что оно мужское – это факт. Помнишь, мы вчера вечером проходили через шестую?* – Там, где Дженса чуть не стошнило от мужиков в гольфиках и розовых бантах на голове, изображавших героев какого-то мультика? Да-а-а-а, это точно говорит о том, что он би. – Нет, – тут же парировала Женевьев, – там была интересная парочка. Светленький паренек сидел на коленях у темного, они обнимали друг друга и очень нежно целовались. И Дженс так смотрел на них… Видимо, Жен то ли закатила глаза, то ли изобразила какой-то жест, в ответ на который Сэм тут же залился смехом. – И из-за этого ты решила, что он влюблен в мужика? Да не смеши! – Нет! – Женевьев все больше горячилась, доказывая свою правоту, – он смотрел на этого светлого парня. Сначала дернулся, как будто привидение увидел, а потом долго не мог оторвать от него взгляда. Я тебе говорю – твой брат сохнет по мужчине. И он не просто сохнет, я вижу по нему, когда он считает, что на него никто не смотрит – он влюблен. Видимо, безответно. Дженсен понял, что больше не может слышать это. Намеренно вернувшись на цыпочках назад, он изобразил, будто только что вошел и громко хлопнул дверью. Сэм тут же выглянул ему навстречу, держа в руке нож для фруктов. – О, Дженс! Ты пришел! А мы с Жен тут о тебе говорили! Дженсен ощутил, как внутри стянулся узел. С брата с его непосредственностью станется начать разговор о его личной жизни. Он только открыл рот, но Сэм тут же со смехом добавил: – Жен не верит, что ты съешь больше пяти кусков пиццы за раз! А я говорю, что ты и все семь осилишь! Дженсен оперся спиной на притолоку, глядя на корзинку в руках Женевьев. – К сожалению или к счастью, но тут твой муж прав! – улыбнулся он. Женевьев тут же сунула в руки Сэма телефон. – Ну тогда заказывай на одну пиццу больше, – она склонила голову на бок, – иначе они просто подерутся с Томом и мы будем их разнимать! Сэм потянулся за телефоном, но тот вдруг разразился отчаянной трелью внезапного звонка. – Ох, напугал! – Женевьев прижала руку к груди, – когда ты поменяешь этот свой рок на что-то человеческое? Сэм скривил губы и поднес трубку к уху, глядя в пространство перед собой. – Да. Сэм. Да, его брат, – он перевел взгляд на нахмурившегося Дженсена, – да, он поменял номер. Да, у нас. Что ему передать? Хорошо, сейчас спрошу. Сэм прикрыл трубку рукой и повернулся в сторону замершего брата, шепча вполголоса: – Это с твоей работы. Они как-то нашли мой номер. Спрашивали тебя. Какой-то Захария что ли, – Дженсен сжал челюсти, – он просит узнать у тебя, не видел ли ты Мишу? Дженсен резко дернулся, его взгляд заметался по предметам, он едва сдержался, чтобы не сделать шаг назад. Какого черта?! Отрицательно покачав головой, он опустил взгляд вниз. И на жест Сэма с предложением взять трубку и поговорить, ответил отчаянным «нет!». – Он говорит, что не видел. К сожалению, я не могу дать ему трубку. Он на крыше гаража, я могу только крикнуть ему. Что-то еще? Сэм вновь прикрыл трубку рукой и проговорил весьма взволнованно: – Он спрашивает: «Миша никак не связывался с ним? Не звонил ему, не писал смс за последнюю неделю? Он не знает, куда тот мог направиться?» Дженсен так же резко покачал головой, в немом удивлении глядя на брата. – Нет, с ним никто не связывался и он не знает. Хорошо, я скажу, чтобы он перезвонил вам. Только положив трубку, Сэм удивленно вскинул брови. Возможно, в его голове возникло воспоминание о недавнем разговоре с женой, но вслух он ничего не сказал. Дженсен с тревогой смотрел на него. – Он сказал, что какой-то Миша исчез, и его нигде не могут найти, – почему-то едва не шепотом сообщил Сэм. Ни пока они собирали все и всех в одну машину – детей, собак, корзинки с продуктами и пледы, напитки и мячи с бумажными змеями и прочей ерундой для детей – ни по дороге к озеру Дженсен не звонил Захарии, тем не менее крепко сжимая в руке телефон. На незаданные братом и Женевьев вопросы о том, почему именно его ищут, кто такой Миша и почему это касается Дженсена, он только потупился и с трудом выдавил из себя: – Я не готов сейчас говорить об этом. Сэм понимающе кивнул, Женевьев осторожно коснулась его плеча, понимающе глядя в глаза. Инцидент казался исчерпанным, но напряжение, источником которого был он сам, не исчезало, касаясь всех сидящих в машине. Брат и Жен шутили и смеялись с детьми, стараясь не теребить задумчивого гостя, то и дело украдкой поглядывая в его сторону, а Дженсен, ловя эти взгляды, никак не мог выбросить слова Захарии из головы и перестать думать о том, что произошло в Нью-Йорке. Они уже доехали, расположились на берегу и расстелили пледы, выкладывая на них корзинки с продуктами, вещи детей и бутылки лимонада, когда привычный шум разговора и лай собак прервал уже знакомый рингтон. Сэм какое-то время смотрел на экран, потом перевел взгляд на Дженсена. – Кажется, это опять он. Номер по-моему, тот же. Дженсен, сидящий на ягодицах на краю пледа, недовольно нахмурился, оперся мгновенно вспотевшими ладонями о бедра и тяжело выдохнул через нос. Захария не успокоится, пока не поймает его. Он скривился и протянул руку, забирая из рук брата трезвонящий телефон. Дженсен отошел в сторону, остановившись под сенью дерева, и принял звонок. Естественно, звонил Захария. – Дженсен? – взволованно проговорил тот, – ты не видел Мишу? Он никак не связывался с тобой? Ни смс, ни звонка? Ничего? – Нет. Я же уже сказал, – голос Дженсена был ледяным, он едва цедил слова сквозь зубы, – с чего бы ему связываться со мной? Не вам ли знать, чем и как он был занят? На том конце напряженно и глубоко вздохнули. Захария явно не хотел вспоминать тот разговор с ним. Дженсен выждал пару секунд и продолжил, напоминая самому себе быка, бросающегося рогами вперед на плащ в руках матадора, прекрасно зная, что сейчас ему в спину полетят копья. – Вы же готовили его, как овцу на заклание. Добились своего? Заключили все возможные союзы и сделки? Все вышло? Не зря вели его на веревочке на жертвенный алтарь? Захария недовольно хмыкнул. – Миша не сделал того, чего от него ждали, – сказал он. – Не принял руководство компанией, да и вообще… Дженсен нахмурился, вглядываясь в шевеление камышей на другом берегу озера. Прозвучавшие слова почему-то вызвали странное волнение. – Что значит – не принял? – повторил он произнесенное Захарией, – он же выполнил все требования! Даже более того. Захария по-видимому, едва держался от того, чтобы не психануть. Наверняка, за эту неделю что-то странное происходило в Нью-Йорке – голос бывшего начальника звучал непривычно тихо и удрученно. Таким он был обычно после крупных ссор с Чаком, когда тот угрожал не просто лишить его места, а и устроить грандиозную проверку на фирме, выявляя все его грехи. – Да ничего он не выполнил! – с раздражением произнес Захария, – фирму принял Саша! – Как это? – Дженсен дернулся и резко сорвал с себя темные очки, – почему? – Потому что нужно было меня слушать! – рыкнул Захария, – я говорил – на Мишу нельзя положиться, если дело касается обязательств, которые ему не по душе! – он выплевывал слова так, словно сорвался какой-то его старый, давно вынашиваемый план, и что-то скрывать уже не имело смысла. Он что-то еще говорил о том, что Миша всегда был слишком своенравен для того бизнеса, который вел его отец и никогда не желал поступаться личными интересами ради общего блага. Но Дженсен не слушал – в голове билась только одна мысль. – А что с Амелией? Кто в итоге сделал ей предложение? – бесцветным голосом спросил Дженсен. Захария фыркнул. – Ну наверное же Саша, если он принял компанию! Как ты думаешь?! Дженсен даже не пытался убрать с лица невообразимо глупую счастливую улыбку. Это не делало из Миши честного человека, не предавшего и никак не обманувшего его. Не меняло увиденного на фото, но… глупая улыбка не желала уходить с лица. Он едва смог взять себя в руки и убрать из голоса хоть часть радостного возбуждения. – Почему? – только и смог произнести он. Захария какое-то время шуршал бумагами, раздраженно сопя в трубку, потом все же нехотя выдал: – Да потому что этому идиоту твоя смазливая мордашка оказалась важнее компании и слова его отца! Дженсен без сил опустился на колени в траву, прижимая ладонь к глазам. Ноги почему-то не удержали, его трясло, и безостановочно дрожали руки. – Что?.. – произнес он едва слышно. – Что слышишь! Он вытряс из меня все – то, что я сказал тебе о его будущей женитьбе, что отправил тебе фото, где он целуется с Амелией! Да, я рассказал ему об этом – после его отказа он не игрок на этой шахматной доске, смысл что-то скрывать? Ключи от твоей квартиры забрал и поехал искать тебя! А теперь пропал, и его нет нигде уже неделю! Чак с меня каждый день заживо скальп снимает – требует найти его! Вот где я его теперь искать должен? И зачем? Если он не участвует в бизнесе, то он волен ехать, куда только вздумается! Дженсен зарычал, едва не срывая горло от хрипа. – Что?! И вы не знаете, где он, уже неделю? Вам всем плевать?! Я сейчас же вылетаю в Нью-Йорк! Блядь! Он бросил трубку и стремглав рванул к сидящим на коврике под деревом брату и Женевьев. – Мне срочно нужно вернуться в Нью-Йорк! – он бросил телефон на плед и на мгновение превратился в неподвижный соляной столб, шумно выдыхая из груди весь воздух и прикрывая глаза. – Первым же рейсом! Сэм с Женевьев переглянулись, но не успели ничего сказать – внезапно набросившийся на них Дженсен по очереди сжал каждого в объятиях, целуя в щеку радостно и страстно. Женевьев рассмеялась, Сэм выглядел совершенно озадаченным. – Но… – попытался возразить он, – ты же в отпуске! – Это касается личного! – Дженсен не мог сдержать радостного возбуждения, он едва не задыхался от переполнявших его эмоций, – один человек ищет меня! И мне нужно найти его, потому что о том, что я здесь, не знал никто. И сейчас я просто не представляю, где он может быть! Сэм озадаченно вскинул брови, но тут же встал с пледа, подхватывая ключи. – Пойдем, я отвезу тебя в аэропорт! И не вздумай возражать! Дженсен открыл было рот, но Сэм тут же ткнул ему пальцем в грудь, повторяя свою угрозу. – Давай, погнали! Я отвезу тебя и вернусь, это недолго! – он подмигнул жене, глядящей на него с любимым выражением всех женщин – «я же говорила!». Дженсен быстро обнял ее, крепко сжимая в своих руках, попрощался и махнул детям игравшим далеко у берега. – Объясни им, что я очень спешил, пожалуйста! – попросил он Сэма, – я потом наберу вас в скайпе! Они прыгнули в микроавтобус Сэма, направляясь в сторону дома.