Mirror

      Бан Чан думает, что он, наверное, уж точно проклят кем-то там свыше. Другого объяснения своей невезучести он найти просто не может.       Ему уже больше двадцати лет. А он по-прежнему так и не нашел своего соулмейта. И ладно бы просто не нашел — в зеркале по-прежнему отражалось только его собственное лицо, все с теми же глубокими ямочками на щеках и глупыми кудряшками на голове. Еще когда ему исполнилось пятнадцать, он каждое утро вскакивал с кровати, подбегал к зеркалу, затаив дыхание, и с замиранием сердца ждал — вдруг сегодня? Вдруг на гладкой поверхности появится наконец кто-то другой? Кто-то, с кем его связала судьба?       Но ни в шестнадцать, ни в семнадцать — никто так и не появился. Совсем.       После совершеннолетия Чан уже не бежал к зеркалу с надеждой, не всматривался в отражение в поисках чего-то нового. Он подходил медленно, нехотя, и, заглянув в собственные уже порядком потухшие глаза, лишь тихо и разочарованно вздыхал. Он не мог понять, почему так. Почему у всех вокруг есть соулмейты, даже если они их еще не встретили в реальности, а у него — пустота?       Его лучшему другу Уджину, например, повезло: он поехал на каникулы в Японию и встретил там свою пару. Мина была милой девушкой, и Чан радовался за них. А другой друг, Минхо, каждое утро с ухмылкой рассказывал, что в зеркале видит сонную мордочку очаровательного пухлощекого парнишки. Чан слушал и улыбался, желая ему этого самого «бельчонка» поскорее найти. А сам оставался совершенно одинок. — Может, я просто бракованный? — выдыхает Чан разочарованно, когда они сидят в университетской столовой, обедая с Уджином. Минхо где-то пропадает, а сам Ким зависает в телефоне, переписываясь с Миной. Но, услышав голос друга, тут же отрывается от экрана, приподнимает бровь и внимательно смотрит на него. — С чего это ты взял? — спрашивает он, откладывая телефон в сторону. Уджин уже знает, что сейчас будет длинный монолог, который нужно внимательно выслушать, а потом по возможности успокоить и дать совет. — Может, у меня и нет соулмейта? — Чан теребит вилку в руках, угрюмо глядя на тарелку. — Может, судьба просто не рассчитала для меня пару? Иначе как объяснить, что у всех на потоке уже есть в зеркале отражение их половинки, а у меня его даже не появилось? Я не знаю, Уджин... Что мне делать?       Он обреченно роняет голову на конспекты, что лежат перед ним на столе, и что-то сдавленно бормочет в бумаги. — Ну, для начала, подняться со своих конспектов, — невозмутимо отвечает Уджин, отодвигая его тарелку в сторону. — Если ты сейчас разревешься, то зальешь их соплями, и потом хрен мы разберем, что там написано.       Чан недовольно бурчит, что реветь не собирается, он же мужик. Уджину бы сейчас рассмеяться и напомнить, как Чан рыдал над третьей частью «Бегущего в лабиринте», но он сдерживается. Он же друг, в конце-то концов. — Да ничего ты не бракованный, — твердо говорит он. — Будет у тебя соулмейт. Просто время еще не пришло. — Какое время? У всех вокруг лет в пятнадцать-семнадцать отражение уже показывает хоть кого-то, — Чан тяжело вздыхает и устало поднимается со своего места. — А мне уже больше гребанных двадцати лет, Уджин. Двадцати, понимаешь?       Бан, вконец расстроившись, забирает поднос и выходит из столовой, даже не оглядываясь. Уджин смотрит ему вслед, но не идет за ним. Тому сейчас нужно побыть одному. Он это знает.

***

      Проходит еще один год. Год, полный разочарования и примирения с реальностью. За это время жизнь вокруг продолжала двигаться вперед, будто насмехаясь над Чаном своей всеобщей гармонией, в которой ему не было места.       Мина, соулмейт Уджина, переехала в Корею, чтобы быть ближе к любимому. Даже Минхо нашел своего «бельчонка». Джисон оказался до безумия милым, открытым и удивительно солнечным человеком, который моментально влился в их компанию, словно был ее частью с самого начала. Минхо смотрел на него с таким обожанием, что, казалось, если бы сердечки в глазах существовали в реальности, его взгляд искрился бы ими. И Джисон был достоин этого отношения. Его вообще можно было только любить, баловать сладким и радоваться каждому моменту рядом.       Чан искренне радовался за друзей. Но в то же время он смотрел и… завидовал. Совсем чуточку.       Хотя за шесть лет ожидания он уже почти смирился. Ему исполнился двадцать один год, и он больше не тратил свои нервы на поиски соулмейта. Конечно, где-то глубоко внутри все еще тлела надежда — едва заметным, но неугасаемым огоньком. Иногда она вспыхивала сильнее, когда он случайно подслушивал разговоры подростков в метро, оживленно обсуждающих свои отражения в зеркалах. Они, такие юные, только-только вступающие в этот неизведанный мир, уже находили свои половинки. А он… взрослый парень, был словно позади каждого из них…       Но Чан старался не зацикливаться на этом. Он уходил с головой в учебу, убеждая себя, что это важнее. Ведь он старшекурсник, гордость родителей, их единственный сын. Учился он на педагога, и впереди его ждала практика в школе. Преподавание математики — его любимого предмета — стало для него спасением, возможностью отвлечься от бесконечного ожидания и следующего за ним разочарования.       А потом пришел день, когда он, стоя перед классом, осознал, что его спасение может стать новым испытанием. Ему достался выпускной класс.       Чан не слишком обрадовался, когда узнал об этом. Он прекрасно понимал, что подростки — это отдельная вселенная, особенно выпускники, у которых и без того хватает поводов для стресса и желания проявить свой характер. А тут он — молодой практикант, у которого разница в возрасте с ними всего четыре года. Для младшеклассников он выглядел бы почти взрослым, но для этих ребят… так, всего лишь «пацан постарше». Дали бы ему лучше пятиклассников. Вот с ними было бы проще. Но выбирать не приходилось.       Так что в самый обычный понедельник Чан уже сидел в классе, скользя взглядом по лицам учеников, пытаясь определить, с кем ему предстоит иметь дело. Пока что класс казался вполне мирным — никто не выглядел особенно дерзким, и это уже было неплохим знаком. — Здравствуйте. Меня зовут Бан Чан, и я прохожу практику в вашем классе. От этой практики многое зависит, поэтому давайте постараемся хорошо ладить, — представился он, улыбнувшись. Несколько девочек тут же всполошились, пронзительно пискнув при виде его ямочек на щеках. Парни что-то загалдели между собой, обсуждая нового практиканта, но Чан дал им время привыкнуть к его присутствию. А затем, взяв в руки журнал, пробежался по списку имен и прервал шум в классе. — Кто у вас староста? — Я! — тут же раздался уверенный голос. Поднялся парень, с виду типичный отличник: аккуратно одетый, с круглыми очками на переносице. Взгляд внимательный, осанка ровная, будто привык держать на себе ответственность. — Меня зовут Ким Сынмин. — Хорошо, Сынмин. Надеюсь на твою помощь, уверен, ты меня не подведешь, — Чан улыбнулся, и внутри него неожиданно проснулась какая-то теплая нежность.       Класс, в целом, оказался неплохим. Чан постарался запомнить имена, всматриваясь в лица учеников, составляя для себя ассоциации. Правда, память у него никогда не была выдающейся, так что пока он запомнил лишь старосту… и еще одного ученика. Хван Хенджин. Красивый парень, сидящий за одной партой с Сынмином, явно невзлюбил Чана с первой же секунды. Его взгляд, полный недовольства, буквально сверлил практиканта, отчего тому становилось не по себе. Чан чувствовал этот немой протест и все время старался переводить взгляд на добродушные очки Сынмина, лишь бы не встречаться с колючими глазами Хенджина. И чего он так уставился? — Ян Чонин, — читает Бан в журнале и поднимает глаза в ожидании поднятой руки. — Здесь, — сдавленно раздается с одной из задних парт. Чан поворачивается к источнику голоса и, заметив, кто его подал, едва заметно усмехается. — Мне казалось, тебя Сынмином зовут, — замечает он с легкой улыбкой, наклоняя голову. — Я понимаю, что ты хочешь прикрыть друга, но пойми, меня же потом тоже отругают, если я неправильно отмечу.       Ученик, пытавшийся скрыть отсутствие друга, смущенно опускает голову. Чан, на секунду задержав взгляд на парне, переводит глаза обратно на список имен, отмечая в журнале отсутствие некоего Ян Чонина.

***

      Пятница наступила неожиданно быстро. Чан не успел заметить, как пролетели эти пять уроков с выпускным классом. Он уже начинал привыкать к своим ученикам, запоминал их повадки, голос, даже манеру писать в тетрадях. А еще он начал замечать, что некоторые из них так и не появлялись в классе ни разу. Например, тот самый Ян Чонин. — Так, ребят, на сегодня закончим. — Чан щелкнул закрывающейся папкой с конспектами, поднимая на класс спокойный взгляд. — Математику лучше учить на свежую голову, а сегодня у вас был последний урок, и, честно говоря, вы сейчас никакие. Не хочу мучить ни вас, ни себя, так что можете идти пораньше.       Класс загудел, как потревоженный улей, затем в мгновение ока опустел, оставив после себя только шум шагов в коридоре. Чан остался один, заполняя журнал. В графе Ян Чонина уже красовалось пять подряд «нб». Он отметил их механически, даже не задумываясь о причинах чужих пропусков. Пусть этим занимается классный руководитель — ему, как практиканту, такие вопросы решать ни к чему. Внезапно он услышал осторожный звук шагов. — Учитель Бан, я хотел сказать, что Ян Чонин отсутствует по причине. Как оказалось, он заболел, — раздался тихий голос, и Чан, подняв голову, увидел перед собой Сынмина. Парнишка неловко переступал с ноги на ногу, натянув рукава кофты на ладони. — Хорошо, Сынмин, спасибо, — Чан улыбнулся, умиляясь его робости. Но прежде чем он успел сказать что-то еще, рядом с Сынмином угрожающей стеной возник Хенджин и вскинул вверх подбородок. Будто пытался казаться выше и грознее. — Слышьте, учитель Бан, — голос у него был спокойным, но в глазах все еще плескалась та же враждебность. Он приобнял старосту за плечи, крайне демонстративно притянув его к себе. — Я бы хотел кое-что обозначить. Сынмин мой. Так что хватит на него пялиться и флиртовать с этой милой улыбочкой на лице.       Чан несколько секунд смотрел на него, моргая в абсолютном недоумении, а потом услышал раздраженный голос Сынмина: — Хенджин, прекрати.       Парень пихнул его в бок, отталкивая, а сам закатил глаза. Чан все еще пребывал в легком шоке. — Подожди. Ты подумал, что я… флиртую? С Сынмином? — Он рассмеялся, качая головой. — Господи, что за бред. Мы просто нашли общий язык, потому что он староста. Ничего более.       Но затем его осенило, и он задумчиво посмотрел на парней. — А вы двое… встречаетесь?       Хенджин будто мгновенно перестал дуться. В его взгляде появилось нечто похожее на гордость, и он твердо произнес: — Да. А ещё мы соулмейты, — Чан невольно отметил, как его голос смягчился при этих словах. — Вы простите меня. У вас ведь тоже соулмейт есть, наверняка. Вы должны понимать, почему я реагирую так остро, когда дело касается моей родственной души.       Чан усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли веселья. Да, понимает. Конечно.       Только вот у него самого соулмейта нет. И, похоже, никогда уже не будет. Двадцать два года не за горами. Его соулмейт должен был появиться в зеркале еще шесть лет назад. Как там говорят? Каждой твари по паре? Что ж, видимо Чан, неиронично, и был той самой тварью, для которой пары так и не предусмотрели.       Чан опустил взгляд, пока парни прощались и уходили. Он снова вспомнил, как в пятнадцать лет его окружали радость, возбужденные разговоры, смех. Как все вокруг в школьные годы рассказывали, кого увидели в своем отражении. Как с каждым годом их истории становились все полнее, а он так и оставался один, никому не нужный.       Вдохнув поглубже, он собрал вещи и вышел в коридор. И замер. Сынмин с Хенджином так и не ушли. Они стояли у стены, и Чан стал невольным свидетелем их сцены. — Господи, Хван, отвали, — недовольно буркнул Сынмин, выставляя перед собой руки. — Мне еще нужно к Чонину заглянуть, а ты мешаешь. — Неужто твой Чонин дороже меня? — с притворной обидой протянул Хенджин, но затем, легко преодолев сопротивление, притянул старосту к себе. Он обнял его за талию, зарылся лицом в плечо, чуть поводил носом по воротнику кофты, ласково, совсем как нежный котенок. — Он мой лучший друг, балда, — фыркнул Сынмин, но не отстранился, обмякая под чужими прикосновениями. — Но он не твоя судьба, малыш, — Хенджин усмехнулся, длинными пальцами обхватил чужое тонкое запястье и медленно, бережно потянулся к его губам. Поцелуй был трепетным, почти благоговейным, но в нем читалась четкая уверенность. Всем этим жестом Хван демонстрировал твердое знание: этот человек — его, и всегда им будет.       Чан наблюдал за ними несколько секунд, а затем отвернулся. Не хотел мешать. Но больше всего он не хотел видеть это. Эту любовь, что не оставляла в его груди ничего, кроме зависти и горького осознания собственного одиночества.

***

      Утро субботы… Хотя, если быть честным, уже почти вечер. Стрелки часов неумолимо приближаются к 15:30, а Чан только-только приходит в себя, с трудом разлепляя опухшие веки.       Первое, что встречает его в этом дне, — жуткая головная боль, эхом отдающаяся в черепе, и прескверное похмелье. Медленно, словно в замедленной съемке, он принимает сидячее положение, пытаясь собрать разбросанные по углам сознания воспоминания о вчерашнем вечере.       Он вернулся домой злой и разочарованный. И виноваты в этом были не абстрактные размышления о судьбе, а вполне конкретные Хенджин и Сынмин, уютно зажимающиеся у стены школьного коридора, так ярко напоминающие Чану о его разочаровании. А потом… Потом был звонок от Минхо и Уджина. И они все вместе решили утопить его разочарование в алкоголе.       Это было настоящее взрослое пьянство — с философскими разговорами, шумным смехом и постепенно размывающейся реальностью. Минхо зачем-то приволок с собой непьющего Джисона, который ближе к ночи, на правах единственного трезвого, увез своего соулмейта домой. Уджина забрала Мина.       А Чан… снова остался один. Наедине с собственным уже порядком осточертевшим отражением в зеркале. От накатившего одиночества он прикончил еще одну бутылку соджу.       С трудом поднявшись с кровати, он плетется в ванную, придерживая голову. По пути почти падает, но чудом остается на ногах. Он даже не хочет представлять, как выглядит. Это и так очевидно: растрепанные каким-то хаотичным гнездом кудри, опухшее лицо, красные глаза и общий вид человека, который походил больше на самого настоящего алкоголика, а не на успешного студента.       Он уже заранее морально готовится к ужасу, что встретит его в зеркале. Но когда он поднимает взгляд, замирает. Резко, до судорожного сжатия сердца. С зеркала на него смотрит совершенно другой человек. Какой-то... мальчишка. И не просто мальчишка — его лицо было покрыто множеством зеленых пятен.       Чан отшатывается с громким криком, неловко запинается, подскальзывается и падает на кафель, при этом прилично приложившись затылком. В голове тут же звенит, но это уже не имеет значения.       Потому что он понимает, что только что произошло. Он не настолько пьян, чтобы не узнать свое отражение. Но это был не он. Ни привычных кудрей, ни ямочек на щеках. Только чужие очертания и зеленые разводы. Гребаные зеленые пятна. Много. Везде.       Он лежит на полу, ощущая, как бешено колотится сердце, и пытается вспомнить, что же он разглядел. Лицо? Нет, не успел. Все, что осталось в памяти — пятна. У Чана, вообще-то, трипофобия. А еще похмелье жуткое и головная боль в затылке после удара. Но он лежит на полу и понимает, что вот оно. Момент, когда и у него появился соулмейт. От осознания он смеется громко, заливисто и по-настоящему счастливо.       Парень медленно поднимается через какое-то время, держась за голову, и снова заглядывает в зеркало. Оттуда на него смотрел мальчишка, на вид совсем еще юный. И лицо у него было покрыто множеством зеленых пятен и болячек. Ветрянка. Чан не выдерживает и вновь смеется, тут же замечая в отражении блеск брекетов при улыбке. — Прелесть, — говорит он, усмехаясь. Ведь теперь ему ясно, почему так долго никто не появлялся в зеркале. Просто тот, кто предназначен ему судьбой, был младше него и видимо только оказался в том возрасте, когда можно было увидеть своего соулмейта. На вид ему как раз было лет семнадцать. Облегчение разливается по телу, словно горячая волна. Словно наконец-то исчез груз, который Чан тащил долгие шесть лет.       Чан касается пальцами гладкой поверхности зеркала, вглядываясь в лисьи глаза напротив. — Я найду тебя, — обещает он, чувствуя себя поистине счастливым.

***

      Тем временем, в одном из самых обычных домов, в одной из самых обыкновенных квартир, в своей комнате беззаботно посапывал Ян Чонин — самый среднестатистический старшеклассник, который, конечно же, заразился ветрянкой в самый неподходящий момент.       Сынмин уверенно называл его неудачником, потому что, ну, правда, кто вообще умудряется подхватить ветрянку в семнадцать лет? Большинство людей переболели этим еще в детстве и давно забыли, каково это — чесаться до истерики и быть в крапинку, как зеленая божья коровка. Чонин, впрочем, не спорил. Неудачник так неудачник. В конце концов, у него в жизни все всегда было позже, чем у других. Позже научился говорить, позже ходить, позже читать и писать. Даже в школу он приходил стабильно позже всех. И вообще, его хроническое опоздание распространялось на все сферы жизни.       Даже с соулмейтом, похоже, было так же. Пока у всех в классе соулмейты уже были, у него в зеркале пока была тишина. Но не страшно, ему ведь всего семнадцать и еще есть время.       Еще забавнее, что его лучшим другом оказался человек, абсолютно противоположный ему по характеру. Пунктуальный, прилежный, правильный, идеальный отличник Ким Сынмин. Каким образом они вообще сдружились, никто не понимал, но факт оставался фактом — Чонин без Сынмина не мог, а Сынмин без Чонина и подавно. Даже тот факт, что в пятнадцать лет зеркало показало Сынмину местного разгильдяя и задиру Хван Хенджина, и с тех пор они, в силу соулмейтской привязанности, стали проводить много времени вместе, не изменил их дружбу.       Вот почему, когда Чонин в этот субботний день лениво вылезает из кровати, все еще ощущая на себе липкий сон, и, потянувшись, плетется в ванную, он, увидев в зеркале явно не свое отражение, даже не думает. Просто в панике хватается за телефон, набирает Сынмина и во все горло орет в трубку: — КОД КРАСНЫЙ!       А потом, уже дрожащей рукой, опускает телефон и снова смотрит в зеркало. На него оттуда смотрит взрослый парень. Широкие плечи. Явно крепкое телосложение. Невероятно бледная кожа. Светлые волосы, завивающиеся мягкими кудряшками, напоминающими пушистые облака. А лицо… опухшее и покрасневшее. Чонин моргает. Еще раз. Господи. Он явно попал на своего соулмейта после тяжёлой ночи с алкоголем. И это так нелепо, что хочется плакать.       Сынмин врывается в квартиру с грохотом, хлопая дверью так, что, кажется, стены содрогнулись. — Чонин, ты жив?! — Нет, я мертв! — драматично отвечает он, все так же прилипнув к зеркалу. — У меня тут отражение какого-то горячего красавчика! А теперь представь, что у него? Брекеты и ветрянка! Господи, какой позор!       Сынмин тяжело вздыхает. Он это уже проходил. Два года назад, когда в зеркале ему впервые явился Хван-чтоб-его-Хенджин, он тоже чуть не сгорел со стыда, пока его лучший друг стоял рядом и просто ржал, хлопая его по спине. Но Сынмин не такой. Сынмин человек порядочный. Поэтому сейчас он не смеется. Он заботливо берет Чонина под свое крыло, усаживает на кровать, дает попить воды и даже не саркастично, а совершенно искренне поддерживает его, как настоящий друг.       На протяжении всей их дружбы Чонин столько раз рассказывал, как представляет этот момент. Как мечтает, чтобы это было красиво, романтично, волнующе. Чтобы сердце заколотилось, руки задрожали, мир перевернулся с ног на голову. А получает что? Красавчика с похмелья. И взамен дарит ему свою раскрашенную в зеленый рожу. Жизнь несправедлива.       Сынмин остается у него на выходные. Он уже заранее представляет, как Хенджин будет дуто обижаться и надувать губы, требуя его внимания. Придется потом заглаживать вину сладкими поцелуями. Но Сынмин и не против.

***

      В течение нескольких недель Чан наблюдал, как его соулмейту становилось лучше. Следы ветрянки — неприятные зеленые пятна и болячки — постепенно исчезли, оставляя после себя чистую кожу. Теперь он мог без помех любоваться его чертами, запоминая каждую линию и изгиб. Лисьи, чуть хитрые глаза, аккуратный нос, изящные скулы и тонкие губы, при улыбке которых появлялись ямочки — почти такие же, как у самого Чана. А еще брекеты. Как ни странно, но они ему невероятно шли, подчеркивая его юность и какую-то особую, непринужденную притягательность.       Чан уже изрядно прожужжал уши Минхо, Уджину и их потрясающим соулмейтам, не уставая восторженно рассказывать о своём. Какой он потрясающий, какой красивый, и, о боже, как же Бан хотел его коснуться! Хоть кончиками пальцев, хоть на одно мгновение. Но друзья понимали, что с этим уже ничего не поделаешь, поэтому только улыбались и терпеливо слушали новые восхищённые речи Чана о чуде, которое теперь отражалось в его зеркале.       Однако даже это счастливое наваждение не освобождало от обязанностей. Чан, как и прежде, ходил в школу — только теперь с заметно приподнятым настроением. Умильные обнимашки Хенджина и Сынмина больше не вызывали у него тоски. Напротив, он смотрел на них и представлял, как однажды точно так же заключит в объятия своего соулмейта, как сможет ощутить его тепло, провести ладонью по его волосам… От этой мысли улыбка с ямочками предательски появлялась на его лице. — Учитель, не спешите отмечать отсутствие Ян Чонина. Он выздоровел, скоро должен прийти, — сообщил Сынмин. Чан с легкой улыбкой кивнул ему. — Спасибо, Сынмин, я учту. Интересно будет наконец-то его увидеть.       Урок начался, но Ян Чонин так и не появился. Чан лишь пожал плечами и продолжил объяснять тему, записывая на доске формулы. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в класс ввалился парнишка с низко опущенной головой. Он торопливо кланялся, поспешно бормоча извинения за опоздание. — Все в порядке, садись, — кивнул Чан, тщетно пытаясь разглядеть за черной челкой хотя бы лицо. — Эй, Ян Чонин! — раздраженно воскликнул Сынмин. После стольких дней отсутствия тот мог бы хотя бы попытаться прийти вовремя. Тем более к преподавателю, который его еще ни разу не видел.       Старшеклассник бросил на друга недовольный взгляд и прошипел, чтобы тот не орал так громко. А Чан… Чан замер, ошеломленный, выронив мел. Тот с глухим стуком разбился о пол, рассыпавшись на кусочки. Он не мог оторвать взгляда от парнишки. Сердце в груди билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. И Чан не верил. Черт возьми… Ян Чонин, ученик, который пропускал занятия из-за болезни — и есть его соулмейт.       Чонин, в свою очередь, тоже наконец поднял глаза и встретился с ним взглядом. Из незастегнутого рюкзака с грохотом вывалились учебники, но он не обратил на это внимания, застыв в полном шоке. Господи… Практикант, о котором говорил Сынмин, пытаясь вызвать у Хенджина ревность… И горячий красавчик, отражавшийся в его зеркале… Это один и тот же человек.       Их взгляды пересеклись, и они утонули в глазах друг друга. Чан в одно мгновение преодолел расстояние в несколько шагов и крепко его обнял, охваченный нахлынувшими чувствами. Чонин остался стоять, не двигаясь, пока по его телу не пробежал разряд тока от прикосновения соулмейта. — Нашел, — едва слышно прошептал Чан, немного отстраняясь и прижимаясь лбом ко лбу Чонина. Тот завороженно смотрел ему в глаза, губы чуть шевельнулись в легкой восторженной улыбке. — Ты моя судьба, — так же тихо ответил он.       Весь класс тут же оживился и что-то громко загалдел. На их глазах развернулась сцена, которая еще долго будет гулять в школьных сплетнях на первой полосе. Но Чонин не слушал их. Он лишь крепче сжал ладонь Чана и увел его из класса, подальше от чужих взглядов и шепота. — Господи, это же наш практикант, он нас на несколько лет старше... Встречаться с несовершеннолетним старшеклассником это ужас, может директору сообщить? — скривился кто-то. Но ему быстро пришлось замолчать: Хёнджин, сидевший рядом, с силой пнул ножку его стула. Парень с грохотом рухнул на пол, а Сынмин с гордостью посмотрел на своего соулмейта и улыбнулся.       Чонин тем временем привел Чана на крышу школы. Здесь гулял прохладный ветер, настойчиво пробираясь под одежду, но в воздухе висела абсолютная тишина. Они были наедине. Они держались за руки, ощущая внутри приятное волнение. Потому что они — соулмейты. Одна душа на двоих. И судьба наконец свела их вместе, они нашли друг друга и были счастливы, как никогда прежде. — Ох, я… — Ян смущенно потупил взгляд. — Я, конечно, знал, что ты старше меня. Но мне и в голову не приходило, что мой соулмейт — практикант в школе. — А я знал, что ты прелесть, — с улыбкой ответил Чан, — но даже не догадывался, что в жизни ты окажешься еще очаровательнее.       Чонин смущенно рассмеялся и кивнул. — Окей, подкат засчитан.       Они улыбнулись одновременно — легко, как будто это был давно отрепетированный жест. Ян не стал думать, просто потянулся, встал на носочки и поцеловал Чана в щеку. Мягко, осторожно, почти невесомо. Прямо в ту самую ямочку, что появлялась, когда Чан улыбался чуть шире обычного.       Тот хмыкнул, смущенно опустив глаза, но сразу же крепче обнял младшего, пряча его в своих руках. Ян устроился у него на груди, как будто там всегда было его место, и вдохнул запах чужого парфюма — пряный, чуть древесный, с ноткой чего-то теплого, как свежий хлеб или утренний кофе. Он не думал ни о чем. Просто чувствовал ладони Чана на своей спине, их дыхание, смешивающееся в холодном воздухе, и шептал тихое «с тобой тепло» в изгиб чужой шеи. Он был счастлив. По-настоящему. Потому что теперь рядом был тот, кто будет греть его всю жизнь.       А Чан был счастлив просто оттого, что держал в своих руках того, кто ему предназначен. Только сейчас он понял, что Ян всегда был где-то в его жизни. Был ожиданием. Тенью за спиной. Мыслями в его голове и размеренным биением сердца. Просто теперь он словно обрел форму: был прямо здесь, настоящий, живой, цеплялся пальцами за его одежду и дышал в шею.       Судьба — странная штука. Но как бы она ни была жестока, все же никогда не ошибается. Она может запутать, заставить сомневаться, бросить вызов, но в итоге всегда приводит туда, где ты и должен быть. И главное с кем ты должен быть. Потому что в этом мире не бывает людей лишних. Не бывает бракованных. Бывают просто те, кто пока не нашел свое «с тобой тепло».