Панихида по адекватности

У Виктора крайне помятый вид, когда он с трудом садится посреди кровати, сжимая переносицу и приглаживая растрепавшийся ирокез; у него невыносимо гудит голова — сбитый режим сна даёт о себе знать, выливаясь в частую мигрень и слишком резкие перепады настроения, но даёт возможность не ограничивать себя рамками будильников, — и желание свалиться на смятую подушку и повторно уснуть до глубокой ночи едва ли слабее, чем ясное ощущение, что Федя из его квартиры не свалил. Ощущение это подкрепляется тонким, едва уловимым запахом тушёных овощей, отчего начинает крутить желудок — Виктор не помнит даже, когда ел что-то последний раз. Чай не в счёт. Когда Виктор прислоняется к дверному косяку на кухне, щурясь от слишком яркого света — двухметровая хозяюшка заботливо распахивает плотные шторы и включает свет, хотя на улице едва ли появляются намёки на сумерки, — Федя солнечно улыбается и откладывает в сторону телефон, попутно закидывая в рот крупную клубнику. — Привет, — он порывисто встаёт, заламывает руки и чуть горбится, явно не зная, куда себя деть, — выспался? — Вроде того, — Виктор проходит мимо, залпом выпивает стакан холодной воды, суёт нос в сковородку, которой, вроде как, до его отъезда на плите не было, смотрит на Федю недоуменно, и снова в сковороду. — У тебя в холодильнике мыши было бы просто стыдно вешаться, — оправдывается Федя, пережёвывая очередную ягоду, — а тут, ключи есть, время есть, ну я и подумал. Только, там пиздец чуть-чуть — я пересолил. — Влюбился что ли? — насмешливо интересуется Виктор. — Ага, в ту одноглазую. Прям мечта, — фыркает Игнатьев, считывая выразительный взгляд «да отъебись ты уже от неё», — слушай, Вить, а можно у тебя телефон на зарядку поставить, а то мой вырубится скоро? Виктор говорит что-то про «посмотри у кровати» и отворачивается к холодильнику, прикидывая, на сколько лет вперёд ему хватит всего, что накупил Федя. По сравнению с комнатой Феди, да и, в принципе, всей их квартирой со Славкой, Ваней и Гришенькой, у Виктора убрано и чисто. Не то, чтобы Федя жил в совсем запущенном свинарнике, просто генеральные уборки, благодаря которым и достигается такой эффект, он исправно проводил раз в месяц, через пару дней уже задаваясь вопросом, откуда такой бардак. Он копошится с розеткой, отвлекается на новое сообщение и не сразу замечает движение где-то сбоку, а после и тихий шелест, какой обычно слышится, когда перебираешь каноничный пакет с пакетами, который у каждого в доме обязан быть — в кухне под раковиной. — Вить, а… — он мельком оглядывается на упирающийся в потолок источник звука и замирает, в миг покрываясь холодным потом. Высоченное, покрытое густой седовато-серой шерстью существо, скрючивается в самом углу комнаты, упираясь в потолок коротенькими рожками и хлопая огромными ярко-жёлтыми глазами без зрачков, но с ресницами, которым можно было искренне позавидовать. У Феди едва ли телефон из рук не выпадает, когда он в упор разглядывает существо, которое, в свою очередь, пялится в ответ, словно бы именно Игнатьев здесь — восьмое чудо света. Федя пятится неуклюже, не спуская с него глаз, а когда спиной вплотную прижимается к стене, срывается на кухню, бледный и перепуганный, — Витя, блять, они пришли, — у него дыхание сбито к чертям и в глазах такое отчаяние, что у Виктора, честно, холодок по спине пробегает, — блять, пиздец, я не хочу умирать, Витя! Виктор, лениво-спокойный, блять-как-у-него-нервов-хватает, кусает щёку изнутри и смотрит так умильно-насмешливо, когда Федя храбро прячется за его спиной и выдвигает севшим голосом теории по спасению. — Знакомься, Саня — он задерживает дыхание, досчитывая про себя до трёх, чтобы сдержать рвущийся наружу смех, — это Федя, — и указывает на стушевавшегося за его спиной Федю. Высокая фигура, наполовину спрятанная за дверным косяком, шурша, скрывается в комнате, — знакомься, Федя, — он переводит взгляд на Игнатьева, — это Саня. Мой сожитель, скажем так, с характером, мягче чем у хомяка, и вот убить кого-то — последнее его дело. У Феди слишком встревоженный вид и куча новых вопросов, чтобы моментально приходить в себя и хотя бы даже не стоять посреди кухни, опираясь о столешницу с самым несчастным на свете видом. — Ну давай, приходи в себя, — Виктор позволяет себе едва ощутимо похлопать его по щеке и чуть задержать ладонь, — он со мной уже почти полгода живёт. Мне как-то пришлось пожечь целых четыре полузаброшенных дома на окраине одного посёлка из-за того, что их очень сильно всякие нехи облюбовали и терроризировали жителей, а Саня как-то с ними рядом околачивался, а потом ко мне прилип. Ты не парься, он безобидный и до жути любопытный, а учитывая, что ко мне в квартиру посторонние люди не так уж и часто заходят, ты его заинтересовал. — И это он живёт в той комнате, в которую ты запретил мне заходить? — после небольшой паузы интересуется Федя. — Отчасти. Он, по сути, в стенах живёт, и выходит на такие пространства только отоспаться или хуйнёй пострадать какой-нибудь, но это редко, — Виктор возвращается к своему уже-слишком-поздно-для-обеда и рановато-для-ужина, вдруг прищуриваясь и пытливо разглядывая Федю, — а ты заходил? Федя тушуется, прячет руки в карманы толстовки и отводит взгляд, кивая. — Я, видимо, теперь сваливаю нахрен? — интересуется он. — Нет, почему, — Виктор пожимает плечами, — комната как комната, просто там вся важная для меня хуйня: от записей и до демонических штук, некоторые из которых трогать опасно, как минимум. И вот, Саня дрыхнет иногда. Я думал, что если напорешься на него, пока меня не будет, совсем с ума сойдёшь. — Я ничего не трогал, — честно откликается Федя, даже как-то оживая и снова принимаясь уплетать ягоды. — Да похуй, — машет рукой Виктор, — я бы всё равно узнал без проблем: или крутить начнёт — мама не горюй, или мутации проявятся. Ну, или ещё что-нибудь весёленькое, — у Феди только-только естественный цвет лица возвращаться начинает и дрожь в руках почти унимается, — кстати, — Виктор ворует у него из рук последнюю ягоду, — у тебя круто получается готовить, будешь моей хозяюшкой? — Да брось, — Федя скептически фыркает, чувствуя, как горят его уши, — я так, по рофлу что-то умею, и то, косячу периодически, — Виктор вскидывает бровь, — ну, блять, если тебе нравится, то, блять, я не против, да, — и находит что-то уж слишком захватывающее и интересное в сонном дворе за окном. У Виктора в жизни новый неотъемлемый момент в образе Феди — вечно весёлого, отчасти нелепого и до невозможного приевшегося за слишком короткий срок; Саня так не цепляется за Виктора полгода назад, сбегая из пылающих особняков и визжащей нечисти, прячась сначала в потрёпанном дорожном рюкзаке, а потом в багажнике чёрной лады, пока его не находят — крохотного совсем, спящего, наполовину вросшего с старый коврик на самом дне багажника. Виктор даже может ещё более весомое сравнение привести — мысли о существовании подземного мира, кишащего монстрами, так сильно не цепляют его в своё время, как общество солнечного Федьки — как-то даже теплее становится на душе и не так одиноко, хотя, парадокс — до его внедрения в жизнь Виктора и мыслей подобных не возникало. Всегда как-то не до того было. Выезды за город по работе — от нескольких часов до нескольких суток, какие-то дела по мелочи в городе — недоделанные сектанты со своими неумелыми призывами, ожившие городские байки и однажды разбушевавшийся в антикварной лавке домовой. Виктор тогда для себя пару книг приглядел каких-то совсем уж не внушающих доверие, а потом удивлялся, откуда следующую неделю по квартире мелкие паучки толпами по стенам бегают. Саня тогда в стенах совсем прятаться перестал — скитался по квартире, места себе не находя, как отщепенец какой, а потом взял, да и слизнул всю ораву паучков широким, но коротковатым голубым языком с лиловым пятнышком на самой его середине. И исчез в ближайшей стене, шурша длинной седоватой шерстью, а паучков больше не появлялось. Когда Виктор загорается идеей подземного мира, понятие сон отпадает практически сразу же, потому что дел становится, кажется, раза в три больше — перелопатить всю имеющуюся информацию в лице интернет-баек и нервно пролистать парочку старинных книг, какие только найти смог в своём городе. Итога, правда, практически никакого — в интернете каждый горазд пороть чушь и до истины докопаться, ну, такое. Книги верно сплавляются Сане — Виктора подолгу теперь в квартире нет, и даже развлечение в виде гипноза включённого телевизора из самого тёмного угла пропадает; Саня нелепо скрючивается на стуле, пародируя позу сидящего человека, правда, поломанного и конкретно мутировавшего, и подолгу разглядывает слишком подробные чёрно-белые картинки. На Викторе прежняя бытовуха — запускать себя из-за поехавшей кукухи всё-таки не хочется, и выезды за город учащаются как-то слишком уж сильно — то ли у нечисти обострение к середине лета, то ли у людей, чёрт разберёшь, и те, и те хуйню пороть горазды в определённых случаях. И Виктор, со стороны глядя, совсем не меняется — ни внешне, ни, если по разговорам с ним судить кому-то, кто уже давно знаком, внутренне; но что-то всё-таки перещёлкивает, мешая вернуть прежнюю беззаботность какую-то, зацикливается вокруг одной навязчивой мысли и не отпускает до поры до времени. Земля из-под ног в буквальном смысле уходит и чувство гордости за себя любимого просто из всех щелей — Виктор нарадоваться не может, правда, когда убеждается, что особняк на окраине города — первый, до жути важный шаг к… чему? Доказательству самому себе, что монстры — не выдумка. Так, вроде как, он сам — последний человек, которому доказывать это надо. Но когда Федя, напуганный и сбитый с толку, валится куда-то в кучу мусора, поднимая клубы пыли, а одноглазая тварь, испуганно булькая и урча, стремительно скрывается под землёй, Виктору искренне хочется нерадивого экспедитора прямо тут и оставить как минимум. Как максимум — задушить. Но Виктор же не сумасшедший старик, с головой ушедший в облепившие его жуткие легенды, не ебанутый на всю голову одиночка, маниакально зацикленный на одном; Виктор — блядский альтруист, которому делать больше нечего, как Федькину задницу спасать. Хотя и спасать-то не от кого — вряд ли кто-то, затаившийся глубоко под землёй, сломя голову (или что у них там её заменяет) полез бы за свежим мясцом. Пугать не надо было — жёсткое будет. Сначала Виктору кажется, что с Федей они больше не пересекутся — инфантильность чужая непривычно играет на нервах и формирует впечатление не самого приятного в общении человека. Но это только кажется, потому что без Федьки в машине уже вдруг непривычно тихо и скучно, музыка заунывной кажется, отсутствие её — ещё хуже ощущается. Двухметровая харизматичная библиотека нелепых историй и глупых анекдотов со встроенным солнышком — инфантильно, Вить, ну куда годится? Зато устраивает вполне себе, и жизнь, и без того яркими событиями переполненную, окончательно на светлые тона перебрасывает (если о деятельности Виктора во всех подробностях не знать, конечно). Федя домой теперь периодически только ночевать ходит, постоянно пропадая за городом или в квартире Виктора — осознание, что где-то в стене прячется пресловутый мохнатый Саня уже не пугает так сильно, но редкие его появления по углам или у самых дверных косяков всё ещё пугают до дрожи. Федя даже параноиком в какой-то степени становится из-за этого, но, в принципе, не жалуется — Виктор говорит, что Саня — тонкая чудовищная натурка, — сам переживает, вот и мечется по квартире. За явно наигранным Фединым похуизмом скрывается настолько сильное и безудержное любопытство, что Виктор, честно, долго недоумевает, как Федя исподтишка ещё всю его квартиру не перелопатил в поисках паранормально-мистических штучек, безбожно отжатых у многочисленных нехов. Ещё Федя теперь, вроде как, называется его помощником — катается с Виктором даже на самые жуткие, по словам Гевиксмана, дела и стойко выдерживает выпады и забавы разнообразных упырей, полтергейстов и призраков. В их классификациях он, кстати, тоже разбираться уже начинает, хоть и на базовом уровне, может, меньше даже; главное, при случае каком, себя спасти точно сможет. Бегством, несомненно, или минимальными действиями — переключить внимание на чью-то невинную душонку и смыться по-быстрому. Но такого Виктор, конечно, не допустит. Виктор вообще как-то более трепетно и настороженно относиться к Федьке начинает; забота эта его своеобразная растёт прямо пропорционально тому, с каким рвением Игнатьев первым суётся в заросший бурой плесенью подвал, из которого сладковато-мерзкой гнилью несёт на всю округу, а из глубины его чавканье и треск мышиных костей такие, что уши закладывает и ноги отнимаются. Виктор как-то сам себе зарёкся, что в критическом случае Федю в обиду не даст — кто ему будет тогда часами напролёт над ухом трындеть, пока они снова колесят по пустой загородной трассе, — получил разок жестяной банкой по лбу и хватит с него, моральная нагрузка и без того не хилая: — Боишься? — Не, ты что, Вить, просто холодно, нужно было толстовку взять с собой, — пока самого колотит, как от лихорадки, и на лице ни намёка на живость. Но случай с банкой Виктор всё равно периодически вспоминает, закрывает ладонями лицо и отворачивается, беззвучно смеясь, пока Федя пафосно закатывает глаза и сопит — обиженного корчит. А потом смущается, неестественно-мило для двухметрового бородатого парня, когда ему Виктор шутливо растрёпанные волосы треплет. Федя очень скоро втирается в круг доверия — у Виктора странновато-поехавшие даже для него мысли, что от Феди и нож в спину получить не страшно (хотя, казалось, с чего бы), — притирается, сам притом открывается и кажется донельзя искренним, читаемым вообще без проблем, как оставленная на столе книга. Виктор даже не сразу понимает, когда открытость и полная (или почти) самоотдача переходит границы и перетекает в подобие наглости, и он обнаруживает Федьку в одной из своих футболок — довольного, умиротворённого, в картинно-домашней обстановке и с забинтованными ладонями, потому что нехрен на авось хвататься за что попало и в мясо раздирать ладони о гнилые доски и ржавые гвозди. Игнатьев обещается в перчатках кожаных двадцать пять часов в сутки и восемь дней в неделю теперь ходить, игнорируя жару, потому что «Ёбаный ты в рот, Федя, ну в ебеня всё, терпи, сам виноват. Ржавчина, гниль, микробов просто лопатой греби, надо же так проебаться, блять, ну ладно, не смотри на меня побитым щенком, я же о тебе, дурачье таком, беспокоюсь» — вроде и приятно, забота всё-таки, а вроде ещё чуть-чуть и заслуженная оплеуха прилетит. Виктор с чашкой в одной руке и с потрёпанным ежедневником в другой выплывает из кухни, ни под ноги не смотрит, ни по сторонам, цепляется взглядом за Федьку, понимая, что что-то не так. Незначительно, но не так; а потом теряется впервые, наверное, в присутствии Феди, кивая на него и отставляя чашку на подоконник. — Это что, моя футболка? — Ага, — Федя невозмутимо пожимает плечами, продолжая что-то вычитывать в экране ноутбука, стоящего прямиком на коленях, и прежде, чем Виктор успевает задать очередной вопрос для подтверждения скорее, чем для узнавания чего-то нового, добавляет, — ну, я просто испачкал свою сильно, когда наебнулся в грязи, а потом мы сразу к тебе поехали. Не в грязном же мне ходить. Я взял, ладно? Запоздало, ну да похуй. Виктор рукой машет и снова ныряет в собственные записи, забывая про чай. Федя успешно ворует футболки (хоть и с возвратом), но компенсирует это обновлением плейлиста в машине — тащит всю коллекцию дисков, какие только смог найти у себя и отжать у Славки и Вани — всё равно не слушают. А им двоим с Виктором если и не обязательно — большая часть пути на разговоры уходит, — то всё равно, чтоб были на всякий случай, а то прежняя музыка уже приелась и на нервы действует. У Феди руки совсем уж сильно дрожат и голос хриплый и тихий теперь уже от напряжения, а не от страха, когда он теорию решает на практику перенести — Виктор запоздало учит его прогонять мелкую сошку среди нехов по Фединой же просьбе. Хочется же в кои-то веки и самому попробовать, а не только со стороны смотреть. Игнатьев слишком сильно в подробности вдаётся, переспрашивает, трясётся, дышит шумно, как будто ему не загнанного в ловушку чертёнка в пылающие адовы круги вернуть надо, а, как минимум, ребёнка из горящего дома спасти, надеясь только на собственную выносливость. — Будет, кому меня подменить, — усмехается Виктор, легко хлопая Федю по плечу, когда чёрная субстанция, едва ли напоминающая своим видом крохотную помесь мула и муравья, пища, растворяется в сыром воздухе. — Блять, брось, — фыркает Федя, чувствуя, как утихает внутри клокочущее волнение. Федя не замечает, как снова возвращается в свою квартиру. С Виктором они видятся всё реже, выезжают куда-нибудь по делам теперь не раз в пару дней, а раз в неделю, и это ещё если повезёт. Саня тяжело вздыхает из стен, поглядывая на Федьку огромными круглыми глазами, и тот поклясться может, что тонкую чудовищную натурку окутала грусть. Игнатьеву подробности выпытывать не очень хочется, хотя и любопытно до дрожи, но всё-таки Виктор обязательно всё расскажет, когда нужно будет, если это настолько важно. А если не важно, то когда всё поутихнет, Федя всё равно выпытает — окольными путями подойдёт, бдительность усыпит и выпытает. Потому что с одной стороны это совсем не по-человечески в чужие дела свой нос совать и мозги надоедливыми вопросами парить — а что, а вдруг. А вдруг серьёзное что-то, а Федя прохлаждается, днями напролёт рубясь в приставку вместе со Славкой и ворча на Ваню, который порывается Гришеньку пиццей прямо на диване их общем кормить. А ещё общества Виктора снова катастрофически мало становится — тянет внутри что-то болезненно, неприятно, как будто не достаёт целого куска мяса прямо посреди груди — ветер задувает, свистит в рельефе костей и не даёт согреться уже недели три точно. Федя одёргивает большую ему футболку, которую так и не вернул, и решается сегодня-то уж точно допытаться до причин слишком частого отсутствия Виктора в его жизни. Виктору совсем не мешает Федькино общество — ошивается и ошивается у него в квартире всё время, пока Гевиксман в городе; губы кусает, смотрит исподтишка и молчит. Почти как Саня, только в стенах прятаться пока не научился. — Вить, — Федя заглядывает к нему в комнату — в ту самую, где завалы книг чередуются с проклятыми вещами, дожидается, когда на него внимание обратят и садится на подоконник, принимаясь нелепо болтать ногами, — можно не в своё дело сунусь? — Попробуй, — Виктор трёт переносицу, захлопывает ежедневник, из которого торчат ещё куча вложенных листов, подпирает голову руками и заинтересованно оглядывает его. — Что-то случилось? — и щёку изнутри закусывает. — С чего ты взял? — Ты пропадать часто стал. Ну, типа, я в курсе, что дела, про которые ты не обязан мне говорить, всё такое, — неуверенно начинает Федя, сверля глазами стол и ежедневник. — Но тебе интересно, где я торчу всё это время? Федя кивает. Федя стыдливо поднимает глаза, встречаясь взглядом с Виктором. — И я чуть-чуть волнуюсь. Мало ли что-то серьёзное, — на выдохе тараторит он. — Пятьдесят на пятьдесят, — Виктор уже не скрывает мягкой улыбки, — стоило тебя, наверное, сразу во всё это мракобесие посвятить, а то я как-то и не подумал даже, что ты нервничать начнёшь, — он легко машет рукой, подрезая попытку возразить, — просто разведывал местечки, где могла бы появиться новая нора, мониторил окрестности и допытывался у людей, живущих поблизости, не случалось ли чего-то странного или необъяснимого. Думал, тебе не особо мои скитания и болтовня будут интересны. — Это, бля, не может быть не интересно, — даже как-то слегка обидно становится, что столько всего пропустил, — и что, как успехи? — Чудесно! — Виктор даже встаёт с места, опираясь руками о стол и чуть подаваясь вперёд, — я нашёл новую нору.