Панихида по адекватности

Феде хватает парочки дней, чтобы окончательно прийти к выводу, что жить без хотя бы даже минимального общества Виктора ему практически также тяжело, как выброшенной на берег рыбе. Не то, чтобы Федя успевает привязаться за те прошедшие насыщенные часы их совместного пребывания за городом, но вот то, что теперь подобное приключение в дальнейшем случится с ним вряд ли, Игнатьев уверен на все сто сорок процентов. Разве что, опять в какое-нибудь жуткое место посреди ночи полезть, но каковы шансы выбраться оттуда живым и невредимым, да ещё и спасённым всё тем же Виктором? Да и, признаться честно, Федя совсем не отрицает, что даже откидывая факт не самой банально-повседневной деятельности его, Гевиксман оказывается донельзя интересным и приятным в общении человеком. Федя нервно крутит в руках телефон, потягивая остывший чёрный чай с приторным цитрусовым ароматом из огромной тёмно-зелёной кружки, смотрит в окно, занимающее практически всю стену крохотной кухонки, и нервно перебирает в голове темы, которыми можно без труда начать диалог и вывести его в русло «беспалевно навяжусь на очередную встречу». Феде кажется, что все его идеи — скучные, серые и банальные, приведут в конечном итоге к неловкому молчанию после парочки сообщений. Он устало трёт глаза, залпом допивая остатки чая, и думает, что легче сейчас попытаться уснуть, когда телефон вибрирует в расслабленной ладони, оповещая о новом входящем сообщении. «На оживший труп посмотреть хочешь?» Оригинально. Коротко. Ни с одним из Фединых вопросов не сравнится. Федя, конечно же, соглашается, не раздумывая, и только закусывает большой палец, искренне радуясь, как ребёнок новой игрушке. «Завтра в два заеду за тобой, без опозданий. Есть вероятность, что ночевать к себе домой ты не поедешь.» И Федя уже не чувствует себя лишним, навязавшимся и надоедливым, когда хлопает дверью чёрной лады, попутно запихивая полупустой рюкзак на задние сидения и весело, растянув губы в радостной улыбке, начинает говорить что-то быстро и едва ли разборчиво. — А мне так неудобно тебе писать было после этого. Ну, то есть, мне не хотелось обрывать с тобой все связи прям конкретно, но я навязываться не хотел, думал, что ты примешь это за мои очередные порывы сунуться в паранормальщину, — в руках Феди шуршит ремень безопасности, — и я, типа, очень сильно рад, что ты мне написал и позвал съездить вместе. Вот. Виктор только коротко кивает, ничего не отвечая, потому что в ответ-то и сказать нечего — самому без определённых на то причин позвать захотелось и всё тут. — Я подумал, что тебе было бы интересно, — слишком просто для подобной ситуации отвечает Виктор. Федя фыркает и снова говорит себе под нос что-то про свою неуклюжесть и роль обузы, но быстро прикусывает язык, всё-таки понимая, что являясь таковым на самом деле, Гевиксман вряд ли писал бы ему снова. Городские пейзажи быстро сменяются на редкий лес, всё ещё не выходящий за черту города — середина будничного дня радует отсутствием пробок, хоть и в самый разгар лета. Федя без интереса смотрит в окно, кажется, глубоко задумавшись о чём-то своём и снова забывая, что не знает даже, куда они едут. Он соглашается слишком просто и быстро для подобного, не самого повседневного дельца, но даже и не волнуется как-то, что всё может обойтись летальным исходом — слишком быстро прикипает и проникается Виктором, чтобы вдруг начать опасаться быть закопанным на пустыре. — А почему я могу не вернуться на ночь домой? — от скуки скорее интересуется Федя, подпирая щёку рукой и упираясь локтем о дверцу. Тёплый ветер из чуть приоткрытого окна путается в отросшей чёлке, заставляя бесцельно поправлять её слишком часто. — Ну, хотя бы потому, что ехать нужно за три пизды, и если мы задержимся, то легче переночевать на месте, чем катить одним по ночной трассе назад. Я, конечно, не против, романтика ого-го какая, но и риск въебаться в столб возрастает из-за усталости, — Виктор словно бы ждёт его вопросов, даже взгляда от дороги не отрывает, — а шансы задержаться там очень велики. Если это не очередная бурная фантазия, всё равно придётся ждать утра, чтобы все дела закончить. — Вот ты вроде в этой хуйне варишься, со всякими призраками, чудовищами, а всё равно скептик до мозга костей, — без намёка на упрёк говорит Федя. — А смысл верить на слово? Люди же склонны преувеличивать всё и всегда, а уж тем более, когда адреналин в голову с невероятной силой бьёт, — он вздыхает, одной рукой подхватывая бутылку с водой и ловко откручивая крышку, — увидят кота на тёмной улице и всё, сразу половину нечисти в жизни перевидали. На этом, конечно, неплохо деньги делать можно, шаманить на местах, где и не произошло ничего, так, ради того, чтоб впечатлительные ребятки окончательно поверили, что никакие черти их вперёд ногами из дома не вынесут, но мне как-то неприятно это, что ли, — Виктор делает паузу для глотка, — мне и без того неплохо платят, — он подмигивает. — Это же наоборот ахуенно, — Федя оживает даже, выпрямляется, разминая плечи, и снова откидывается на спинку кресла, чуть съезжая и комкая капюшон, — всё во благо людей, — с умным видом парирует он, — такое самопожертвование своеобразное. — Это не самопожертвование, это работа, которую выставили на смех и облили говном из-за кучи недалёких людей, называющих себя режиссёрами и клепающими без остановки в большинстве своём тупые фильмы и шоу для телевидения, — фыркает Виктор. Спустя чуть больше часа дороги они делают перерыв, останавливаясь в придорожном кафе, маленьком, запылённом и каноничном, наверное, во всех смыслах: с небольшой автозаправкой, хостелом на втором этаже и крохотным баром, работающим, видимо, только в ночное время суток. Федя берёт два чёрных чая в пластиковых стаканчиках, химический привкус которого не перебивается даже дольками лимона и приторным сахаром, и возвращается к заправке, протягивая один из стаканчиков Виктору. В груди тяжёло, тягуче, но приятно разливается чувство, которое бывает в преддверии чего-то нового, выбивающегося из общей рутинной тягучки; Феде хочется думать, что это какая-то своеобразная дорожная романтика, но на горизонте ещё виднеется табличка с названием города и километражем до него. Не густо. Но по ощущениям — непередаваемо охуитительно. Виктор быстро допивает чай, сминая стаканчик и выбрасывая его в мусорку тут же, и не может не отметить в очередной раз, насколько сильно Федя проникается таким, казалось бы, обычным жизненным моментом. Феде скоро становится скучно — по обеим сторонам от узкой дороги только ряд фонарей и полоса из чёрных елей, упирающихся в небо и изредка прерывающихся на широченные поля и болотистые низины. На горизонте кучкуются огромные облака, едва ли не касаясь земли, и Федя думает, что дождя сейчас и правда не хватает для общей меланхоличной картины. Доезжают до нужного места они, и правда, совсем не скоро: Федя даже умудряется задремать в какой-то момент, неудобно опустив голову на руку, и потом морщится и жалуется на тянущую боль в шее. — Это деревня? — они оставляют машину на общественной стоянке прямо перед трёхэтажным светло-серым домом, совсем недалеко от леса. — Давай по-уважительнее, — Виктор копается в багажнике, скрипя всевозможными молниями и пакетами, — посёлок городского типа, — и хлопает багажником, закидывая на плечо рюкзак, — и я хуй знает, в какую сторону нам пилить. Топографическим кретинизмом из них, к счастью, скорее всего, никто не страдает, да и, в принципе, теряться не особо где получается — одна главная изогнутая дорога, по обеим сторонам которой вразброс расставлены трёхэтажные, каноничные такие хрущёвки с магазинчиками на первых и цокольных этажах и частные домики. Но сворачивать куда-то от главной дороги всё равно не подмывает, хотя всё окружение кажется донельзя уютным и спокойным — Федя даже не отказался бы пожить и здесь какое-то время, пока желание вернуться в городскую суматоху не пересилит всё остальное, — но, как известно, в тихом омуте черти водятся, и мерзкий холодок от осознания, что тут где-то может жмурик оживший околачиваться, не заставляет себя ждать. — Нам, скорее всего, туда, — Виктор кивает куда-то вправо и сворачивает на более узкую дорогу, проходя мимо ухоженного газончика перед домом. Они быстро пересекают двор с совсем недавно отстроенной детской площадкой, снова сворачивают куда-то вглубь и выходят в частный сектор. Когда они находят нужный дом, прозрачная сумрачная дымка уже опускается на посёлок, и земля постепенно начинает остывать. В распахнутом настежь окне мелькает невысокий женский силуэт, снующий туда-сюда, кажется, по кухне. Виктор учтиво задерживается на пару минут чуть поодаль, надеясь, что, вероятно, его заметят, но поглощённая своими делами женщина останавливается только чтобы поправить выбившуюся из высокого конского хвоста прядь. — Здравствуйте, — на выдохе говорит женщина, распахивая входную дверь сразу на половину, — вы всё-таки приехали! Это так хорошо, потому что сил терпеть ну просто совсем уже нет, — она одёргивает огромную тёмно-зелёную футболку, висящую на ней мешком, и пытается улыбнуться в знак приветствия, но волнение её перебивает все остальные эмоции, и она просто мнётся на месте, не зная, как быть. — Ничего, разберёмся, — Виктор, на удивление Феди, говорит очень мягко, в отличие от прошлой их поездки, — задержались, извините, не рассчитали нормально время. — Ой, — женщина машет рукой, бросьте, мол, и неловко, также жестами предлагает пройти куда-то дальше веранды. Федя про себя, навскидку пытается определить возраст хозяйки — женщина выглядит вполне привлекательно для своих немолодых лет, и, упершись взглядом в её невысокую, но статную фигурку, запинается об огромного пушистого кота, чёрного, как смоль, и добродушного, как начальник после отпуска. Протяжное «мур-ур» резко прерывается на обиженное молчание, а Федя только закусывает язык, понимая, что нецензурная лексика как первое, что он скажет в новом обществе, совсем никуда не тянет. Виктор единственный, кого не смущает в данной ситуации ничего — он проходит за женщиной как у себя дома, в отличие от Феди, не разглядывая висящие в маленьких аккуратных рамочках фотографии, да и, в принципе, не обращает внимания на окружающую обстановку. — Месяца два назад, может, чуть больше, — принимается рассказывать Ксения, а именно так представляется женщина, ставя кипятиться электрический чайник и выгружая на стол все запасы кондитерских изделий, какие, видимо, только и были, — дед мой умер, несчастный случай, нелепый до жути, правда, но всё же — пошёл в подвал лампочку менять, оступился, и всё, — Ксения делает паузу, сверля стол перед собой взглядом, — ну мы его похоронили, всё как положено, и ровно через сорок дней ходить начал, — у Феди непреодолимое чувство складывается, что он точно попал в какой-то фильм, потому что от рассказа только, вроде бы неправдоподобного, ну, по меркам скептиков, но такого жуткого, всё равно в дрожь бросает, — сначала ещё как-то терпимо было — приходил, стучался во входную дверь и на вопрос «кто там?» отзывался, но при этом если в глазок смотреть, или из окна — никого. В окна заглядывал пару раз, когда кто-то допоздна на первом этаже со светом засиживался, а потом, видимо, совсем с ума сошёл, — Ксения взглядом встречается с Федей, и тот поспорить может, что у них обоих искоркой вспыхивает мысль о том, может ли мертвец с ума сойти, — начал скрестись по полночи, стучать и подвывать, как собака. Причём соседи не видят ничего и не слышат. Недавно нам уехать надо было на пару дней всей семьёй, возвращаемся — замок на входной двери как будто ломом выдирали, сама дверь вся в царапинах, а первый этаж весь с ног на голову перевёрнут. Это так страшно, я уже не могу просто. Мы и батюшку вызывать пробовали — всё равно приходит и сидит под окнами, пока светать не начнёт, — она снова тяжело вздыхает и принимается нервно помешивать ложечкой чай. — А не снился? — Виктор скашивает взгляд на ластящегося к нему кота. — Нет. А ведь он, знаете, такой был, со своими чертями, и как-то последнее время уж слишком часто начинал уверять, что долго проживёт ещё, — Ксения поднимает кота на руки, забавно усаживая себе на колени. — А можете нас на кладбище проводить и показать, где ваш дед похоронен? — Федя синхронно с Ксенией поворачивается к Виктору, ошарашенный предложением прогуляться в сумерках прямиком в гниющие лапки к мертвецу, и поджимает губы, в глубине души надеясь, что это очень плохая, нелепая шутка. — А можно… можно я просто объясню, как пройти туда? — Ксения бледнеет, испуганно хлопая глазами с пушистыми ресницами, — вы не заблудитесь, да и дороги все освещены неплохо, — Виктор согласно кивает, пожимая плечами и понимая, что всё-таки не в праве вытаскивать и без того напуганную женщину на улицу в темноту, — седьмой ряд, восьмое место, — Гевиксман кивает. — А вы сейчас одна живёте? — интересуется Виктор уже у порога. — Нет, муж и дети в городе, но скоро уже должны вернуться, — она заламывает руки, — одна бы я точно сошла с ума с такими визитами. — Хорошо, — Виктор тепло улыбается, распахивая дверь, — на связи, если что. Они выходят на неширокую дорогу, ярко освещённую яркими жёлтыми фонарями, разрывающими густую синеву сумерек. Виктор идёт уверенно и быстро, словно бы знает эту дорогу как всевозможные способы по изгнанию нечисти, и Федя едва поспевает за ним на негнущихся ногах. Хорошая идея — остаться с напуганной до чёртиков Ксенией в закрытом изнутри доме, в тепле и какой-никакой защите, потому что жажда приключений развевается слишком быстро от перспективы быть разодранным живым мертвецом. И это сейчас даже не желание доказать себе и окружающим, какой Игнатьев прехрабрый, и в огонь, и в воду, и в объятия мертвеца; он не отрицает сам себе, что начинает искренне переживать за Виктора. Странно, наверное, отчасти-то — Виктор профессионал своего дела, десять из десяти, хотя везде бывают погрешности, и Феде даже представлять не хочется, какого это одному разгуливать на кладбище вечером. Он сопит и боязливо озирается по сторонам, вздрагивая от каждого резкого звука. — Боишься? — Виктор чуть замедляет шаг и оборачивается к нему. — Да, — честно отвечает Федя, — это такой пиздец. Прям пиздецовый пиздец, я не знаю, как ещё описать это. Мне до сих пор не верится. — Не верится, что мертвец ожил? — Виктор сворачивает на другую улицу. — Во всё сразу. Это так сюрреалистично, как будто я сплю, и никак не могу проснуться. — А хочется? — Не знаю. Мне интересно это всё, и я прям ахуенно рад, что ты взял меня с собой уже второй раз, но в тоже время мне так страшно, — Федя пожимает плечами, думая, что зря оставил толстовку в рюкзаке, — я же, блять, не бум-бум в этом всём, только по ужастикам, но это не то. А мне не хочется, чтобы было страшно, потому что я не могу думать о чём-то другом, кроме как убежать и спрятаться. Хуёво-о. — Так, может, тебе стоило тогда остаться с Ксенией? — Виктор сверяет названия улиц по табличкам на домах, убеждаясь, что они идут в нужном направлении, — я бы и один сходил, тут же только разведать, где находится, и на могилу глянуть. — Не, — отрицательно мотает головой Федя, — мне страшно, — он встречается с непонимающим взглядом Виктора, — за тебя сильнее. А так я хоть париться не буду, не сгрызли ли тебя там под заборчиком. — Дурак, — Гевиксман подавляет улыбку и треплет Федю по голове, — зря нервные клетки тратишь, я же в этом деле профессионал. — А ты скромный, я смотрю, — фыркает Игнатьев. — Что есть, того не отнять, — Виктор останавливается, запрокидывая голову и оглядывая невысокие металлические ворота, — ну, пришли. К этому времени становится совсем темно, и разглядеть что-то без помощи фонарика становится сложно — ряд уличных фонарей заканчивается прямиком у ограждения кладбища, потому что кто в здравом уме туда посреди ночи попрётся. Хилый заборчик, через который перемахнуть — раз плюнуть, упирается в обе стороны в густую стену деревьев, утопая где-то между ними, и Феде правда кажется, что нечто нечеловеческое-потустороннее в эту локацию впишется просто великолепно. — Идём. Быстрее найдём — быстрее вернёмся в дом, — Виктор тянет на себя створку ворот; протяжно скрепя, она открывается очень легко под собственным весом, — и под ноги смотри, а то мало ли, схватит ещё кто-нибудь. Федя матерится себе под нос и думает, что ему срочно нужна какая-нибудь очень глупая, но необидная шутка, которой можно было бы прикрываться от подъёбов Виктора. Находится всё, на удивление, очень быстро — Виктор ориентируется на раз-два даже на незнакомой местности, широко шагает, приминая к земле разросшиеся сорняки, петляя между ухоженных каменных плит. На удивление, Федю никто не хватает за ноги, и его неприятные развития событий остаются лишь озвученными раннее фантазиями. Могила находится совсем не далеко от леса — Федя приглядывается, разбирая в темноте меж деревьев редкие силуэты надгробных камней, и его снова пробирает дрожь. Виктор задумчиво разглядывает могилу, стоя рядом с ним, скользит лучом от фонарика по плите, по земле вокруг, задерживаясь кое-где и наклоняясь. Чёрная земля едва ли притоптана, рыхлая, будто бы по ней только-только граблями прошлись; растения повалены чуть, с увядающими блёклыми цветами, всё ещё силятся пустить корни глубже и отвоевать своё место у сорняков. — Мда, — красноречиво выдаёт Виктор и выпрямляется, оглядываясь по сторонам. Он мельком скользит фонариком по тропинкам, по близлежащим надгробным плитам и стволам деревьев, так, любопытства ради, когда напрягается вдруг и смотрит куда-то сквозь Федю. У Игнатьева ноги подгибаются и голова кружиться начинает, когда он хочет тихо, не своим голосом упрекнуть в очередной дурацкой шутке, но Виктор только жестом понять даёт, чтобы тот помолчал; обходит его, приближаясь к полосе леса и вглядываясь куда-то между деревьев. Федя боязливо поворачивается и встаёт прямиком позади него, тоже силясь разглядеть, что так сильно привлекло внимание Виктора, но кроме тёмных стволов ничего разглядеть не может. — Вить, — он пальцами хватается за рукав его рубашки и тянет на себя, — Вить, пойдём, пожалуйста, а, — у него пропадает голос и в горле пересыхает мгновенно, когда из лесной темноты слышится тихий хруст сухих веток, словно бы кто-то делает пару шагов вглубь леса, и затихает, — мы ведь не пойдём проверять, кто там, да? Вить? — Не пойдём, — на выдохе отвечает Виктор, снова принимая какой-то лениво-расслабленный вид, но когда они выходят на освещённую улицу, Федя отчётливо замечает залёгшую меж бровей морщинку. Назад возвращаются быстро, не петляя и не забываясь. Ксения открывает им дверь практически мгновенно, трясущимися от волнения руками, и вопросительно смотрит на Виктора. Она уже не такая бледная — вернувшиеся из города муж и дети всё же дают ощущение какой-то безопасности. В компании не так страшно. Муж у Ксении тоже пытается казаться гостеприимным, но усталость и тревога не проходят бесследно — он время от времени поглядывает на окна, заламывая руки и звонко хрустя костяшками. Просиживают добрую часть вечера на кухне, за разговорами ни о чём — Виктор в самом начале их разговора не спрашивает даже, ставит перед фактом, что им с Федей придётся здесь переночевать, но если кто против, им до машины дойти — раз плюнуть. Но Ксения только фыркает, подрезая эту идею на корню, машет в сторону комнаты, в которой они могут расположиться и просит сообщать ей, если что вдруг понадобится. На вопросы как дальше Виктор лаконично выпутывается, что нужно только эту ночь перетерпеть, ему самому убедиться в реальности происходящего, а на утро привести всё в порядок. Главное, чтобы ночью, в случае чего, никто не проявлял инициативу первого помощника и не лез под руку — Федя так и не понимает, относится это к нему, или нет, — сам всё сделает, чтоб уж наверняка. Хотя, глядя на этих людей, Виктор с уверенностью сказал бы, что они и под дулом пистолета из собственных комнат не высунутся, начни жмурик ломиться в их дом. Расходятся по комнатам, когда на часах нет ещё даже одиннадцати вечера — Ксения с мужем спешно поднимаются на второй этаж, и Федя радуется даже, что те не трясутся по поводу своего имущества, и Виктор не торопится оставлять его, как залог; но Игнатьев всё равно чувствует себя не в своей тарелке, такой же взвинченный, на нервах, но всё равно донельзя измотанный. Предложенная им комната скромно обставлена: прямиком напротив двери неширокий, но невероятно мягкий диван под огромным, во всю стену почти окном, рядом стол и старое кресло, скрипящее даже под весом рюкзака. Виктор роется в нём, без тени эмоций на лице выуживая толстый колышек, пока Федя с облегчённым вздохом растягивается на диване, проваливаясь в пухлую обивку. Его роста точно хватает, чтобы занять всё свободное место. — Вот скажи пожалуйста, чего в рюкзаке у тебя нет? — Федя неуклюже приподнимается на локтях, поправляя скомкавшийся капюшон толстовки, и с интересом разглядывает колышек в руках Виктора, — сколько ты с содержимым своего рюкзака прожить сможешь, закинь тебя куда подальше от цивилизации? Месяц? Три? — Еды нет, — растроенно парирует Виктор, — а так да, не пропаду, наверное. Но я не пробовал, — он мельком оглядывается по сторонам, — а ты свою жопу примостил уже, да? — он театрально цокает языком и порывается переставить рюкзак с кресла на пол. — Вить, — Федя сгибает ноги в коленях, а когда Виктор садится на освободившееся место, снова выпрямляет их, укладывая на чужие бёдра и самодовольно улыбаясь. Гевиксман ничего не отвечает, просто опуская ладонь на лодыжку Феди и задумчиво обводя большим пальцем выступающую косточку. — Забавные носки, — отмечает он, разглядывая кислотно-зелёные головы инопланетян на чёрном фоне, — модник, бля. — Что-то имеешь против? — Федя вскидывает брови, с вызовом в глазах смотря на Виктора, в который раз показушно закатывающего глаза. Игнатьев только усмехается, прикрывая глаза — тревога постепенно отступает на задний план и усталость тяжело давит на веки, — Вить, если жмурик будет ломиться, ты меня разбудишь? — уже засыпая, спрашивает он. — Если жмурик будет ломиться, ты проснёшься без моей помощи. И Федя правда просыпается посреди ночи от жуткого нечеловеческого воя, доносящегося, кажется, сразу со всех сторон; он садится, нервно ища взглядом Виктора, и нетвёрдой со сна походкой выходит на веранду, щурясь — глаза слишком долго привыкают к темноте. Виктор смотрит за окно, на освещённый жёлтым уличным фонарём двор, покачивается на стуле и крутит в руках колышек как игрушку, совсем не обращая внимания на подошедшего к нему Федю. По их лицам мимолётно скользит вытянутая тень и входную дверь тут же сотрясает громкие удар; Игнатьев порывается выглянуть в окно, но крыльцо дома и двор абсолютно пусты. — Утром пойдём выкапывать, — пожимает плечами Виктор, встречаясь с растерянным взглядом Феди, — сейчас смысла нет. Тем более, если проберётся в дом — хуй знает, что вытворит, а брать на себя ответственность за чужие жизни, ну, не круто. — А херли он?.. — Федя садится рядом, прямо на пол, скрестив ноги, и разглядывает забившегося в угол, взъерошенного кота. — Злится, что не пускают домой, скорее всего. Не может принять, что умер, вот и ходит наведываться, — Виктору даже в темноте кажется, что Федя бледнеет ещё сильнее, и только надеется, что своими предложениями выбраться посмотреть на чудо паранормальное, не сделает этого мальчика седым раньше времени. — Ахуеть, — Федя обхватывает себя за плечи и ёжится, когда по двери прилетает с новой силой. До самого утра не спит никто — в ночной тишине, между завываниями и ударами Федя слышит, как переговариваются наверху Ксения со своим мужем. И всё это время Виктор рассказывает лениво про упырей всяких, и теорию, всю, что знает, и собственную практику — не волнуется о том, слушает его Федя, или нет, просто знает, что молчать сейчас ни к месту; тишина усугубляет ситуацию, играя на и без того натянутых нервах. На горизонте алеет небо, просачиваясь сквозь плотную завесу тяжёлых облаков; Федя вздрагивает, когда под окном, прямиком за стеной раздаётся глухой протяжный стон, и всё замолкает. Когда Ксения спускается к ним, на улице уже совсем светло. — Можно одолжить у вас лопату? — Виктор разминает затёкшие плечи. — Конечно, — кивает Ксения, — вы будете его раскапывать? — Нужно же как-то избавляться от ночных визитов, верно? — он снова мягко и ободряюще улыбаться, — пойдёте с нами? Женщина отрицательно кивает головой и открывает входную дверь. — Кот у них ахуенный, — Федя на ходу разглядывает собственные джинсы, стряхивая длинную чёрную шерсть, — только линяет как чёрт. Я бы себе завёл такого. — Так в чём проблема? — Виктор с лопатой на плече, честно, выглядит донельзя впечатляюще, — они же не привередливые, а ты не каждый день пропадаешь на сутки. — Я не могу. Гришенька конкуренции не потерпит, — он поджимает губы и думает, что Гришенька к нему даже на руки не идёт, только в самых критических и непонятных ситуациях, когда сам решает, что нужно, а этот вон даже после угрозы быть раздавленным половину утра просопел на коленях. — Гришенька? — Федя замечает, как подрагивают уголки губ Виктора. — Кот моего друга, — поясняет он, — мы типа втроём квартиру снимаем. Я, Ваня и Славян. И кот Вани, но он пиздец злобный по отношению к нам со Славой, только хозяина своего и любит, редко когда к нам ластится, — грустно вздыхает Федя. Кладбище обходится без сторожевой будки и это очень играет на руку — не нужно ни перед кем оправдываться, никак выкручиваться. Они петляют до нужной могилы и уже спустя чуть меньше часа лопата гулко бьёт по крышке гроба. — Слушай, а он сейчас не вскочит? — Федя с отвращением возит кроссовком по отросшей траве, счищая с подошвы раздавленного червя. — Не должен, — гроб трещит, когда Виктор просовывает лом в узкую щель и наваливается всем весом; крышка идёт трещинами, но съезжает на удивление легко, открывая на обозрение худую желтовато-бурую руку в новом чёрном пиджаке. У Феди ком в горле застревает и тошнота подступает, но он всё-таки подходит ближе и склоняется над трупом, разглядывая его с нескрываемым отвращением. Лакированные ботинки сбиты и порваны у подошвы, а штанины классических чёрных брюк до колен испачканы в пыли и грязи; у Феди голова кружиться начинает, когда он замечает содранные до серовато-жёлтых костей пальцы, под которыми лениво копошатся крохотные опарыши. — Ну и мерзость, — Федя отходит в сторону, пытаясь переключиться на что-то другое, когда Виктор, без тени сомнений, спускается к мертвецу, сжимая в руках осиновый кол. Он жмурится, когда со стороны гроба раздаётся приглушённый хруст. — Всё в порядке? — Виктор внимательно вглядывается в лицо Феди, когда они садятся в машину — у того бледнеют даже пухлые губы, придавая вид совсем нездорового человека. Игнатьев плетётся за ним хвостиком от самого кладбища, лениво прощается с Ксенией и треплет за ухом её пушистого чёрного кота, — ты выглядишь, мягко говоря, хуёво. — Мне этот старик ещё месяц сниться будет, — невесело улыбается Федя, пытаясь разрядить обстановку и не давать Виктору поводов тревожиться за него, — пиздец, я правда… я не знаю, что сказать. Я просто под впечатлением сильным и меня внутри аж трясёт от всего произошедшего. — У меня успокоительное есть, если что, — Виктор уже тянется к бардачку, как встречается с хитрым прищуром зелёных глаз, — нет, я не жру его горстями, это только на крайние случаи, отъебись. Тебе надо или нет? — Обойдусь, спасибо, — вздыхает Федя и залпом допивает остатки воды в бутылке. Измотанный, он засыпает практически сразу же, отвернув голову к окну и упираясь щекой о ремень; просто проваливается в бессознательное состояние, когда вокруг — вакуум и темнота беспросветные. Спать в машине удобно первые полчаса — всё остальное время противно ноют затёкшие мышцы, но Федю вырубает так, что мягкое «просыпайся, Федь» доходит до него с энного раза, и то, после слишком грубой и болезненной хватки за предплечье. У Игнатьева красный след на щеке и взъерошенные на затылке короткие волосы, и вид его, нелепый и сонный, не может не пробивать на умиление. На удивление, просыпается он практически сразу же, сладко потягивается и едва ли успевает за Виктором проскользнуть в подъезд, и только в лифте уже осознаёт, что поднимаются они сейчас совсем не к Феде в квартиру. Виктор быстро находит в кармане ключи, пропускает Федю вперёд и захлопывает за собой дверь, на ходу стягивая кроссовки. — Моя квартира в твоём распоряжении, но в пределах разумного. В комнату слева от спальни не суйся. В холодильнике, наверное, есть еда, но это не точно, — Виктор вкладывает ему в ладонь ключи, — если тут тебе всё нахуй не всралось, езжай домой, только дверь закрой. У меня запасные есть, — он, не глядя, опускает рюкзак у дивана, — извини, что так сумбурно, я очень сильно устал и меня вот-вот вырубит. Я тебя не держу. — Ага, — Федя растерянно стоит посреди коридора, понимая, что, в отличие от него, Виктор не спал даже теми урывками, что довольствовался Игнатьев, — хороших снов.