Панихида по адекватности

К счастью, или не совсем, живёт Федя далеко не один — снимает трёшку с пресловутыми Славой, Ваней и Гришенькой. Последний, правда, ежемесячно за себя хозяйке квартиры не платит, и список бытовых дел успешно игнорирует, ну, котяра же, что с него станется. Правда, этот самый котяра самым первым бежит к входной к двери, топоча маленькими лапками по протёртому линолеуму, когда слышит настойчиво-надоедливый звонок; и мяучит откуда-то снизу то ли испуганно, то ли недовольно — ни Славе, ни Ване не до него как-то махом становится, стоит Феде только улыбнуться им из светлой парадной. — Ебать, живой, — констатирует Ваня, обхватывая Федю поперёк спины и утыкаясь ему носом куда-то в грудь, куда роста хватает, когда тот едва ли успевает переступить порог и закрыть за собой дверь. Федя дёргается нелепо, когда Ваня рукой случайно по саднящему боку проезжается, но стискивает его в ответ, словно бы с год не виделись, — ахуеть. Слава тупо молчит, смотря как-то с недоверием и в то же время с детским даже восторгом, а потом тоже позволяет себе потискать Игнатьева как в последний раз. — А мы просыпаемся — тебя нет. Идём в этот дом злоебучий — тебя нет, — скороговоркой говорит Ваня, пока они всей толпой вваливаются в маленькую кухонку, — мы всё переворошили, ну, кроме подвала, видимо, или что за дыра там такая в полу была, а тебя нигде нет. Забрали вещи, хули, — он мечется по кухонке, ставя греться электрический чайник, — закинули их в твою комнату, если что, вместе с книгой — прочитай обязательно, она такая ахуититетельная, я тебе отвечаю, ты просто ёбнешься. Жрать будешь? — Федя кивает — со всеми его утренними приключениями он и не замечает, как внутри всё перекручивает от голода. Ваня гремит крышками от кастрюлей, хозяюшка заботливая, накладывает всем троим и поочерёдно отправляет греться в микроволновку. Гришенька крутится под ногами, позволяет Феде потрепать себя за ухом, но мгновенно отвлекается на хлюпнувший в его мисочку корм, — ну бля, вот, короче, подумали, что скатаемся домой со Славяном, соберёмся по-нормальному, ещё ребят возьмём и поедем тебя искать, а то хуёво такого цыганчока терять. Я тебе смс-ку настрочил, думал, увидишь если что и через лес домой не ломанёшься в одиночку, тут же далеко. А ты сам как-то… Федя смущённо улыбается, губу закусывает от приятного чувства, что о нём переживали. — А ты где был? И как вообще? — подал голос Слава, выпинывая острой коленкой из-под стола табуретку для Вани, — рассказывай, — сказал таким тоном, словно бы они с девчонками посплетничать про ухажёров собрались, а не мистическо-логическое появление Фёдора Игнатьева в собственной квартире прояснить. — Ну, — Федя заминается, не зная, честно, стоит ли всю правду на блюдечке с паранормальной каёмочкой выкладывать, или же слукавить и нафантазировать чего правдоподобного и не вызывающего вопросов. С одной стороны, хорошие друзья, хоть в огонь, хоть в воду, да и в чудищ верят — доказательств не надо; но с другой… не хотелось Виктора палить с потрохами. И дело тут даже не в возможной докопчивости этих двоих — вполне могут увязаться за Федей с желанием самим поглядеть на монстров подземных, а Виктор ещё двоих помешанных на ужастиках долбоёбов вряд ли потерпит, он и Игнатьева-то с трудом, кажется, прямо в том подвале не придушил, а тут. Федя ясно понимает, невероятно, за такой небольшой промежуток времени, что для Виктора вся эта тема с монстрами настолько личная и сокровенная, что трепаться о ней направо и налево — значит гордо принять звание мудака — Да я провалился как раз в эту самую дыру, — пожимает плечами Федя, принимаясь уплетать макароны из брякнувшей перед ним тарелки, — ну, вырубился до утра, пошуровал к дороге, поймал машину. Спасибо на том, не перевелось ещё у нас добрых людей, — честно рассказывает он, — но вот рюкзак вы зря забрали, там всё-таки и телефон, и деньги какие-никакие, я даже чувака не смог отблагодарить материально. Слава давится слюной, подавляя желание пошутить про оральные ласки. — Ну и, в общем-то, всё, — не обращая на него внимания говорит Игнатьев и смотрит на Ваню — тот всё ещё кажется более адекватным и вменяемым в их нелепом трио. — А… чудовища? — находится Светло, поднимая на руки ластящегося к нему Гришеньку, — вообще нихуя не было? — А хуй его знает, — отмахивается Федя, — я же попёрся узнавать посреди ночи, когда стемнело уже совсем, кто там шуршит под лестницей, ну и наебнулся. Но, раз сейчас живой, значит просто мыши. — А откуда мы можем быть в этом уверены? — вклинивается-таки Слава, подаваясь вперёд, — может, в тебя вселился демон и ты по ночам в своей комнате будешь пить кровь девственниц, вместо того, чтобы трахаться как нормальный человек. Или тебя съели и приняли твою форму, твои повадки и всё остальное, чтобы затуманить наше сознание, а потом сожрать же нас в самый подходящий момент? А, Федечка? — Гриша бы отреагировал на меня как на чужого, — беззлобно фыркает Федя, опуская пустую тарелку в раковину и красноречиво намекая, что посуду мыть не собирается, — я это, я, не парься. Федя понимает, как сильно у него болит всё тело и как сильно он хочет спать только когда опускается на кровать, ложась, но не отрывая ступней от пола. Предварительно он роется в рюкзаке, выуживая оттуда телефон, намереваясь написать Виктору прямо сейчас, сразу, чтобы не забыть потом. Хотя, такое забудешь. У Феди фантазия просто бурлит и ожидание встречи перетекает в дикий мандраж, который перетерпеть и усмирить до невозможного сложно. «Вить, привет. Это Федя. Свободен для тебя в любое время, так что пиши.» И ему даже не кажется, что звучит это как-то двусмысленно, он просто надеется, что Виктор его не обманывает и пишет номер (может, и не свой даже), не на отъебись, потому что оставлять эту ситуацию вот так вот, с кучей безответных вопросов, совершенно не хочется; а адреса Виктора Федя даже не знает — ни название улицы не углядел, ни визуально даже сориентироваться не сможет, где и как. Обидно. Федя находит в себе силы доползти до душа — он знатно взмок и извалялся в древней, как сам дом, пыли, и оставаться в таком виде как минимум неприятно. Федя закидывает джинсы и рубашку в стирку, а с футболкой приходится горестно прощаться — если кровь ещё отстиралась бы, рваные дыры, даже заштопав, смотрелись бы так себе. Аккуратно залатанный бок тоже приходится освобождать от бинтов, морщась от неприятных ощущений и мыслей, что ни самостоятельно, ни прибегнув к помощи Славы или Вани, Федя себя также забинтовать не сможет. Ну, как получится тогда. Когда Федя возвращается из душа в одних спортивных штанах и ёжась от резкой перемены температур, на дисплее телефона высвечивается сообщение с незнакомого номера: «Понял. К вечеру планы устаканятся и я напишу тебе точные дату, время и место.» Федя не помнит, когда последний раз искренне радовался таким простецким сообщениям. По расслабленному телу растекается тепло, а тяжесть в голове Федя упорно игнорирует, пытаясь читать, но всё равно скоро забивает на это дело, завернувшись в одеяло и уснув до самого вечера наконец-то на удобной кровати, а не на жёстком полу. На следующее утро Федя подрывается ни свет, ни заря, не выспавшийся, злой на собственную впечатлительность, но донельзя счастливый. Виктор и правда скидывает ближе к ночи и место, и время; сказал, что после обеда неотложные дела и неплохо было бы встретиться пораньше, чтобы всё успеть и никого не подставлять. Федя просто написал «Согласен» и, не имея никакого желания занять себя чем-то, скроллил чертоги интернета, по-подростковому нелепо усевшись на подоконник. Под утро его сморило и мысль, что пара часиков — тоже время свалила Федю на нерасправленную кровать. Голова тяжёлая, соображает с трудом даже когда Федя вываливается на улицу, в меру растрёпанный, но готовый, кажется, прямо сейчас на другой конец галактики лететь, лишь бы докопаться до правды. Виктор, кажется, подбирал всё для него: двадцать минут пешочком, срезая через дворы и полузаброшенный парк, Федя выходит на оживлённую широкую улицу, примечает ярко-красную вывеску с огромной жёлтой «М» и, едва не срываясь на бег, устремляется туда. Потуги быть пунктуальным хотя и имеют подсознательно положительный характер, сейчас приводят Федю к едва ли не сорока минутам гордого одиночества за столиком у окна со стаканчиком глясе; есть не хотелось — Игнатьев на скорую руку сготовил себе блинчики, разбудив своей вознёй всех обитателей квартиры. Виктор появляется минута в минуту — грузно опускается на диванчик напротив Феди, дружелюбно, но несколько отстранённо улыбаясь, и протягивает руку для рукопожатия. — Привет, — Федя елозит и пододвигается ближе, грудью упираясь в столешницу, но тут же отъезжает назад, боясь показаться слишком любопытным. — Доброе утро. Не рано для тебя? — с насмешкой интересуется Виктор и пальцами касается своего виска. — Нет, самое то, всё чудесно, — на выдохе выпаливает Федя, стараясь не смутиться, пока вытирает тыльной стороной ладони остатки муки со своего лица. Докатился. — Смотри, какая штука, — после небольшой паузы начинает Виктор, — я не собираюсь устраивать тебе здесь лекции со всеми доводами и доказательствами, поэтому предлагаю провести наш диалог в форме вопроса-ответа. Ты задаёшь, я отвечаю, а ты не перебиваешь. Ты говоришь, что усёк, задаёшь следующий вопрос, я отвечаю. — Океюшки, — кивает Федя, — и до скольки ты свободен? — Часа два у меня есть, не переживай, — Федя прямо своё самолюбие тешит — ну, приятно же, когда твоему любопытству аж два часа посвятить решили, хотя, тут и получаса много было бы. — Что за тварь вылезла из той норы и почему эта нора исчезла на утро? — с готовностью интересуется Федя и шумно вдыхает, готовясь быть посвящённым во все тайны мира. — Давай по порядку. Поверишь, или нет — под человеческим миром… — Вот давай тогда тоже сразу договоримся, — прерывает его Федя, — без вот этих поверишь-не поверишь. Я бы сюда не припёрся, если б не верил, и если бы я тварь ту не видел, ещё были бы сомнения. — Федя, блять! Отстань ты уже от той твари, ей, бедняжке, и так досталось, а ты о ней ещё и болтаешь без умолку — она же от икоты подохнет. И не перебивай меня, — Виктор укоризненно оглядывает Федю, пока тот, отхлёбывая кофе, усиленно пытается представить икающее чудовище, — под землёй существует мир, идентичный нашему — в плане смены времён года, природных катаклизмов, законов и порядков, но живут там, как ты уже понял, не люди, а вот такие вот перекорёженные твари. И вопреки своему дикому виду — большинство из них очень даже дружелюбные и неопасные для человеческого общества, просто любопытные донельзя, как ты, — Виктор делает небольшую паузу, в наглую отпивая чужой, уже подостывший кофе, и продолжает, — эта нора — своеобразная связь между нашим миром и их. Я думаю, таких сотни по всему миру, но все они очень хорошо скрыты и замаскированы под банальные провалы в земле. Я хуй знает, как они это делают, но спуститься туда можно только с наступлением сумерек — днём ты будешь рыться там, пока не упрёшься в тупик. Когда вокруг определённой норы становится слишком оживлённо, или к ней начинают привлекать огромное внимание, мешая монстрам без особых усилий вылезать оттуда в наш мир, нора, ну, грубо говоря, переезжает в другое место, ещё более скрытое. У Феди вид глубоко поражённого человека, которому только что, и правда, рассказали все тревожащие человечество на протяжении тысяч лет тайны, и сказать что-то вразумительное, у него просто не хватает сил. Виктор без зазрения совести допивает кофе, ожидая дальнейших вопросов. — Ты вот сейчас просто мой мир с ног на голову перевернул и башней об стенку ёбнул, — негромко говорит Федя, пытаясь уложить у себя в голове всё сказанное, — хорошо, я понял. А откуда они взялись, ну, монстры вот эти вот? — А чёрт их знает. Явно есть какая-то история, не из воздуха же появились. Это нужно либо совсем в архивы лезть, до которых хуй доберёшься, либо, наверное, найдётся что-то интересное по этому поводу, если в их мир спуститься, — Виктор даже как-то расслабляется, если честно. Федя выглядит до безумия заинтересованным и поражённым, ведёт себя адекватно в плане верю-не верю и не ставит в неловкие положения. Потом, возможно, и сочтёт за сумасшедшего мужика, который сам головой не хило приложился, а сейчас, ну, сейчас Игнатьев ему заведомо льстит. — Хорошо, я понял, — кивает Федя, но тут же продолжает, глотая слова, — а откуда ты знаешь, что они в большинстве своём дружелюбные? Ну, типа, в фильмах они всегда все не прочь человечинкой поживиться. — А ты больше фильмам верь. Тебе интересно было бы смотреть полтора часа на то, как чудовище боится шага из лесной чащи сделать? Зрителям же экшена подавай, мясорубки, основанной на животных инстинктах, — Виктор лениво мнёт уголок салфетки, — это нормально, в плане зрелищ, но не в случае с этими тварями. Они далеко не глупые и в большинстве своём не ставят перед собой целью пережрать всех вокруг, — он замолкает на мгновение, встречаясь взглядом с Федей, — ну, а уверен я в их дружелюбии, потому что парюсь с этой хуйнёй уже больше трёх месяцев — то есть, ну, материал какой-никакой собираю, катаюсь по близлежащим городам, ночую периодически в сомнительных местах. — Типа, хочешь массовой культуре доказать, что монстры существуют? — Федя сдвигает брови к переносице, будто вспоминая что-то, и сжимает переносицу. — Честно, тут не знаю, — пожимает плечами Виктор, — меня самого это интересует до дрожи в коленках, и вот так вот серьёзно о продвижении этого в дальнейшем я не задумывался. Пусть идёт своим чередом, мне всё равно вон теперь снова хуй пойми сколько времени потратить придётся на то, чтоб новую нору отыскать. — Прости, — Виктор только рукой машет, проехали, мол, — совсем никаких предположений, где может быть? — интересуется Федя. — Не-а. Да ничего, не парься, найдусь. — А откуда ты узнал вообще об этих монстрах впервые? — Федя всё ещё чувствует свою вину и порывается как можно скорее увести тему в другое русло, ну, относительно хотя бы. — Да на выезде по работе, подслушал, честно признаюсь, обрывки фраз, а потом уже выпытал всю суть. — Выпытал? — Федя вскидывает брови и убирает локти со стола, выпрямляясь. — Ну, образно говоря. Я же не маньяк какой, ей-Богу, придумал ещё, — фыркает Виктор, — ну и вот, потом пошло поехало, хотя мне это всё как легенду преподнесли, в которую верить, а уж тем более проверять — себе дороже. Оба замолкают. Виктор совсем расслабляется, думает, что с Федей приятно общаться, даже в таком вот формате пресс-конференции, и отпускать в дальнейшем даже как-то и не хочется его — мозги разгружаются на раз два и все проблемы повседневные на второй план мигом отлетают. Но навязываться не хотелось — его проблемы, что Федина излишне детская наивность вкупе с харизмой так цепляют за живое. Игнатьев, в отличие от него, на подобную тему вообще не парился — пережёвывал новую информацию с видом знатока и, кажется, погружался в себя с каждым мгновением всё глубже. Виктору даже в какой-то момент казаться начало, что уйди он сейчас отсюда — Федя и не заметит даже. — Ну что, — Виктор негромко хлопает ладонью по столу, — это всё, что тебя интересовало? — А? — Федя глядит исподлобья, виновато как-то, явно неуверенный в своих дальнейших словах, — нет, стой. А кем ты работаешь? — Учился на менеджера по продажам, а в итоге разъезжаю по близлежащим городам и чищу дома от всякой мелкой нечисти уже порядка нескольких лет. В большинстве своём, конечно, люди сами выдумывают себе паранормальщину, но иногда правда попадаются забавные и жуткие ребята, — спокойно рассказывает Виктор, глядя за окно и не замечая, как загораются азартом зелёные глаза его собеседника. — И встречу со мной на первую половину дня назначил, потому что тебе нужно куда-то ехать и с кем-то разбираться? — осторожно продолжает гнуть свою линию Федя, боясь, как бы Виктор не догадался о его намерениях заранее и не послал в пешее эротическое. — Ну да, а… блять. Они мгновение смотрят глаза в глаза, а когда Виктор порывается встать, Федя хватает его за запястье и чуть тянет на себя. — Вить. — Федя, нет. — Вить, пожалуйста, я очень хочу. — Я не возьму тебя с собой, не упрашивай даже, — Виктор отрицательно мотает головой и пытается выглядеть серьёзно-угрожающе-впечатляюще, но Федя напротив него слишком схож с брошенным щеночком — прижатых ушей не хватает и неистово бьющего из стороны в сторону хвоста, — во-первых, это не развлечение, и я никогда не знаю, как могут развиться события в дальнейшем. Во-вторых, я не собираюсь брать на себя ответственность за твою жизнь. И в-третьих, нахуй ты мне там сдался, опять своё любопытство тешить? — Ну Вить, — Федя закусывает пухлую нижнюю губу и совсем врезается грудью в столешницу, придвигаясь, насколько позволяет расположение мебели, — ну возьми меня с собой, я не буду мешаться, постою в сторонке, посмотрю, поохуеваю, да всё нормально будет, я никуда лезть не буду, честно. Это же так круто, блять, я очень хочу посмотреть. — А если там всё напридумали и никаких полтергейстов не будет? — начинает сдаваться Виктор, понимая, что так просто от этого парня не отделается. — Ну, в следующий раз точно будут! — едва ли не сияя, отвечает Федя, подрываясь с места, — идём скорее. — Федя! Осознаёт все минусы спонтанной поездки чёрт пойми куда Федя только когда они уже выезжают из города. Первичное возбуждение спадает на нет, и волнение накрывает с головой, что, всё равно, мешает трезво смотреть на ситуацию в целом и хоть как-то смотреть на всё адекватно, а не сквозь линзы уже даже не юношеского долбоебизма. Но Виктора это, кажется, только забавит. — Даже не спросишь, куда мы едем? — интересуется он, набирая скорость на пустующей практически дороге, когда за окном проносятся многочисленные таблички, что они покинули-таки город. — А нахуя? — косит под дурачка Федя, пытаясь подмять ситуацию под себя и создать впечатление, что сейчас совсем не жалеет о том, что так сорвался катить мракобесничать с, по сути-то, совершенно незнакомым ему человеком. Виктору хочется подъебать, мол, заверну сейчас в пролесок неезжанный, изнасилую и кину на милу душеньку, не боишься, храбрец выискался; но он только кривит насмешливую, но беззлобную улыбку, никак не ожидая следующих Фединых слов, — я как-то успел к тебе доверием проникнуться. Ну, бля, не каждый день мне спасают жизнь, везут домой, а когда я прихожу в себя так учтиво возят по всем нужным местам. Спасибо, кстати, пиздец тебе благодарен за это. — Перегнул, — улыбка с губ не сходит, но смягчается как-то слишком уж заметно. В этот раз смена эмоций от Фединых глаз не ускользает, — не за что. — А мы куда? — Игнатьев безучастно скроллит новостную ленту, сетуя на паршивый интернет, пялится в окно парочку минут, также скучающе, и в итоге решает, что разговор всё-таки самый лучший вариант развлечения на данный момент. Оставалось надеяться только, что Виктор не считает иначе. — Мы к нерадивой семейке, у которой уже дня четыре как по всему дому что-то хлопает, что-то топает, периодически хрюкает из темноты и короче жить спокойно мешает, — Виктор плечами жмёт и таким тоном говорит, будто для него это обыденность. А, точно, — вообще хуйня, на самом деле. Я не удивлюсь, если ребёнок их по фану довызывался какого-нибудь духа умершей прапрабабушки, а в итоге бонусом получил очередную мелкую пакость, которая и прижилась в доме. А что, считай, удобно — посёлок-то этот хоть и весь такой дорогущий, элитный, дома-то просто старые перестроены, где-то вообще тупо отреставрированы. Живи — не хочу. Я уверен даже, что про парочку из них точно среди местных слухи ходят про каких-нибудь беззлобных тоскующих призраков. Федя, слушая всё также внимательно и с интересом молодого практиканта на горячо любимой должности, представляет всё себе во всех подробностях, красочно и с преувеличениями даже — фантазией-то не обделён. — Бля, и вот не страшно же тебе, — выдаёт вдруг он, — один катаешься, разбираешься во всех этих штучках. Типа, ну, это же вроде как неизвестная человечеству хуйня, а неизвестное всегда пугает, а ты один, и ладно там поизгонять какого-нибудь духа, наверное, пойму ещё, хотя это тоже капец страшно, но всё-таки с монстрами и с их миром под землёй. Неужели не страшно было в том подвале околачиваться? Одному, в темноте, в сырости, — у Феди даже холодок по спине пробегает, когда он представляет не Виктора даже, себя на его месте в ту ночь, — а если б та тварь оказалась не дружелюбной, как ты предполагал, а тем исключением, что на людей бросается? Виктор только смеётся, отвечает что-то уклончиво, мол, страшно-то оно страшно, но сам понимаешь, любопытство — двигатель прогресса, и докопаться до истины сейчас прямо важно. Для самого себя в первую очередь. Тему эту они развивать больше не собираются, болтают обо всём подряд: от подскочивших цен и некомпетентном правительстве, до любимой музыки и желании Виктора обновить плейлист в машине, а то наскучил. Не всегда же ему музыку будут Федины вопросы заменять, нужна достойная альтернатива. Хотя, такую бы ещё поискать. На въезде в посёлок Виктор притормаживает, звонит кому-то и угукает с серьёзным видом, в последствии очень быстро находя нужный дом — будто бы не в первый раз сюда приезжает. У двухэтажного, обнесённого сайдингом персикового цвета домика не самых больших размеров — относительно окружающих построек, конечно, словно бы сойдя со старинной картины по композиции, но перерисованной на современный лад по окружению, стоят четыре длинные фигуры; как понимает Федя: отец, мать и двое детей. — Можешь поболтать с ними и поразвлекать, пока я буду разбираться с поселившейся у них хернёй, не повредит, знаешь, они хоть лезть не будут, — Виктор паркуется на свободное место, в момент становясь донельзя серьёзным, угрюмым даже и недружелюбным на вид, хотя вот, и пяти минут не прошло с момента, как он тихо смеялся над очередной Фединой шуткой, — и да, если замёрзнешь, твоя толстовка на заднем сидении. Ты забыл её у меня в прошлый раз, а тут природа, ну, сам понимаешь, прохладнее. Федя искренне не понимает, как ему на всё это реагировать, поэтому кивает только, и выходит из машины вслед за Виктором. Длинный — длиннее даже Феди, а таких поискать ещё надо, — худощавый мужчина с орлиным носом и глубоко посаженными белёсыми глазками жмёт им по очереди руки, переводит взгляд с одного на другого и играет желваками, не зная, с чего начать разговор. — Ну что, — вздыхает Виктор, — покажете, где в основном всё это дело проявляется? И, можно попросить вас рассказать всё с самого начала и поподробнее? Мужчина прочищает горло и предлагает пройти в дом, чтобы на улице не стоять, проводит в обширную и светлую столовую, успевая рассказывать Виктору обо всех странных и необъяснимых событиях, произошедших за последние четыре дня, вставлять собственные комментарии по этому поводу и периодически недобро коситься на детей — двух мальчишек не старше тринадцати лет. — Всё в основном на втором этаже происходит: ночью шаги по коридору туда и обратно, от спальни до спальни, иногда стучат к нам в дверь, иногда скребутся, если подойти и прислушаться — как будто снизу, в щель между дверью и полом кто-то то ли ворчит, то ли хрюкает. А если на шаги выйти — никого. Один раз только в ванную дверь захлопнулась с силой, — мужчина устало трёт глаза, прерываясь. У всей семейки не выспавшийся и уставший вид — чудо потустороннее явно не позволяет расслабиться и отдохнуть как следует, — иногда свет в ванной мелькает, вода сама по себе включается. Пару раз на первый этаж переходило — люстра шаталась и, вот, стулья переворачивались. — Можете предположить хотя бы, откуда оно могло взяться? — скучающе спрашивает Виктор. — Да что предполагать-то? — в мгновение взвивается мужчина, грозно косясь на мальчишек, — мы в город с женой поехали, а эти решили компанией с друзьями собраться, ну, нормально оно для молодёжи, так один из шкетов притащил эту доску с собой, никак запомнить не могу, как называется, ну они и решили интереса ради вызвать «кого-нибудь безобидного», — передразнивает он на последних словах. — Понятно, — Виктор выразительно смотрит на опешившего Федю, встаёт из-за стола, учтиво задвигая стул, — хорошо, я понял. У вас есть подвал? — Как без этого, — удивляется мужчина и тоже встаёт. — Покажете, где он? — мужчина кивает, — тогда, я, наверное, попрошу вас выйти всех на улицу, так, на всякий случай, и не заходить, пока я не позову. Не переживайте, не украду ничего, а чтоб спокойнее было — оставляю вам Федю в залог, — Игнатьев обиженно поджимает губы, понимая, что никаких полтергейстов ему такими темпами не углядеть, но послушно выходит на улицу вместе со всеми. Виктор салютует и легко поднимается на второй этаж, скрываясь за поворотом. Феде искренне неловко и некомфортно под пронизывающими-выжидающими взглядами двух пар глаз, дети ещё ладно, стоят в сторонке, перешёптываются и изредка бросают взгляды на входную дверь и окна второго этажа. Федя поджимает губы, взгляд отводит, рассматривая машину Виктора — неприметную чёрную ладу, думает, что закурить сейчас будет совсем уже некультурно, хотя страсть как хочется, и едва ли не подпрыгивает не месте, когда женщина, такая же длинная и тонкая, решает обратиться к нему. — А вы с Виктором всегда ездите вместе? Просто, мне когда рассказывали, говорили, что он всегда один приезжает и чужой помощи не приемлет, — она испуганно смотрит за спину Феди, на дверь, когда из-за неё приглушённо слышится какая-то возня. — Ну, да, один, — само собой разумеющееся, — я так, впервые с ним вместе, но ведь нужно же что-то в жизни менять, правда? — То есть, вы всё-таки вроде помощника? — докапывается женщина, и Федя улавливает в её голосе нотки нервозности и испуга — ей бы отдых точно не помешал. — Наверное, да, — решая не впутывать её в подробности их совсем не простого знакомства с Виктором выкручивается Федя. Он пытается развеять обстановку, распинаясь на абсолютно разные темы, шутит нелепо и периодически краснеет от собственного несуразного положения, и поэтому когда за дверью раздаётся невероятный грохот, стук и злобное «да иди ты уже сюда, блять, ёбаный ты нахуй», Федя плюёт на сказанное раннее чёткое «не вмешиваться» и с напыщенно-важным видом проскальзывает в дом, бросив напоследок лаконичное «не вмешивайтесь». Первое, что он видит — стоящего к нему спиной и лицом в угол комнаты Виктора, чуть склонившегося вперёд, и тёмный сгусток, постепенно теряющий чёткие очертания маленького человекоподобного существа, просачивающегося сквозь щели в паркете. Гевиксман смачно матерится, пока спускается в подвал, и даже Федю не замечает, ломанувшегося следом за ним. В подвале просторно и, честно, богато — Федя бы с радостью жил тут вместо их со Славой и Ваней крохотной трёшки, потому что, ну, по площади-то явно больше будет. А тем временем и Виктор, и чёрный сгусток, принявший форму чего среднего между многоножкой и псом, абсолютно пропадают из виду — у Феди перед глазами промелькнувший вот-вот панцирный хвост с коготками на самом кончике и три жёлтых огонька глаз. За углом что-то падает, разбивается, звенит, и Игнатьев не придумывает ничего лучше, как метнуться на шум. Мгновение спустя рядом с головой разбивается о стену банка с растворителем для краски, сминается, и едко пахнущая жидкость выплёскивается на пол, забрызгав джинсы; и следом же голову — от левого виска и до челюсти, — пронизывает нестерпимая боль, а в ушах начинает всё дребезжать, заглушая общий звон и нечленораздельную ругань Виктора. Перед глазами всё плывёт, смазывается в одно, пуская по телу непреодолимую тяжесть, а когда Федя открывает глаза, взглядом упирается в лицо перепуганной донельзя женщины. Она слишком резко отдёргивает руки от его лица, холодные и влажные, и отходит на пару шагов назад. Федя приподнимается на локтях, осматривается, перебарывая настолько сильную ноющую боль в голове, что, кажется, череп уже давно начинает трескаться, встречается взглядом с недовольным Виктором и резко садиться, мыча сквозь зубы из-за внезапного головокружения; компресс со лба сползает на нос и шмякает на живот. Дожидается Виктора Федя уже в машине — сидит, потупив взгляд перед собой и зарывшись носом в свою же толстовку, с пылающими ушами и закусанной от стыда губой. На душе крайне мерзко — навязался, так ещё и, видимо, помешал всему процессу. И ладно бы перед незнакомыми людьми показался дураком, похуй, первый и последний раз их в жизни видит, так тут перед Виктором… совсем неприятно, вряд ли тот его за подобное поведение по голове погладит. Виктор долго разговаривает с долговязым главой семейства, жмёт руку на прощание, суёт пачку наличных в карман толстовки и возвращается в машину. Молча, со сведёнными хмуро к переносице бровями. — Всё нормально прошло? — боязливо интересуется Федя, не в силах стерпеть гнетущего молчания и думая, что лучше получить сразу, а не нагнетать атмосферу ожиданием непонятно чего. — Угу, — кивает Виктор, — обычный мелкий демонёнок, ничего страшного. Убить бы в конечном итоге не убил, но извёл бы их конкретно, до паранойи и хронической бессонницы. И замолкает до выезда из посёлка. Федя уже было самостоятельно намекнуть хочет, ну, как, в лоб поинтересоваться, мол, не сильно ли помешал, но Виктор сворачивает на обочину, как-то резко и неаккуратно, опускает обе руки на руль и прячет в них лицо. Игнатьев искренне не понимает, что происходит, и что ему сейчас надо делать — бежать куда подальше или оставаться на месте, — мало ли, что тут безопаснее. — Бля-ять, — Виктор откидывается на спинку сиденья, тыльной стороной ладони прикрывая глаза, и позволяет себе рассмеяться в голос, потому что держать это в себе уже банально не хватает сил, — ну он тебе ахуенно прямо в лоб зарядил, конечно, со второго раза. Меткий, хуй паранормальный, тебя аж вырубило, — он глотает слова, безуспешно пытаясь подавить смех, — я думал, я прямо там от смеха сдохну, ну, блять, это пиздец прямо. Феде хочется исчезнуть в принципе из этого мира вовсе, чтобы о нём больше не вспоминал никто, да и, в целом, знать не знал. Он поправляет скомкавшийся капюшон, не удержавшись, натягивает его на голову и продолжает молчать, насупившись. — Ну ты чего? — Виктор кое-как успокаивается, разворачиваясь к Феде и пытаясь заглянуть тому в лицо, — обиделся что ли? — Не, — глухо отзывается Игнатьев и думает, что не хватало себя ещё и ранимой мадемуазель выставлять. Но стыдно было просто чертовски. — Да ладно тебе, брось, я же не со зла. Комично всё вышло просто, я не привык к такому — всегда катаюсь один, — он неуверенно хлопает Федю по плечу и, чуть задержав руку, неаккуратно стаскивает с него капюшон, взъерошив и без того лохматые тёмные волосы, — не дуйся. Я когда только-только начинал этим делом заниматься, и не так прокалывался и чудил, даже вспоминать стыдно. — Расскажешь как-нибудь? — у Феди опять этот щенячий взгляд глаза в глаза, от которого в груди щемит. — Расскажу, — улыбается Виктор и возвращает руки на руль. Под колёсами скрипит мелкая галька, когда машина трогается с места, выезжая на трассу.