Панихида по адекватности

Федя себе места не находит, нервничает заметно, хоть и скрывать это пытается, и периодически запинается о брошенную у порога комнаты палатку, матерясь сквозь зубы. Идея Виктора ехать одному на неопределённое время в место, просто кишащее жуткими тварями, кажется Феде глупой, безумной, спонтанной и неправильной, но кто его спрашивает, верно? Виктор же прошаренный во всём этом, кажется, не просто всю свою библиотеку, всю мировую в мозгах успешно хранит, чтобы из любой ситуации живым и невредимым выйти; да и нервишки так не шалят, как у самого Федьки — в нужный момент не забудется, соль с пеплом не перепутает и всех демонят по домам сплавит. И Федя даже убеждается, что в нём не обида решила взыграть — мол, всегда вместе катаются уже месяц с копейками, наверное, и почётное звание напарника на себя применять не стыдно будет, — а тут внезапно так оп! И в курсе всех событий становишься только под самый конец, когда весь месяц наперёд, если не больше, распланирован. Федька, сбиваясь, высказывает всё это Виктору, низко съехав по спинке дивана и виском навалившись на чужое предплечье. — Вот тебе и оп, — вздыхает Виктор, перелистывая свой потрёпанный ежедневник, — по ебалу хлоп, Федь, ну не хочу я тебя с собой брать, — Игнатьев обиженно губы вытягивает и съезжает ещё ниже, руки на груди скрещивает — ну точно ребёнок, — не потому, что ты мне всё в прошлый раз сорвал, хоть и против своей воли и не шаря во всём этом. Мне лишний раз за тебя переживать не хочется, что с тобой случится что-то, — он смотрит на Федю сверху вниз, — а ты знаешь, париться за сохранность твоей задницы я буду сильнее, чем париться за то, чтобы всё прошло гладко. Ну пойми меня тоже, что ты как ребёнок-то, ей-богу, не глупый же мальчик. Федя не обижается, ни в коем разе. Федя всё понимает. Феде чертовски страшно пускать Виктора одного, потому что мало ли что. И под этим столько всякой хуйни подразумевается мыслимой и немыслимой, что аж тошно становится от своей излишней впечатлительности. В глубине-то души Федька знает, что с Виктором ничего не случится, что Виктор сам ещё в гущу событий полезет и чудовище как трофей привезёт. Живое. Сане в компанию, а то тот скучает слишком сильно и, кажется, даже ревнует чуть-чуть, что теперь не абсолютно всё внимание Виктора ему достаётся. Ну, грубо тут говорить, ревнует. По-доброму, без пакостей и драматичных сцен, на которые он бы способен был со своей тонкой чудовищной натуркой. Федька даже к нему привыкать начинает более-менее, не шугается совсем, но к Виктору ближе теснится, если большие круглые глаза снова из угла пялиться, не моргая, начинают. Федя остаётся на ночь у Виктора всего лишь раз и после зарекается не лениться больше никогда в жизни и исправно ночевать дома. Вырубает Игнатьева просто конкретно, будто несколько суток не спал, и неудобная раскладушка не кажется помехой. — Вить, я не хочу в отдельной комнате спать, ну я не могу так сразу к Сане привыкнуть, пожалуйста, ну можно с тобой? Ночью Саня любовно плетёт косички из отросших тёмных волос и не показывается следующие два дня совсем. Но сейчас не о Сане, и не о Фединых косичках, аккуратных, к слову, и симпатичных, которые, тем не менее, тот расплетает перед тем, как домой поехать (пацаны ж не поймут); сейчас о Федином беспокойстве и его непреодолимом чувстве, что всё в итоге по пизде пойдёт. Вот только Виктор слишком уверен в себе (Федя всё ещё честно не сомневается в его силах) и слишком уверен, что все обстоятельства удачно состыкуются и по плану пройдут. Ну, почти — погода бунтует и за пару дней стремительно холодает, да ещё и мелкий дождь накрапывает беспрерывно. В такую погоду только дома ютиться и всякими уютно-бытовыми делами из романтических комедий заниматься, а не вот это вот всё. — Ты хотя бы расскажешь, где ты будешь? Ну, чтоб я в курсе был и волновался чуть-чуть, — Федя интонацией это слово выделяет, пытаясь неумело вписать сарказм, — меньше. — То же мне, нашёл, на что нервы тратить, — фыркает Виктор, — посёлок городского типа помнишь, где жмурик домой ломился? — Федя кивает — как уж не помнить эту подгнивающую страхолюдину и пушистого чёрного кота хозяйки дома, — вот, там недалеко. Проезжаешь через этот посёлок дальше по трассе до сломанного знака с указателем приемлемой скорости, и там, через пару метров, справа поворот вглубь леса. Ну, знаешь, не заасфальтированная дорога, а песчаная, по которой после дождей хуй проедешь из-за месива. Вот там такая, но заросшая уже относительно, потому что и не ездит по ней никто практически, — Федя выпрямляется, садится по-человечески наконец-то и покрасневшую щёку растирает, на которой след от рукава остался, — вот где-то там припаркуюсь и пошурую в лес. Там, ещё дальше, что-то вроде старинного импровизированного кладбища — с десяток надгробий замшелых и незаметных уже особо. Как-то так, — Виктор пожимает плечами и улыбается настолько тепло и непринуждённо, что у Феди какое-то болезненное желание возникает обнять его и ни в какой лес, ни на какие импровизированные кладбища не пускать, — надеюсь на твой трезвый рассудок, который не погонит тебя мне на помощь по собственной инициативе. — Это пиздец, Вить, — Федя брови к переносице сводит, смотрит как-то излишне тревожно и честно пытается зародившийся в груди холодок игнорировать, — это же полный пиздец, ну нельзя же так. — Почему нельзя? Я, вроде, не новичок в этом деле, опыта поднабрался к своим годам, — смешно фыркает Виктор. — Вот именно — к своим годам, — повышает голос Федя, — к твоим годам уже аккуратнее быть надо, наоборот, а то прихватит сердце и всё, пизда рулю, — он губы поджимает, чтобы не улыбаться слишком нагло, и смотрит перед собой, потому что уверен откуда-то, что на Виктора сейчас смотреть — только самому себе яму рыть. — Вот значит как мы теперь заговорили, — Виктор брови вскидывает и вглядывается в непроницаемое лицо напротив, — то есть, я старый? — у Феди глаза весело блестят и в уголках лучики морщинок залегают, — меня так ещё никто не оскорблял, конечно, — он неуверенно пальцами по чужим рёбрам проезжается, но этого вполне хватает, чтобы Федьку на громкий смех прорвало. Федя лицо в ладонях прячет и дёргается нелепо и безуспешно, пытаясь от вездесущих рук увернуться, когда Виктор его как-то уж слишком просто к себе спиной разворачивает и ближе притягивает, чтоб Игнатьев не сбежал никуда. — Ви-ить, — приглушённо, сквозь смех тянет Федя, — Вить, хватит, блять, ну щекотно же, — стонет он, уже совсем переставая сопротивляться и принимая свою участь жертвы. — Знаю, — насмешливо тянет Виктор прямо в ухо, но руки расслабляет, позволяя Феде их в свои ладони взять для какой-то мнимой уверенности, что повтора не будет. — Никогда больше, — Федька раскрасневшийся, сопит и глаза прикрывает, слишком доверчиво назад заваливаясь и спиной о Виктора упираясь; с таким серьёзным лицом сидит, будто его не затискали только что до полубессознательного состояния, а с крыши пятиэтажки в сугроб прыгнуть заставили. — Не обещаю, — смеётся Виктор, поудобнее перехватывая Федю. Домой Федьку выпроваживают уже совсем поздним вечером, потому что Виктору вставать очень рано надо и Игнатьева тормошить с утра пораньше опять же лишняя морока. Виктор как-то неубедительно отмазывается, что ему ещё выспаться надо — вставать через четыре часа, конечно, успеет ещё; в сорок четвёртый раз повторяет, что всё с ним в порядке будет и улыбается по-прежнему мягко и тепло. Федя на пороге задерживается, рассеяно себе под ноги глядя. — Можно, обнимемся? — как будто Виктор категорически против любых тактильных контактов и на то всегда особое разрешение требуется. — Ну иди сюда, — Виктор руки в стороны разводит, приглашая, а после утыкается носом куда во впадинку под левой ключицей и даже глаза прикрывает о удовольствия. Федька мягкий и тёплый, и обнимается слишком ахуенно, чтоб вот так вот просто отпускать его. Даже как-то неприятно становится на душе — в мыслях сожаление проскальзывает и Виктор мимолётно ругается на себя, что так в сентиментальности окунулся. Ну не на фронт же его справляют, ей-богу, куда такие проводы годятся? Но Феде похуй на это. Сначала только, правда, потом как-то неловко становится и он бегом по лестнице вниз устремляется, утопая в ночной сырости. На удивление, дома сон рубит основательно — Федя еле успевает джинсы скинуть, чтоб уж не в уличном заваливаться, и спит едва ли не до обеда, с трудом продирая глаза и морщась от яркого дневного света. По ощущениям как-то не так. Пусто, скучно и монотонно — даже причины вставать не находится, что уже говорить о каких-то мимолётных делах, которые Игнатьев себе на грядущие дни набросал, так, разнообразия ради и чтоб человеческую форму не утратить. Но как-то всё не то чтобы даже лень делать — смысла не находится. Федя даже и отрицать не собирается, что слишком сильно привязался к Виктору и сейчас просто хандрит, лишившись его общества, да и общения с ним в принципе на неопределённый срок — херли вот упёртый такой, ничего с Федей не случилось бы, сам же говорил, что мозгами не для галочки наделён, сообразил бы, что к чему, и выкрутился не хуже самого Виктора. А сейчас лежи, пялься в потолок, слушая приглушённую ругань Славяна и Ваньки, опять в приставку до потери пульса рубящихся, и фантазируй хуй пойми что. Федя с недовольным стоном переворачивается на живот, закрываясь подушкой от окружающего мира, и всё-таки встаёт, помятый весь и сонный, потому что отсутствие Виктора как причина хандрить — вот уж серьёзно такое себе дельце. Ближе к вечеру список дел из разряда сходить в магазин-прибраться-сготовить ужин (потому что сегодня как раз его очередь) выполнен и забыт, и валяется смятый в мусорке, а ощущения, что всё на место возвращается по-прежнему нет. Феде скучно в энный раз пересматривать очередную классику жанра ужасов, нагло вытянувшись на диване во весь рост и сместив недовольных Славяна и Ваньку на пол; Феде скучно, когда те сбегают из квартиры «развеяться»: Славка, вроде как, девушку себе нашёл, очень милую и приятную в общении — Игнатьев замечал её пару раз в квартире за последний месяц, даже, вроде, переговаривался мельком, но особого внимания всё равно ей не уделял; а Ванька завтра ближе к обеду снова вернётся — на очередной вписке закинется алкашкой и пойдёт в разгул, перманентным маркером всем уснуть умудрившимся хуи на щеках и лбу рисовать. Ванька на вписке смешной и коварный, уж не Феде об этом догадываться — сам несколько раз вместе с ним тусил, а потом в пьяном угаре хохотал до надрывного кашля, когда этот гном-паркурист в очередной раз саркастично бычить начинал. Но сейчас не то, настроения нет — Ванька предложил как-то вскользь, неуверенно, а Федя только отмахнулся, вспоминая, прихватил ли часами раннее в магазине поп-корн. Гришенька скребётся к нему в комнату, когда за окном совсем темно, и засыпает прямиком на столе — тоже одному сидеть не хочется. «Приключения Джеки Чана» надоедают уже на втором сезоне — мультик, несомненно, ахуенный, но из серии в серию практически один и тот же сюжет обсасывать — скучно. Федя смотрит на часы, на своё отражение в экране ноутбука, на спящего Гришеньку, и как-то внезапно-уверенно приходит к выводу, что сидеть на жопе ровно, пока Виктор в лесу околачивается, у него не получается от слова совсем. Ну ничего ведь страшного не случится, если Федя скатается туда и обратно, просто посмотрит со стороны, что ничего дикого и для жизни опасного не происходит, и домой вернётся, правда? На местности сориентироваться — почти без проблем, наверное, они с Виктором не то чтобы прямо туда ещё пару раз ездили, но рядом (грибники избу какую-то разворошили и напоролись на какое-то хоть и древнее, но слабенькое проклятье — не смертельно, но неприятно). Поблуждает Федя если что лишний час, помахается от комаров, но зато хоть на душе спокойнее будет, так что всё в плюс пока. Да и передумывать уже поздно как-то — крохотный дребезжащий автобус, от которого детали чёрт знает по чьему указу не отваливаются, уже с час колесит по трассе прочь от города. Вот с временем Федя как-то не просчитывает — у поломанного знака оказывается, когда на светло-синем небе первые крохотные звёзды проглядывать начинают и страх своими цепкими лапами обвивает поперёк груди. — Плохой день, — вздыхает Федя, нашаривая в кармане фонарик, так благосклонно предоставленный ему Виктором уже чёрт-вспомни-как-давно. Под ногами шуршит влажная высокая трава, что-то хрустит, хлюпает и трещит снизу, сверху, со всех сторон — стоит только уходить всё дальше по заросшей просеке в лес; пару раз Федя запинается обо что-то, дёргается от ускользающей из-под ног особо крупной живности и останавливается, вглядываясь меж упирающихся в небо стволов — зелень мешается с темнотой, что в глазах рябить начинает. Феде становится искренне понятно, насколько глупо ведёт он себя сейчас, но адекватных идей, как выкрутиться — не находит. Он чувствует себя уязвимым, открытый и так хорошо видимый на заросшей дороге для скрытых в густой листве глаз, и уже честно решает развернуться назад к проезжей части, когда аморфное тёмное пятно в нескольких метрах перед ним приобретает очертания знакомой чёрной лады. На мгновение даже становится не так страшно и уверенность в себе возвращается, но где-то совсем глубоко в чаще что-то глухо хрустит и у Феди ноги подкашиваются, а в горле ком застревает — не вдохнуть нормально. Он помнит слишком плохо, так, навскидку только, чтобы знать, куда ему сворачивать, чтобы прямиком (да ещё и по темноте) к замшелым надгробным камням прийти. Джинсы промокают очень быстро, кроссовки проваливаются в сырую землю и цепляются за кривые корни деревьев — Федя идёт напролом, скользя лучом от фонарика у себя под ногами; и замирает, едва ли не переставая дышать, когда впереди, чуть правее, снова слышится треск, уже слишком громкий и бьющий по и без того натянутым нервам, чтобы спутать его с чем-то не похожим на шаги. Хуй пойми чьи — Федька теснится ближе в какому-то дереву перекрученному, с раздвоенным стволом, и силуэт неясный за паутинкой листьев разглядывает. — Плохой день, — на голове — промокший мешок и вшитая чуть криво, но аккуратно молния застёгнутая; тёмная рубашка в мелкую красную клетку на жутко деформированном теле и чёрная, словно бы обуглившаяся кожа на запястьях, — плохой день, плохой день, плохой день, — Федя пятится, глаз не спуская с существа за кустом, едва ли не цепляется ногами за корни, чтоб по всем канонам жанра на землю наебнуться спиной (и повторно фонарик из рук выронить), рот ладонью зажимает, чтобы не дышать так громко, и соображает нервно, куда ему, что и как. Глубже, совсем в темноте леса раздаётся урчание низкое, утробное; существо за кустом медленно разворачивается на звук и слишком изящно для своего телосложения опускается куда-то ниже, скрываясь из виду. У Феди, кажется, на затылке волосы шевелиться начинают; он лучом от фонарика мечется по притоптанной траве, где только что эта дрянь стояла, чувствует, как от страха в горле пережимает и в носу колет неприятно, и быстро, едва ли на бег не срываясь, шуршит назад к заросшей просеке. За спиной уже совсем приглушённо повторяется урчание. Игнатьев пожимает плечами, оборачивается мельком и тут же во что-то невообразимо мягкое впечатывается — слишком, блять, мягкое, чтобы адекватно объяснить, как такое посреди леса оказалось. Под ногами слышится недовольное сопение, как от обиженного ребёнка, который вот-вот заплачет; фонарик выхватывает движение аморфного тела, серебристо-сиреневого от короткой, реденькой шерсти, и Феде вот уж совсем точно плевать становится, что очередная тварина на него обиженной останется. Бежать, не разбирая дороги, да ещё и по местности, в которой практически не бум-бум, однозначно плохая идея, но понимание этого приходит слишком поздно — у Феди настоящая паника, без преувеличения; его трясёт как в лихорадке, знобит, а внутри всё в неимоверно тугой и болезненный узел скручивается — хуйня, а не состояние. Лучше будет даже сказать, что хуйня, а не ситуация. Федька к первому попавшемуся дереву прислоняется плечом, глаза прикрывает и думает, что сейчас главное — в порядок себя привести (ну, насколько такое возможно, конечно), дыхание там выровнять и на относительно трезвую голову подумать, как дальше быть. Плевать на неудобства, он опускается на траву, спиной опираясь о ствол, кажется, обдирая локоть, и морщится, когда подтягивает к себе ноги — потянуть лодыжку, устраивая кроссы по бурелому, вообще не проблематично. В ушах болезненный гул и перед глазами всё смазано, Федя сомневается, что с ним всё в порядке до рассвета будет — а летом солнце поднимается рано, — потому что снова треск, снова хлюпанье грязи и шелест листьев. — Ну как, набегался? — Виктор опускается перед ним на корты, кладёт тёплую ладонь на всё ещё трясущееся колено и всматривается в лицо напротив слишком внимательно и серьёзно для собственной интонации. Федька хлопает блестящими от испуга глазами, подбирается ещё сильнее и не может понять, на нервной почве кукухой поехал или правда всё-таки с Виктором пересёкся, — вставай, инициатор хренов, на мокрой земле некомильфо отсиживаться. Федя неловко поднимается, ухватываясь за протянутую руку, поправляет съехавший с плеча рюкзак и хромает за Виктором след в след. Ему до невозможного стыдно и некомфортно, хочется время вспять повернуть и дома остаться — со спящим Гришенькой и мультиками из начала двухтысячных, потому что с Виктором и правда всё в полном порядке. — У тебя фетиш — по ночам мотаться туда, куда не требуют, или что? — Виктор специально рукой время от времени руки Феди касается, так, на всякий случай. — Я волновался, — тихо отзывается Федя, понимая, что это и не оправдание вовсе, когда ему просто безостановочно толдычили, чтоб он дома сидел и не мешался. У Виктора теперь ещё и голос слишком спокойный, и по интонации понять совершенно невозможно, какая участь Федьку в недалёком будущем ждёт (он бы, конечно, предпочёл взвинченного до предела Виктора); а считывать эмоции с лица сейчас — последнее дело. Не фонариком же в висок тыкать. Не сейчас, по крайней мере. Виктор вздыхает и неразборчиво ругается себе под нос, — как ты меня нашёл? — ничего глупее, кажется, и спросить нельзя, но Федя снова уверен, что сейчас лучше не молчать. — На весь лес сопишь, чего удивительного. — А мы куда? — Ты — в машину, — не оборачиваясь, парирует Виктор, — а я — заберу рюкзак, вернусь к тебе и решим, как дальше. Всё равно расшугал всех, на улице делать нехуй. — Вить, — Федя легко цепляет пальцами чужой рукав, останавливаясь и направляя свет фонарика куда-то в сторону. — Федя, ты остаёшься в машине, — более грубо, характерно выделяя каждое слово отзывается Виктор. — Нет, Вить, — Федя уже более крепко ухватывается за чужое запястье, тянет назад, заставляя обратить на себя внимание. Ну, или почти на себя, — твой рюкзак, — тихо говорит он, разглядывая уже знакомый силуэт с мешком на голове в нескольких метрах от них. Аморфное человекоподобное тело, в тёмной рубашке и тёмных брюках — издалека вполне сойдёт за обычного человека, — держит в шестипалой руке потрёпанный рюкзак, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Ни намёка на глаза — даже молния на мешке застёгнута, но Федя определённо ощущает пронизывающий внимательный взгляд, от которого не просто не по себе становится — снова хочется бежать сломя голову. Виктор стоит рядом и тоже не двигается, кажется, даже потерянный несколько, и не знает, как сейчас лучше быть; делает пару неуверенных шагов навстречу существу — откуда, блять, только решительности столько, — и снова замирает, когда существо, покачиваясь, отступает на пару шагов назад. Дёргано, неуклюже закидывает лямку рюкзака на покатое плечо и слишком быстро скрывается за ближайшим деревом — мутный свет от фонарика не успевает выхватить и самый край клетчатой тёмной рубашки. Звук хлюпающей грязи и шороха непролазных кустов стремительно отдаляется, в какой-то момент просто прекращаясь. Федя слишком растерян, чтобы трезво соображать и слышать Виктора с первого раза. — Видимо, расклад дел меняется, — Виктор пытается говорить спокойно, лишний раз панику не нагонять, но у него это сейчас так себе получается — голос становится ниже и тише, — я хочу спуститься в нору. У меня в рюкзаке всё, что я собрал на них за последние четыре месяца, я не могу так просто закрыть на это глаза. Тем более, за прошедшие сутки там добавилось достаточно нового материала, а по памяти всё восстанавливать — не вариант. Дома хоть и имеются какие-то черновики и наброски, я упущу слишком многое, если решу всё переписывать, — у Феди ясное ощущение, что Виктор перед ним оправдывается зачем-то, хотя, вроде, по ситуации если судить, и не должен, — да и тем более, все эти попытки выследить и разобраться с этим чудовищным мирком в какой-то момент должны были привести меня к тому, чтобы я спустился в нору. Это не будет чем-то дотошным сейчас, но на будущее, я хотя бы буду примерно знать, что и как там устроено, чтобы нормально подготовиться. — Ты прямо сейчас собираешься туда лезть? — Федя ком в горле очередной сглатывает и ослабляет на чужом запястье хватку — сил едва ли хватает, чтобы просто на ногах стоять. — А когда ещё, Федь? Эти твари ведь не глупые, я уверен, что к рассвету норы на этом месте уже не будет и откладывать на следующую ночь — только забивать хуй на всю проделанную мной работу, — Виктор взбудоражен всей ситуацией, но Федя теперь уже точно поклясться может, что даже при свете тусклых фонариков в тёмных, практически чёрных глазах напротив разглядывает страх, — Федь, — более мягко окликает его Виктор, заминаясь на полуслове, — я так понимаю, что любая интерпретация посыла оставаться в машине прозвучит для тебя как «иди следом»? Федя смотрит жалобно-побито, кусает губу и уверенно кивает — похуй на страх, откровенно похуй; Федька себя знает, что на месте не усидит, если Виктор один пойдёт. — Тогда держись меня и не зевай по сторонам. Я всё-таки за своим материалом собираюсь туда идти, а не дорогого мне человека терять. Не будь Федя встревожен так сильно, обязательно бы подумал, что звучит это как-то излишне пафосно и оттого забавно — озвучил бы насмешливо и получил лёгкий щелчок по носу; но у Феди внутри всё ледяное и колючее от страха, и мысль, что последнее, что он хочет — это оставлять Виктора одного, болезненно в висках стучит. Они без труда добираются до норы. Луч фонаря растворяется в бездонной её черноте, бликами скользя по голой сырой земле её стен, кое-где опутанных сетью корней и густой порослью седой плесени. Федя спускается прямиком за Виктором — обещал же держаться его, — поскальзывается в какой-то момент, пачкая руки в бурой грязи, а когда поднимает глаза, натыкается на холодное высокое небо. — Идём, — Федя спешно поднимается на ноги, стряхивая с руки желтоватую личинку и оставляя позади себя широкую нору в земле — точно такую же, в какую шагнул минутами раннее.