Принц и нищий

Дженсен даже удивлялся тому, как легко было молчать с Сашей. Они пили молча, ели и думали каждый о своем, пока содержание алкоголя в крови, наконец, не повысилось настолько, чтобы начать неторопливый разговор. – Ты сталкивался с этим басуко? – наконец, глядя перед собой пустым тяжелым взглядом, произнес Дженсен, – могут быть необратимые последствия? Саша тоже не смотрел на него, в очередной раз опустошая стакан и наливая снова. – Если долго сидеть на нем, то да. Дженсен сжал челюсти с такой силой, что на щеках заходили желваки. Некоторое время он молчал, а когда открыл рот, чтобы сказать что-то, Саша произнес: – В госпитале здесь часто имеют дело с подобным. Мигель лично возьмет это под свою ответственность, он обещал. Плюс Филипп, им тоже нужно будет заниматься. И двое пленников. Дженсен опрокидывал в себя порцию за порцией, но узел в груди не расслаблялся, ему не становилось лучше и легче. Скорее, приходили новые и новые вопросы. Он был абсолютно не уверен в том, что, здорово уставший и вымотанный, сейчас действительно сможет заснуть. Адреналина в крови скопилось столько, что он будто смотрел на себя со стороны – тот, другой Дженсен, не спавший и не евший, перевозбужденный грозящей опасностью, существовал отдельно. Он же был готов повторить весь этот путь еще раз, пешком идти через джунгли и врукопашную сражаться с повстанцами. Ощущая, что его не отпускает, а скорее наоборот начинает знобить, он инстинктивно обнял себя рукой через грудь. Жест не укрылся от внимания Саши. – Адреналин выходит? – мельком скользнув по нему взглядом, произнес он, – трясет? Дженсен не ответил, еще ниже опустив голову и медленно пережевывая очередной кусок безвкусной сейчас еды. – Он хотя бы узнал тебя? – спросил Саша, – ты пытался говорить с ним? Дженсен тяжело вздохнул. – Я не уверен в этом, – выдохнул он, – он был в отключке. Когда я поднял его с тех досок, на которых они спят, он произнес мое имя и попытался коснуться, но парень, который сидел рядом с нами в клетке, сказал, что он бредил и в бреду звал меня по имени. Так что я не знаю… – Ну хоть как-то отреагировал, – Саша опустошил свой стакан и зажмурился, прижимая тыльную сторону руки к губам. Только через несколько минут, попытавшись сесть ровно, он ощутил, что сознание заторможено, и он, наконец, смог хоть немного напиться. Но легче на душе от этого все равно не становилось. – Сколько же можно травить его?! – не выдержав напора кружащихся мыслей, он стукнул себя по колену кулаком и сжал пальцы с такой силой, что побелели костяшки, – во что теперь выльется это все? Зачем, ну зачем он поехал в этот лагерь?! – Потому что это Миша! – так же быстро отозвался Саша, – он не может оставаться в стороне, если дело касается его людей, родственников, друзей. Просто не может. – Да, и родственники платят ему взаимностью! – рыкнул Дженсен, которому спиртное, наконец, хоть немного ударило в голову, – сначала Захария, потом Амелия. Не родственник, так друг детства. Что не так с этим миром?! Саша с силой сжал в руке вилку, наклоняя голову и шумно выдыхая через нос. – Амелия… – сквозь зубы выдохнул он, – не напоминай. Дженсен понял, что коснулся больной темы и решил замять ее тут же, но Саша, видимо, не мог не думать об этом. – От этого реально страшно, когда видишь, как человек, которого ты знал всю свою жизнь, в котором был уверен, так меняется ради собственной выгоды, ради исполнения своего желания. Ты по-прежнему видишь в ней ту девочку, с которой рос и вместе клады в саду закапывал, а она уже не та. Это уже совершенно другой человек. Чужой человек. Женщина, которая ради удачного брака готова бросить под колеса всей этой машины из двух компаний и твоего брата, и тебя самого, и ваше общее детство. От веры в то, что человек может оставаться тебе настоящим другом при любых обстоятельствах, не остается и следа. Все летит к черту, вся дружба и доверие в один прекрасный день остается на помойке. Дженсен скользнул по нему коротким взглядом, не поднимаясь выше уровня груди, и тяжело выдохнул. – Ты любил ее, – неожиданно для самого себя произнес он. И тут же пожалел об этом – не то время и место, да и Саша сам просил его не напоминать о ней. Видимо, выпитое все же постепенно развязывало язык. Саша медленно выдохнул, глядя в пространство перед собой. – Самое мерзкое в том, – произнес он, – что я не перестал ее любить. Чувство ведь не рубильник, его просто так не повернешь и не отключишь. Не могу думать о том, что она своими руками едва брата не убила, ненавижу за это, но продолжаю любить. – Он бросил вилку на стол и взял в руку стакан с остатком виски на дне. – Приедем – отменю эту помолвку, не смогу я так… Дженсен понимающе кивнул. – Я тоже не мог выбросить Мишу из головы, когда считал, что он меня предал… – воистину, то ли виски здесь был какой-то особенный, то ли в обществе Саши ему было спокойно, и он мог говорить о чем угодно, то ли сегодня был день необдуманных слов. Чтобы Дженсен начал говорить о своих чувствах… Видимо, не зря таким способом выуживают сведения из молчаливых собеседников – после пережитого ужаса, который против ожидания, прошел почти мимо, после сдерживаемого в течение нескольких часов напряжения, невозможности с кем-то поговорить об этом, сейчас, расслабившись, понимая, что хотя бы часть проблемы осталась позади, Дженсен не мог перестать говорить и говорить. – Брат втрескался в тебя по уши, – глядя на свою тарелку и чуть заметно улыбаясь, произнес Саша, – я хорошо знаю его и могу сказать с точностью. И если сейчас он за кем и потянется, то не за мной, а за тобой. Ему нужен стимул выкарабкиваться из этого дерьма. И его лучший стимул – ты. Дженсен потупился, глядя на дно своего стакана. Он сейчас не сомневался в этом, и самое ужасное было в том, что не сомневался никогда. Даже в тот момент, когда уезжал, разбил стекло в своей ванной, вынул карту из своего мобильника. Это не объяснить, а скорее это вообще не поддается объяснению, как можно, чувствуя человека на уровне тела, инстинкта, недосказанного слова и неоконченного жеста, можно так искренне, мгновенно и безоглядно поверить в его предательство, решить, что он совершенно не тот, кто тебе нужен, что он способен на это предательство. Было бы все так просто, не было бы несчастных, безумно влюбленных друг в друга, судьбой предназначенных друг другу людей, разбегающихся в разные стороны, как отталкивающиеся магниты, не было бы разбитых сердец. Некоторое время они сидели молча, продолжая выпивать и думать о своем. И когда телефон Саши внезапно зашелся трелью звонка, оба резко вздрогнули. Саша взял его и посмотрел на экран. По его ответам Дженсен быстро понял, что звонил Чак. Он почти допил свой стакан и сидел, опираясь локтем о колено и глядя на противоположную стену, раздумывая о завтрашнем дне, когда Саша вдруг произнес: – Да, сейчас дам ему трубку. Он поднялся с кресла, пересел на диван к Дженсену и передал ему телефон. – Отец. Дженсен недоуменно покосился на него, но взял телефон из его рук и поднес к уху. Чак коротко расспросил его, как идут дела, не нужна ли его помощь. В целом, все то же самое, что они уже решили с Сашей, но он, видимо, решил своим долгом в этой ситуации узнать это у обоих. Дженсен не стал ничего говорить о своих опасениях, напротив постарался вложить в голос всю возможную уверенность в том, что все пройдет хорошо. Не касаясь больше необходимого проблемы с лечением Миши, он выразил надежду на то, что того удастся вернуть домой в течение недели. Саша откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, прикидывая план завтрашних действий. День обещал быть длинным и напряженным. Дженсен еще какое-то время говорил с Чаком, а когда положил трубку и обернулся, чтобы отдать телефон Саше, оказалось, что тот задремал, сидя рядом с ним на диване. Стало как-то одиноко и тяжело – пока рядом был Саша, пусть они не говорили толком, но Дженсен невольно ощущал его поддержку, его присутствие. Сейчас же он словно остался один на один с тем, что не давало ему покоя. Он обернулся к спящему и на несколько минут завис, разглядывая его. Сейчас, когда черты лица разгладились и лицо выглядело более спокойным и расслабленным, Саша казался очень похожим на брата. Форма головы, морщинки у глаз, форма носа, те же полные розовые губы, только прическа совсем другая – волосы более темные, обычная мужская стрижка. Разглядывая его, Дженсен вдруг ощутил сдавившую грудь тяжесть – казалось, он видел Мишу вечность назад. Не так, как сегодня, едва живым, в кровоподтеках, со слипшимися волосами, а лежащим в своей постели, расслабленным, теплым, глядящим на него с любовью и нежностью. Он вечность не касался его, не пропускал пальцы через мягкие светлые волосы до плеч, не сминал жадным поцелуем губы. Вспоминая все это и поражаясь тому, каким расточительным он был еще так недавно, как не ценил то, что у него было, Дженсен медленно моргнул и откинул голову на спинку дивана. Только бы забрать Мишу, выцарапать его из этого плена, и тогда бросить все к черту, всю эту работу, не в ней счастье, и уехать куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы вместе. Видеть сияние в его глазах, его улыбку, счастье на его лице, слушать глупости, которые придут ему в голову. Он ведь прав, он тысячу раз прав. Счастье ведь не в том, чтобы заработать на пентхаус в элитном доме, не в том, чтобы поставить в гараж новую модель автомобиля любимой марки. Счастье – видеть, что ты настолько кому-то нужен, что ради тебя на спасательной шлюпке в ночь после рогипнола черт подери, звонить в дверь и звать, так, чтобы соседи полицию вызвали, спать на лавке под навесом собственной фирмы, лишь бы не подумал, что он такой же офисный манекен в костюме, как и все, к кому он привык. В этом счастье. И он обязательно расскажет Мише, что понял это, что чувство к нему изменило его, сделало проще, чище, понятнее. Как будто с болью содрало с него наносной лоск офисного клерка, ведущего менеджера крупной компании – костюм с иголочки, дорогие часы, запонки, машина в гараже, дом слишком большой для одного. Дженсен улыбался самому себе, не замечая, как тяжелеют и опускаются веки. Да, он уже успел забыть за эти тревожные дни, как сладко было ощущать Мишу рядом, каким теплым и податливым было его тело, как он принимал его, окутывал собой, с какой нежностью и любовью смотрел в глаза. Как приятно было прижиматься к нему, просто тереться, касаться губами теплой кожи. И раньше он никогда не пытался отодвинуться, сбросить его с себя… Дженсен недовольно промурчал во сне и приоткрыл глаза. Черт подери. Он дернулся, приподнимаясь и внимательно глядя в глаза Саши, которому, заснув, съехал головой на плечо. Тот тоже внимательно и изучающе смотрел на него. Опустить взгляд было реально трудно – слишком пристальным и неожиданным было это взаимное разглядывание, но он заставил себя опустить ресницы. Слова «извини» застряли в горле. Извиняться, в общем, было не за что. Он открыл рот, чтобы попытаться сгладить внезапно возникшую неловкость, но Саша уже поднялся, забирая с собой лежащий рядом телефон. – Отдыхай, – произнес он, отправляясь в свой номер, – завтра рано вставать. Дженсен невольно выдохнул, расслабляя напрягшиеся плечи, с силой провел рукой по лицу и решительно встал с дивана, направляясь в спальню. Выспаться действительно стоило. Однако, добравшись до постели, он долго не мог заснуть. Мысли о завтрашнем дне не давали расслабиться, пред глазами стояло бледное лицо Миши с темными кругами под глазами и выпачканными в крови прядями грязных волос. Ему даже на какой-то момент показалось, что он чувствует его, и мысль о том, что Миша сейчас фактически за несколько миль от него, в этом же городе, среди лесных зарослей, быть может, даже видимых с высоток зданий поблизости, каждый раз словно взрывала мозг. Он пытался заснуть вновь, мял в руках подушку, переворачивался с боку на бок, со спины на живот, но сон все не шел. Успокаивая себя тем, что это последняя ночь, когда он не будет видеть его, когда он не сможет еще постоянно держать его в поле зрения, он, наконец, уснул. Будильник прозвенел рано, как договаривались, они проснулись в пять. Дженсен умывался, глядя на свое отражение в зеркале, когда дверь в соседний номер приоткрылась. – Дженсен? – позвал Саша, – ты собрался? Тот вышел из ванной, кивая. – Я позвонил Мигелю, он приедет за нами через двадцать минут. К семи в лагерь подтянутся представители Комитета, – он посмотрел на экран телефона, прикинул что-то в уме, – если все пройдет хорошо, через несколько часов брат будет с нами. Дженсен поднял взгляд вверх и шумно выдохнул. Скорее бы! В дверь постучали, Дженсен открыл, приветствуя работника отеля с уже знакомой тележкой. В такое время? Он заметил, как Саша сунул в карман парня банкноту и коротко кивнул, указывая, куда поставить кофейник и блюдо с бутербродами. Черт подери, он позаботился об этом заранее, в такое время им бы никто не приносил завтрак в номер. Дженсен невольно улыбнулся сам себе, на мгновение отвлекаясь от тяжелых мыслей. Завтракали они опять друг напротив друга, то и дело поглядывая на часы. Казалось, время тянулось невозможно долго. Саша взял чашку кофе и подошел к окну. – Скажу тебе сейчас, – произнес он, не оборачиваясь, – будь готов к тому, что брат не узнает тебя. К тому, что он может быть, и скорее всего, будет неадекватен. Дженсен сжал челюсти до скрипа. – Я понимаю, – кивнул он. Саша сунул одну руку в карман, по-прежнему глядя в окно. – Он может испугаться тебя, или проявить агрессию, – продолжил Саша, – и в любом случае будет очень подавлен. Особенно, если они все же вняли моей просьбе не травить их этой дрянью. И с ним первое время нужно будет находиться постоянно рядом. Ни на минуту не оставлять его одного. Дженсен перевел на него встревоженный взгляд. – Ты боишься, что он захочет сбежать? – спросил он. Саша хмыкнул в ответ. – И это и не только. Басуко – та еще дрянь, в ней чего только не бывает. От ацетона до молотого кирпича. И действует она тоже крайне разнообразно. Я встречал в Комитете пострадавших. На что только работники не жаловались – и бессонница, и апатия, и раздражительность, и сонливость. Хотя после употребления человек не ощущает ни голода, ни усталости. Пока не закончится действие, а потом снова черная дыра и безысходность. Были и желающие покончить с собой. – Я останусь с ним в больнице, – кивнул Дженсен, – буду все время наблюдать за ним. – Мы будем там оба, – ответил Саша, – по очереди. Там есть дежурные врачи, но я не хочу, чтобы брата держали связанным или оставляли одного хотя бы на минуту. Телефон пискнул смской и он вновь посмотрел на экран. – Мигель здесь. Едем. Они вышли из отеля и сели в машину МККК, приветствуя Мигеля и мысленно настраиваясь на долгий тяжелый день. Под банком пришлось ждать долго, но ни один из них не пожалел, что выехал из отеля раньше – не терпелось как можно быстрее закончить с деньгами и ехать на встречу с Пако. В банк Саша отправился вместе с Дженсеном. Там тоже пришлось ждать, сначала в холле, потом в отдельном помещении, позже Дженсен ждал Сашу, поглядывая на часы и то и дело прохаживаясь по залу. Казалось, время тянется, как та змейка в компьютерных играх – каждая минута, как хвост, лепилась к предыдущей, тянулась за ней в ожидании следующей, не помещаясь на экране, подтягивая за собой длиннющий неповоротливый хвост. Наконец Саша вышел в сопровождении работников банка, продолжая что-то обсуждать по пути и согласно кивая в ответ на обращенные к нему слова мужчины в строгом деловом костюме. Он отдал Дженсену сумку с деньгами и отошел еще на несколько минут в соседнюю с залом комнату. Дженсен едва не подпрыгивал на месте от нетерпения. Наконец они вдвоем вышли из банка, присоединились к ожидающему их Мигелю и отправились в уже знакомый бар в Бронксе. Пако уже курил и ждал их на улице. – Скажи, что в этот раз мы поедем за ним на своей машине, – безапелляционно заявил Саша, – они в любом случае спрячут лагерь в другом месте, а нам забирать людей и потом Комитету присылать вертолет за трупом управляющего. Пусть показывает дорогу. Мигель перевел и тут же отпрянул на шаг назад, когда Пако со словами, которые без перевода были понятны, стал наседать на него. Дженсен дернулся в его сторону, становясь рядом с Мигелем, Саша тоже, всем видом выражая недовольство и готовность вступить если не в драку, то в хорошую перепалку, присоединился к ним. Они еще какое-то время играли с Сашей в гляделки, потом Пако зло сплюнул и, что-то еще произнеся в адрес Мигеля, развернулся и ушел к своей машине. – Что он еще хочет? – проследил за ним взглядом Дженсен. Все, ясное дело, были на взводе, любое противостояние вспыхивало конфликтом. – Чтобы мы оставили телефоны здесь. Боится, что лагерь заметут либо когда мы будем там, либо сразу после передачи пленных. Дженсен нахмурился. Любые поблажки в адрес повстанцев и работавших на них людей каждый из них воспринимал как личное оскорбление, но сейчас он был готов отказаться от чего угодно за возможность вытащить Мишу из лагеря. Они отдали телефоны напарнику Пако и последовали за его машиной в сторону лесов за границами Боготы. Дорога была ужасной, машину то и дело качало из стороны в сторону, подкидывало и подбрасывало на ухабах, но никто не жаловался на это. Все молчали в ожидании главного момента. К лагерю они подъехали, когда солнце уже вовсю припекало, и воздух становился раскаленным и плотным от жары. Им было приказано ждать на том же месте у входа в лагерь, между густыми кустами и деревьями, Пако со своими людьми отправился к одной и палаток. Дженсен на полном серьезе боялся не выдержать напряжения, прорваться сквозь ряды боевиков, направляясь к клетке. Каждая секунда казалась вечностью. Один из боевиков приблизился и сделал знак им следовать за ним. Они прошли к небольшой площадке, где, видимо, раньше стояла одна из палаток, и остановились по знаку своего провожатого. Отсюда была видна клетка, но пленников видно не было. Несколько человек с автоматами, чьи лица были закрыты оранжево-черными платками, стали перед ними на небольшом расстоянии, не позволяя двинуться дальше. Слова, брошенные в их адрес, Мигель перевел как «Стойте здесь, ни шагу дальше». Они простояли так, не сводя глаз с клетки, пока Пако не вышел с парой человек в камуфляже. Те не пошли дальше, остановившись у палатки, и стояли, смотря на них и переговариваясь вполголоса. Дженсен пытался разглядеть силуэт Миши в том месте, где он видел его вчера. Наконец один из боевиков снял замок с двери клетки и сделал знак пленникам выходить. На площадке появились Филипп и один из заключенных журналистов, за ним второй и последним – Миша. Дженсен весь подался вперед, пытаясь рассмотреть его, оценить его состояние, быть может, дать понять, что они с Сашей здесь. Руки всех четверых были стянуты наручниками за спиной, охранники выводили их по одному, толкая на колени в траву и прижимая ладонью на плечо. Миша выглядел бледным, осунувшимся и едва державшимся на ногах, но все же адекватным. Все трое, стоявшие на площадке и наблюдавшие за происходящим, не своиди с него глаз. Повстанцы переговаривались между собой, толкали их в спину и поторапливали, заставляя стоять ровно, с широко расставленными ногами. То, что случилось в следующие несколько минут, произошло так быстро, что казалось нереальным. Филипп обернулся и плюнул на ботинок одного из повстанцев, тот среагировал мгновенно, с размаху опуская приклад автомата ему между лопаток. Послышались окрики, Филипп завалился на бок, и к нему тут же подскочил Миша, которого другой боевик быстро вернул на место увесистым ударом по лицу – резко, наотмашь. Миша тут же вскочил, как пружиной подброшенный, бросаясь на него снова. Блядь! Боевик сбил его с ног и повалил в траву ничком, толкая сапогом в спину и приставляя дуло автомата к затылку. Да блядь же! Дженсен рванулся вперед, к ним, но Саша успел поймать его в кольцо рук, жарко шепча на ухо: – Тихо, тихо! Он не тронет его! У нас выкуп, забыл? Он его не тронет! Саша при этом дышал так же сбито и резко, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд был безотрывно направлен на брата. Только когда спустя пару минут Миша, которому боевик что-то прокричал на испанском, перестал дергаться, тот убрал автомат и позволил ему встать. А Саша опустил руки, отпуская Дженсена и с трудом выдыхая весь воздух из груди. К ним направился один из боевиков, подошел и знаком указал, чтобы ему отдали сумку с деньгами, но Саша отрицательно покачал головой. – Брата – сюда, тогда получите деньги, – так же жестами показал он. Боевик повторил требование громче. Саша вскинул подбородок, склони голову к плечу и нагло уставился на него. – Брата и пленников в машину, тогда – деньги, – сказал он. Глаза над краем оранжево-черного платка сверлили его тяжелым взглядом, но тот не опускал своего в ответ, глядя на боевика в упор, не мигая. Наконец, солдат резко развернулся, подошел к стоявшим возле палатки людям в камуфляже и что-то сказал вполголоса, указывая то на них, то на пленников. Мужчины в форме принялись переговариваться между собой.