Байки плацкарта. Сборник рассказов.

Проснувшись, я продолжала лежать с закрытыми глазами на своей нижней полке, пытаясь осознать, что именно выдернуло меня из сна. Вагон мерно покачивался из стороны в сторону с характерным звуком «тутух-тутух» и «тухтух-тухтух», и интервал между этими звуками со временем начал уменьшатся. А это могло означать лишь одно — поезд замедлял ход. Подумав о том, что так быть не должно, я не сразу осознала, почему столь странная мысль пришла в мою голову. Мне потребовалось несколько секунд — а может и минут — чтобы мысли в голове начали работать в правильном направлении, и я наконец-то поняла, что в нашем расписании не было ночных остановок. А значит, поезд не должен был сбавлять скорость. Я сделала глубокий вдох и раздраженно затолкала и без того мятую простынку в ноги. — Э-эй, — протянула я, хлопнув ладонью по дну верхней полки. — Спишь?.. Давай, вставай. Поезд остановился, характерно скрипнув тормозами. По инерции вагон дернуло вперед, на столике задребезжал граненый стакан. Если поезд остановили, то что-то должно было произойти. Что-то из ряда вон выходящее. Но мне совершенно не хотелось с этим разбираться. Стояла глубокая ночь. Моя смена — дневная, а ночная — Дашкина, моей напарницы. Я имела полное право спать и ни во что не вмешиваться. За дверью нашего с Дашкой купе кто-то пробежал. Тихо так, почти невесомо. Я снова хлопнула ладонью по Дашкиной «койке». — Поднимайся!.. Но Дашка, та еще зараза, и не подумала откликнуться на мой праведный зов. Свесив на пол ноги, я покрутила из стороны в сторону головой, разминая шею. Вдохнула полной грудью прохладный воздух и прокляла Дашку до седьмого колена за умение крепко спать в рабочее время. — Эй, — начала я, встав с полки, — твое же время… На Дашки на месте не было. — Вот же… Усевшись обратно, я подобрала под себя ноги. В купе стало холодно, но вновь вставать и тянуться к пледу мне не хотелось. Отопление включится сразу же, как только поезд тронется с места, а до того момента можно и взбодриться. По ту сторону двери опять пронесся шаркающий топот. Сна ни в одном глазу, я начала нервно барабанить пальцами по краю столика, вспоминая, с кем вынуждена иметь дело в этом рейсе. Вот каким нужно быть неудачником, чтобы угодить в один вагон с группой детей-туристов? С палатками, огромными рюкзаками и гитарами. Я бы сказала, что огромным неудачником надо быть и мне бы не было до этого неудачника никакого дела, если бы я не была проводником такого вот «детского» вагона. То есть, той самой неудачницей. Как только я увидела эту толпу на платформе, то сразу же поняла: они идут в мой вагон. Дашка так вообще начала чертыхаться и тихо материться. Она детей всем сердцем ненавидела и не желала когда-либо становиться матерью. Пятьдесят четыре пассажира, двадцать восемь из которых дети-подростки. С ними пятеро взрослых-сопровождающих, умом и манерами недалеко ушедших от своих подопечных. Еще семь человек среднего и пожилого возраста, которым то холодно, то жарко. Девять дошколят, носящихся из одного конца вагона в другой и визжащих таким фальцетом, что хоть глохни, хоть рты им затыкай. И плевать на то, что скажут их матери. И еще пять пассажиров — идеалы, на которые проводники всего мира просто молятся. Двое постоянно спят, трое — читают книжки. Все бы были такими, и трехдневные рейсы проходили бы намного спокойнее. Внезапно в дверь постучали. ​ Тук. Тук. Тук. ​ Помогать пассажирам — прямая обязанность проводников, и будь сейчас день, я бы без удовольствия выслушала чью-нибудь утомительную историю. Продала бы кому-нибудь лотерейку с печеньками или же налила бы старушке кипятка в кружку с дошираком, чтобы она, не дай Бог, не вылила весь котел на себя. Но на часах было… думаю, около трех. И смена была не моя. Но кто-то настойчиво жаждал к себе внимания. ​ Тук. Тук. Тук. ​ Я выглянула в окно. Темень. Ничего не видно. Даже луна, которая в столь поздний час должна была виднеться на небе белоснежным диском, спряталась за темными тучами. ​ Тук. Тук. Тук. ​ Я подумала: «Да чтоб их всех…», и вновь опустив ноги на пол, принялась искать свои тапки. ​ Тук. Тук. Тук. ​ — Да сейчас!.. Подождите секунду!.. По ногам потянул сквозняк. Вероятнее всего Дашка открыла дверь в тамбуре. Что же там случилось? ​ Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. ​ — Да подождите же!.. Какие нетерпеливые! Я потянулась к ручке, намереваясь дернуть ее влево, чтобы дверь отъехала в сторону, но по какой-то странной причине — скорее по привычке, потому что мы с Дашкой всегда защелкивали замок, чтобы пассажиры к нам не шастали — я дотронулась до «язычка» замка. Было темно, и я ничего не видела, поэтому, наверное, мои чувства были обострены, а кончики пальцев чувствительнее, чем при свете дня. Ощупав замок, я испытала чувство, схожее с падением, внутри меня что-то ухнуло, ведь дверь оказалась заперта изнутри. Если бы Дашка вышла из купе… ​ Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. ​ Во рту от страха закислило. Я прислонилась ухом к двери, но слышала лишь отзвуки собственного сердца, колотящегося в груди. — К-кто там?.. — спросила я, крепко сжимая пальцами дверную ручку. Вопрос, конечно же, был до невозможности глупым. Кому, как не пассажирам моего вагона было стоять за разделявшей нас преградой? Разве что тем, для кого открыли дверь в тамбуре. Но чего они тогда лишь молча стучали в дверь? — М-м-м… Я вздрогнула от неожиданности, когда позади меня послышалась возня. Прижавшись спиной к двери, я напрягала глаза, стараясь вырвать из купейной темноты очертания полок, столика и окна. Лишь белое постельное белье хоть как-то разбавляло это черное полотно. — М-м-м… — Д-Дашка?.. Во второй раз я внимательнее осмотрела вторую полку. Дашка лежала у самой стенки, завернувшись в простыню как в кокон. — Дашка! — Я попыталась выдернуть напарницу из сна, схватившись за ее простынку, но она и не думала прерывать свой отдых. — Дашка, проснись!.. Чуть позже, когда Дашка отмахнулась от меня, как от назойливой августовской мухи, я уловила исходивший от нее запах алкоголя. — М-м-м… Вот же гадина! И когда только успела?! ​ Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. ​ Я вновь взглянула на дверь. Внизу у нее было три прорези, через которые в наше проводницкое купе просачивался слабый свет. В коридоре мелькали чьи-то тени. ​ Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. ​ Я наклонилась, опускаясь на колени. Напротив двери стоял кто-то без обуви, с голыми, грязными ногами. Он топтался на месте и продолжал настойчиво стучать в дверь, а мимо него с громким топотом пробегали темные тени. Теперь я видела, что бегали эти безбилетники именно здесь. В сам вагон им было не пройти из-за двери, которую наверняка закрыла пассажирка с пятьдесят третьего места. Дуло ей, видите ли… ​ Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. ​ Купе утонуло в этом звуке. — Дашка, проснись!— воскликнула я, вскакивая на ноги. Но стоило мне подняться, как удары в дверь прекратились. Им на смену пришли хлопки с другой стороны окна. Бум. Хлоп. Бум. Хлоп. Бум. Снаружи кто-то хлопал по стеклу. Я замерла. От холода, тянувшемуся по полу, начало сводить ноги. И этот холод начал подниматься вверх по телу, когда я заметила на темном стекле отпечатки ладоней. Десятки отпечатков, больших и маленьких, то отчетливых, то еле заметных. Будто по ту сторону окна толпа людей прижималась к стеклу, борясь с давкой. ​ Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Скреб. Скреб. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. ​ Сквозь нескончаемые хлопки я уловила другой звук, отличавшийся от того, что я слышала до этого. Тот, кто стоял за дверью, начал проводить по ней чем-то острым. Рваными, короткими движениями, будто что-то выскребая на двери. По ногам вновь засквозил сквозняк, стало еще холоднее. Вагон определенно был открыт, но ключи от замка на двери были только у нас и у начальника поезда. Кто их открыл? Почему поезд остановился? Кто эти люди? ​ Скреб. Скреб. ​ Я забралась на вторую полку. Вдвоем на ней находиться было неудобно. Слишком узкая. Но я не хотела оставаться внизу. Тот, кто только что скребся, стал ломиться в купе. По стеклу окна активно застучали. Меня колотило от страха. ​ Бум. Тук-тук. Бум. Тук-тук. ​ Эти звуки чередовались, грохотом раздаваясь в ушах. ​ Бум. Бум. Бум. ​ Я закрыла глаза, желая лишь одного: чтобы поезд поскорее тронулся с места… ​

***

Казалось, что в магазине кроме нас больше не было посетителей. Устав бороться со старческим сном, одолевавшем его в дневные часы, хозяин магазинчика мирно посапывал у кассы. И, по сути своей, был единственным источником шума в магазинчике, не считая гудящего в одном из углов помещения старенького кондиционера. Я продолжала слушать историю Аниты, которую она рассказывала уже не для меня, а для себя, погружаясь в страшные воспоминания о той далекой ночи, навсегда изменившей ее мировоззрение. Если честно, то я считала, что слушать этот рассказ вживую было намного страшнее, чем про себя читать его на глянцевых страницах какого-нибудь тематического журнала. Потому что выбитые на бумаге слова были не способны передать всю ту гнетущую атмосферу, которую Анита создавала игрой своего голоса и мимики.

Анита(31)

Что самое страшное в этом мире? То, чего ты не знаешь. То, чего не понимаешь. То, во что не можешь поверить. То, что вызывает страх. Страх — наша сильнейшая эмоция. Он способен нас погубить. В нем же наше спасение.