Разлетаясь...

Я подорвался, на ходу напяливая на себя первые попавшиеся шмотки трясущимися руками и шаря в темноте по полочке в поисках запасных ключей. Наконец, наощупь узнавая связку, я вылетел из комнаты, на ходу предупреждая, что вряд ли сегодня вернусь. Внутри бушевал пожар: я материл себя последними словами, страшась даже представить, что могло произойти. Стало совсем не важным то, что я узнал несколько дней назад. Да что там? Я сейчас был готов отдать себя на растерзание и вытерпеть любую боль ради того, чтобы с ним всё было в порядке. Я был бы счастлив застать его в компрометирующей позе на ком угодно, лишь бы живого и невредимого. Ни слова не сказал бы. Но чем больше думал, тем больше понимал, что всё не так. Он не изменил бы. Я просто убеждал себя в этих бредовых мыслях для успокоения совести. Мысль, что на такси было бы быстрее, пришла в голову ровно в тот момент, когда рядом притормозила машина Пи’Джейна, а до этого я пролетел пешком уже два квартала, сам того не осознавая, на чистом адреналине. Без лишних телодвижений я запрыгнул в авто, мысленно подгоняя его водителя, но не в силах произнести ни слова вслух. Сердце бешено стучало, а в голове билась одна мысль: «Только бы успеть…» Кондоминиум встретил нас черными провалами окон в квартире моего Синга. Мы с Пи’Джейном вылетели из машины и наперегонки рванули по направлению к фойе, но он быстро отстал. Мелькающие перед глазами ступеньки и почти родная дверь. По привычке палец вдавливает кнопку звонка, и тишина за дверью на несколько секунд разрывается незатейливой мелодией. Молчание. Трясущиеся руки и холодный липкий пот вдоль позвоночника. Тихий щелчок проворачиваемого в замке ключа. Тусклый свет бра разбавляет темноту узкого коридорчика. Неуверенные из-за слабеющих коленей шаги внутрь. В уборной пусто. В спальне — тоже. Зубы выбивают чечетку, а сердце срывается на какой-то совсем запредельный рваный ритм, почти вылетая из груди. Гостиная — без результатов. Кухня. От звуков хриплого, но до боли родного голоса накатывает невероятное облегчение, и слёзы двумя дорожками стартуют вниз по щекам, почти обжигая кожу. — Топаешь как стадо слонов, Нонг’… Я рывком преодолеваю разделяющее нас расстояние, падаю на колени, обхватывая и до боли сжимая в объятиях успевшего встать с диванчика Пи’Сингто, утыкаюсь в скрытый легкой тканью живот и рыдаю в голос, выплескивая все пережитые за эти дни потрясения и ощущая ласковые пальцы, успокаивающе скользящие по голове. Именно в таком виде нас и находит Пи’Джейн, с надсадными хрипами влетающий в комнату. Вспыхивает верхний свет, и для меня становится очевидна вся плачевность состояния моего Пи’: осунувшееся лицо с ещё более остро, чем обычно, выделяющимися скулами; красные от полопавшихся сосудов белки заслезившихся от яркого раздражителя глаз с глубокими черными тенями вокруг; небрежная щетина, которую он никогда раньше себе не позволял; еще сильнее похудевшее за эти дни тело; глубже прорезавшиеся мимические морщинки, особо ярко заметные в уголках обкусанных до крови губ — Сингто за неделю стал тенью самого себя, и в его состоянии виноват был я. От этого осознания всё внутри сжималось от боли и злости на свою слабохарактерность. Губы снова дрожали, но я сдерживался из последних сил перед посторонним свидетелем. Пи’Джейн подошел ближе к Сингу, не обращая на меня внимания, пристально разглядывая того на предмет не замеченных сразу повреждений. Убедившись, что таковых не наблюдается, он облегченно выдохнул и вдруг, коротко размахнувшись, впечатал ладонь в щеку своего Нонга’. Звон от пощечины ещё висел в воздухе, когда менеджер развернулся и медленно побрёл к выходу, оставляя нас снова наедине.