Я эти слова уже слышал

Ванечка, на самом-то деле, никогда не боялся связаться с плохой компанией. Более того: ходил слух, что он сам ее когда-то и создал. Брехня, конечно, лютая, Ванечка хоть и с детства был острым на язык, но всегда по большей части дружелюбным. Да даже его лучший друг, Слава, мухи не обидит, если только эта муха не будет наезжать на дорогих ему друзей. Ваня не любил драться, предпочитая донимать человека словесно, благо, словарный запас и неиссякаемый поток сарказма отлично помогал ему в этом. О таких как он всегда говорили: навыебываешься, попадешь в какую-нибудь задницу со своим языком. Ваня предполагал, что когда-нибудь так оно и будет, но предпочитал не думать о плохом. А потом он познакомился с Рудбоем. И где-то в этот момент его жизнь, перевернувшись с ног на голову резко пошла по пизде. Летящей, блядь, походкой. Рудбой был вполне себе приятным парнем, хорошим собеседником, и отличным любовником. Секс с ним напоминал Ванечке американские горки, за той разницей, что от них так сильно не укачивало. Рудбой, если подумать, был идеальным. Но было в нем одно «но». Охра. Блядский, блядский Охра. Пугающее чудовище, которое жило внутри него. Сначала Ванечка не верил в это. Он думал, что это лишь образ, попытка сделать себя загадочнее. Но то, как менялся голос Рудбоя, как менялось его поведение, мимика и жесты — говорили сами за себя. Впору было вызывать священника, настолько ненормальной была эта хуйня. Охра мог прийти в любой момент, вне зависимости от ситуации. Они могли просто завтракать, ведя будничную беседу, как вдруг, словно по щелчку, Рудбой откидывал голову, и все. Ванечке в этот момент лучше всего было сбегать на космической скорости. Охра был злым. Грубым. Жестоким. Он до одури пугал Ваню. Пугал настолько, что он без дрожи не мог смотреть на клыкастую маску. И почему-то никто его страха не понимал. Рудбой говорил, что с этим можно было жить, ну, да, стремная хуйня, но на той же сцене он чувствовал себя увереннее благодаря его поддержке, да и потом, Охра же также любил Ванечку. Только своими методами. Ваня до сих пор с дрожью вспоминал, как Охра его чуть не придушил. От большой любви, наверное. Мирон считал, что да, это все, конечно, не здорово, но и не повод чтобы предпринимать какие-то радикальные меры. Конечно, думал Ваня, ты-то чаще видишь Рудбоя, нежели Охру, чего тебе переживать. Славе это все казалось ненормальным, но единственное, что он мог предложить — послать Рудбоя с его монстром к такой-то матери. Этого Ваня сделать не мог. Он слишком сильно любил Рудбоя. Запредельно. *** — У тебя лицо невинной жертвы, — плавясь от высокой температуры, сказал однажды Ванечка. — Но немного есть от палача. И этот палач рано или поздно убьет меня. Я тебе отвечаю. И тебя. И нас. А мы не против будем. Садо-мазо, типа. Рудбой лишь смеялся, наполняя шприц лекарством, поправляя стерильную маску. Он тогда вообще от Ванечки не отходил, хоть тот и угрожал его заразить. — У тебя бред, — заметил он, ставя укол. Ваня поморщился, потирая бедро, стараясь не смотреть на Рудбоя, который, сука такая, нарисовал клыки на белой маске. Напоминание, что Охра бдит, блядь. — А я, наверное, выгляжу как труп твоей собачки, которую насиловал фашист. — Ванечка, — вздохнул Рудбой, укутывая его. — Скоро станет полегче, потерпи. Ваня знал, что легче не будет. Он знал, что когда он окончательно выздоровеет, Охра вернется, и напомнит о каждом сказанном слове. Ваня знал, что все это никогда не закончится. *** Рудбой во всем был везунчиком. Ему достались замечательные друзья. Ему достался Ванечка, как бы скромно он о себе не думал, но он правда был замечательным. Рудбою достался замечательный Гриша, который рано или поздно, но прекратит жрать его ноги. А еще Рудбою досталось диссоциативное расстройство личности. И что с этим делать — Ваня не знал. Он лишь надеялся, что когда-нибудь, борьба двух «я» в Рудбое завершится. Нужно было просто дождаться победителя. И этого вот Ваня боялся больше всего. *** Ванечка никогда не боялся связаться с плохой компанией. Он боялся из нее не вырваться.