Поджигатель

1

Жора нехотя отодрал голову от подушки, и пока мир вокруг восстанавливал резкость, успел подумать о том, что не переставил будильник на час позже. Сегодня суббота. Законный выходной, в который надо вставать после обеда, лениво тащить сонное тело на кухню, пить горячий вкусный кофе, и, никуда не торопясь, радоваться жизни. Быть капитаном полиции в наши дни — тяжелая грязная работа. Особенно, когда ты начальник оперативного отдела. Но именно об этом Жора хотел думать меньше всего, когда на дворе такой прекрасный день: суббота. Эх! Надо бы сходить в парк или театр. Я ведь живу в культурной столице! И не важно, какая у меня работа. Это даже неприлично не ходить по культурным местам, живя в культурном городе! — размышлял мужчина, попутно зевая, чуть не промахнувшись мимо дверей кухни. — решено, иду сегодня наслаждаться природой города. Кое-как поставив на огонь чайник, Жора зевнул ещё раз и открыл окно. На улице неторопливо начиналась весна. Запаздывала она, правда, больше чем на месяц, вот только её это совсем не волновало. Сугробы, пусть и небольшие, ещё виднелись то тут, то там, и таять не хотели вовсе. Напялив старый спортивный костюм и «пуленепробиваемые» кроссовки, мужчина вышел на прогулку. Он и думать не мог, что это будет его последняя свободная суббота на ближайший месяц. И уж тем более, он не мог знать, что отсутствие дел и некое затишье на работе — плохой признак, очень-очень плохой признак… В парке было немноголюдно. Народ весь будто куда-то делся, просеялся сквозь сито выходных, заперся в кафешках или у себя дома, беззаботно попивая горячий кофе с печеньками. Жора решил, что сегодня пробежка отменяется, — Ничего, за один раз жирком не зарасту! — Заключил он, усмехнувшись. И это была правда. Вернувшись домой после полудня и обнаружив, что телефон всё это время лежал на столе, капитан даже не удосужился проверить, не звонил ли кто-нибудь. И это стало дня него большой ошибкой.

***

Субботнее утро началось также внезапно, как вчера закончился вечер пятницы. Вставать не хотелось абсолютно. Уснув в два ночи, очень сложно проснуться в четыре тридцать. За окном противно каркали вороны. Вот же не спится им, проклятым! Чувствуете приближение весны? Рано ещё, снег не сошёл и солнца слишком мало. Пришлось всё-таки разлепить веки и подняться на ноги, попутно рассуждая о том, что в Питере и так солнце бывает очень редко, и что это не главный показатель припозднившейся весны. Ночь была тяжёлой. Подобрать подходящие для работы картины было делом не из легких. Караваджо не простой художник, придётся попотеть над поиском подходящих лиц. И, главное, запастись хлороформом. Уж больно резво эти тупые актеришки отказываются играть придуманные мною роли! Все нужные картины были распечатаны и готовы к воспроизведению для глаз публики. А шедевры будут воспроизведены следующие: любая вариация богини Фемиды, Микеланджело — «Сотворение Адама», Боттичелли — «Рождение Венеры», Караваджо — «Юдифь и Олоферн» и наконец Рафаэль — «Изгнание из Рая». Именно в такой последовательности я буду творить свои шедевры. Ну, по крайней мере, постараюсь. Пять картин для начала хватит, а потом придётся убить ещё несколько ночей, чтобы отобрать вторую пятёрку. Пока что это лучшие работы, которые можно повторить не рисуя. Сегодня будет сотворена первая картина. Именно сегодня, я решил. Не столь важно почему в этот день, почему не вчера и не завтра. Просто я готов именно сегодня. Я готов идти вперед по этому странному пути искусства. Я осознаю, что меня будут осуждать. Осознаю, что меня, возможно, будут даже ненавидеть. Но в этом и есть суть. Есть суть движения вперед. Но без движения нет жизни… Люди воспринимают других людей и всё вокруг вокруг безбожно однобоко, будто видят мир в двухмерной проекции. И, более того, проекция эта черно-белая, с сепией. Зацепившись за одну ниточку какой-либо информации, они узнают только одну часть истории, каких-то жалких пять процентов, абсолютно упуская главную мысль, не говоря об истине. Люди видят друг в друге почему-то только самое плохое. Выгоду, утоление каких-то желаний и страстей. Но меня более всего донимает другое. Почему никто никогда не пытается найти истину. Что, теперь уже нет философов и думающих людей, способных оценить ситуацию со всех сторон. Это всё превращается в абсурд, иногда творящийся в отделах полиции, когда садят за решётку невиновных, попросту не желая разбираться в деле как следует. Люди замыкаются в себе, думая только о плохом вокруг. И это плохое начинает их догонять. Догонять и избивать на каждом углу. Люди начинают попадать в плохие ситуации, начинают болеть только из-за своей желчи внутри. Но подумайте, абсолютно бессмысленно смотреть на яблоко, висящее на яблоне, только с одной стороны, и видеть его прогнившую суть, потому что внутрь забрался червь, потому что с другой стороны это яблоко цело-невредимо, и даже более прекрасно, быть может, чем все остальные яблоки на этой яблоне. Ведь эту гнилую часть можно отрезать, а с чистой даже картину написать, чтобы после этого съесть. Съесть, быть может, самое вкусное лакомство в мире. А всему виной греховная леность. Бытовая лень, в нежелании узнать что-то большее. Нежелание знать и узнавать новое лежит в истоках этого маленького зла. И после такого, даже наткнувшись на истину в самой душе, всё равно сомневаешься в её правдивости. Даже будучи уверенным на все сто процентов. Даже если это было заверено нотариусом или доказано судом. В тебе будет расти недоверие ко всему. Да и не только в тебе, во всём мире. Вот с чего начинаются разногласия народа. С одной маленькой лени маленького человека. Я же решил людей вообще не рассматривать и не узнавать. Намного проще совсем не лезть в чужие дела, не быть в курсе этих дел, и, тем более, не участвовать в них. Никогда не понимал, зачем вообще надо лезть в чужие жизни. Чтобы искать в них какие-то недостатки, думая, что потом можно будет избежать таких же ошибок в своей жизни? Ошибки неизбежны. Они как необходимое зло. Они есть, их всегда все совершают, более того, люди просто Обязаны совершать ошибки, иначе они не познают сути жизни, не познают истины. Итак, к делу. Ещё позавчера вечером я приметил одну девушку, которая прекрасно «сыграет» для меня Фемиду. Загвоздка в том, что её могут начать искать — она студентка. Но отказать себе в желании создать подлинную красоту богини, тем более такой прекрасной особе пойдёт божественное одеяние. Готовиться к своему замыслу я начал года два назад. На разных сайтах с разных «ай-пи», конечно же, сидя в кафе или ловя вай-фай прямо на улице, я заказывал по дешевке различные костюмы и атрибуты, которые могут понадобиться мне для будущей работы. Так среди моих вещей оказалось и греческое платье. Я думал, что оно мне не пригодится и я зря потратил на него три сотни на распродаже, но теперь считаю иначе. Ровно в 08:30 я уже поджидал мою прекрасную возле университета. В кармане лежал платок с хлороформом. Всё гениальное всегда просто, как и метод похищения преступниками своих жертв. Но с одним отличием: я не преступник, я — художник. Я творец. Девушка появилась именно там, где я её ждал. Скоро всё свершится.

2

В два часа дня в дверь постучали. Причем не просто постучали. Жора подпрыгнул на стуле, опрокинув на себя горячий чай и чертыхнувшись. В дверь просто колотили изо всех сил! Что-то случилось, точно. Капитан вздохнул, накинул халат и пошёл открывать. — Где тебя черти носят? — На пороге стоял майор, запыхавшийся и сильно взволнованный. — И какого лешего не берешь трубку, когда звонит старший по званию! — Товарищ майор, — наигранно начал мужчина, — в выходной день положено отды… — Отдых отменяется, чтоб тебя! Чэ-пэ! Просто грандиозного масштаба! Отдохнешь на том свете. Жора закатил глаза, но всё же встревожился. Как это, сам начальник приехал к нему. Вот дурак, а телефон-то после прогулки надо было посмотреть! Но ведь и мысли даже не было о чем-то плохом… Капитан отошел от двери, пропустив старшего по званию в дом. — Так что случилось, яснее можешь сказать? — Не знаю! Что ты стоишь как вкопанный? Одевайся! — Ах, ну да… Через полчаса мужчины прибыли на место преступления. Вот только Жора всё ещё не мог понять, что произошло, а майор от переизбытка чувств не мог объяснить. Юная девушка, с завязанными глазами, в одной руке меч, в другой весы… мертва, но была найдена в вертикальном положении на лестнице у входа в музей. Что за глупости… Какой-то очередной маньяк что ли? — Ну вот, дело было здесь. — Майор снял фуражку, он весь вспотел, хотя на улице ещё было прохладно, а некоторые порывы ветра даже пронизывали до костей, если ты легко оделся. — Понял. Но зачем ты меня сюда привёз? Инцидент исчерпан, тело в морге, ведь так?! — Дурак! — Вспылил старший по званию. — Я хочу, чтобы ты попытался понять мысли преступника. Зачем он, блин, сделал это. Ведь зачем-то он это сделал! Жора вздохнул. Начальник был прав. Вот только вряд ли они что-нибудь поймут, стоя тут вдвоем. Мужчина оглянулся. Вокруг уже сняли оцепление и люди спокойно прогуливались, будто ничего не произошло. Субботний день насмарку, опять две недели без выходных! Что-то всё же настораживало. Как преступник это провернул? Были ли у него сообщники? Может быть он сделал бедную девчушку Фемидой потому что она учится где-нибудь на факультете искусств? Тут хотя бы могла быть логическая мысль… — Эй, Серёга, слушай, — начальник нервно курил, и Жоре то и дело приходилось уворачиваться от дыма, — где училась убитая? Её опознали? — Это так важно? — Майор нервно выбросил сигарету в ближайшую урну. — Нет, её не опознали. У неё же глаза… — Мужчина нервно сглотнул, показывая повязку как у богини. — Что глаза? — Я… черт, поезжай в морг. Сам увидишь. Мне хватило этого зрелища, я в отделение. Не ответив, капитан поплелся к метро. Патологоанатом отодвинула белую простынь, показывая мужчине убитую девушку. — Вот черт… — Жоре на какую-то секунду стало дурно. Глаза девушки под белой повязкой были выжжены. — Повязку я пока не стала убирать без вашего разрешения, конечно же! — Женщина съязвила, пытаясь флиртовать с капитаном, но, чисто по-дружески, муж всё-таки есть. — А само вскрытие уже готово. Долго же до тебя дозванивались! — Ой, ой! — Жора наигранно показал, что сожалеет, пожав плечами и хихикнув. — Снимай, я готов. — Предупреждаю, если они действительно выжжены, это то ещё зрелище! — Жанна! — капитан сделал вид, что злится, нахмурив брови. — Снимаю, снимаю! — Женщина поспешила за ножницами с плоскими лезвиями. Она верно подозревала, что глаза скорее не выжжены, а вынуты, а сверху повязка просто пришита. Так всё и оказалось. Просто глаза преступник достал раскаленными щипцами, опалив кожу вокруг, поэтому и казалось, что они выжжены. Нет, на взгляд врача, глаза должны быть где-то у преступника. Даже некоторые нервы не повреждены. Жора несколько отшатнулся. Зрелище было ещё то. — Да он больной на голову! — Согласна. Зачем делать из девушки богиню правосудия? Если он совсем уж рехнулся на искусстве, мог бы просто слепить фигуру, ну или, на самый крайний случай, попросить девушку попозировать для фото. Капитан кивнул. В голове был туман — всё путалось, не было никакой ясности. Ведь по мифологии богиня не была слепой. Она должна была закрывать глаза на подкупы сторон, только и всего… — А личность? — Отпечатки сожжены всё теми же щипцами, что и глаза… От Жанны пахло алкоголем. Рюмочку замахнула для храбрости, однозначно. Когда ещё придется вскрывать труп девушки в карнавальном костюме богини правосудия… вот только почему-то казалось, что это не будет единственным случаем. — Эй, — женщина убрала повязку в специальную ёмкость для дальнейшего анализа, — о чем призадумался, сударь? — Она первая… — О чем это ты? Думаешь, серия? — Да, именно. — Ещё скажи, это как в «Шерлоке» и преступник даёт нам какие-то подсказки для последующих убийств? — Нет, этот точно не дает подсказок. Я уверен, что ты не найдешь его следов, даже малейших. Можешь не проверять там, где шея. Женщина вскинула правую бровь. — Не смотри на меня так! Пахнет хлороформом. Значит ты, подумав о том же, о чём и я, можешь искать там отпечатки. Нет, их там точно не будет. Такой тип делает всё аккуратно, в перчаточках. Ещё и каждый раз в разных. — И всё же, я проверю. Это моя работа, ты же знаешь. Как писать отчет без этого… Капитан согласился и попрощался. Позже СМС известило его о том, что предположения были верны: никаких посторонних следов и запахов. Жора усмехнулся, открывая дверь своего кабинета. Но не успел он сесть на стул, как зашёл начальник. — Ну, как там? — Никаких следов. Глаз нет, отпечатки выжжены. — Хоть какие-то зацепки есть? Не томи! — Мужчина выглядел уже более-менее успокоившимся, но всё таким же нетерпеливым. — Как бы это сказать… — Говори, как есть! — Думаю, она — первая. Будут ещё, и немало. Но, надеюсь, мы поймаем его раньше, чем он передушит всех красивых студенток, наряжая их в средневековых богинь. — Если поймаем позже, полетят погоны. И не только твои. — Что сразу мои-то? — Дело поручено тебе. С самого верха. Ты у нас самый лучший по раскрываемости. Майор положил на стол небольшую папочку с листками — новое дело. Жора закатил глаза и вздохнул. Ну как же, он всегда в центре всеобщего дерьма. Только он всё это и расхлебывает. Вся раскрываемость отдела на нём! Будто никто больше и не работает.

***

— Я был не прав! Как же я был не прав! — Художник метался по комнате, держась за голову. — Какой вздор! Какая оплошность была поставить её именно там! Меня же мог кто угодно видеть! Срочно! Срочно смотреть новости! Мужчина схватил пульт и включил центральный канал. Минут через пятнадцать в сводке криминальных новостей сказали, что нашли тело неизвестной девушки, убийца также неизвестен, — т.к. улик не обнаружено. Художник облегчённо выдохнул. Но внутри засела едкая мысль о том, что он всё же наследил, а следствие не хочет поднимать шумиху в СМИ. И так до вечера он сидел в ожидании стука в дверь, не смея двинуться с места. Но никто так и не пришёл. День сменил ночь, и на рассвете художник заснул беспокойным сном. Он вспоминал, как тряслись руки. Ему не хотелось убивать это юное создание, нет, не хотелось! И в том не было надобности! Но эта глупая девчонка внезапно очнулась, когда он надевал на неё платье, и начала верещать. Так пронзительно и громко, что художнику ничего не оставалось, как сорвать платье обратно, снова усыпить её — благо руки и ноги он предусмотрительно связал, и со всей силы ударить по затылку. Он знал, что так можно убить. Он видел это в многочисленных фильмах и сериалах. И он действительно убил. Девушка больше не дышала. Крови было не так много, он быстро всё вокруг вымыл. Пришлось заново делать причёску и макияж — эта глупышка ревела! Наконец, надев платье, он закончил свою работу. Осталось только лишь кое-что ввести ей в вены и выставить своё творение на всеобщее обозрение. Насмотревшись сериалов, и будучи абсолютно гениальным, он сделал из девушки живую статую. Обождав ещё час, пока тело застынет до нужного, он взял её на руки, осторожно уложил в машину, сложив задние сидения, и отправился на место… Во сне ему действительно приснилась та девушка. Она пришла внезапно, сквозь незакрытую дверь балкона. Была кромешная тьма, мужчина проснулся в поту и смотрел на неё, не в силах отвести глаз. Она была точно такой же, какой он оставил её там, у подножия музея. На глазах была пришита белая повязка, а одеяние было похоже на платье самой настоящей древнегреческой богини. Но в её руках не было мяча и весов, вместо них она что-то несла, но он не мог это разглядеть, было слишком темно. Подойдя поближе, девушка будто начала светиться, и художник увидел предмет: это было его сердце. Вдруг он ясно ощутил: в груди ничего не бьется. А сердце в руках новоявленной Фемиды билось, по-настоящему билось! Его обуял первобытный страх, всё тело сжалось. — Нет, нет! Неужто ты пришла меня убить? Но девушка не произнесла ни слова, достав из-за спины меч, и бросив сердце художника прямо на его кровать, она пронзила его насквозь. Мужчина проснулся с криком. На улице уже вовсю светило, был полдень.

3

Воскресенье — день тяжелый. Особенно тяжелый, когда надо выходить на работу, и ещё тяжелее потому что вчера тоже был рабочий день. Жора, едва проснувшись, уже думал о вчерашнем инциденте. Казалось, абсолютно все мысли теперь были об этой девчушке. А ведь её нужно было где-то караулить, знать, во сколько она пойдёт на учебу — судя по состоянию тела и заключению Жанны, девушке едва исполнилось двадцать. Но кто бы мог её опознать! Майор сказал ждать заявления от родителей. Да чего мы дождемся, если она, к примеру, не местная? Если она ездит к родителям раз в семестр, что, нам ждать полгода?! Преподаватели и друзья заявления не напишут, вряд ли. На них нет надежды. Потому что шерстить сотни уже имеющихся подобных заявлений — с ума сойдёшь! Многие девчонки убегают из дома, сбегают с учёбы от скуки и находятся обычно через пару дней — максимум недель. Конечно, психологи проводят с ними разные там беседы, но это бесполезно. Полиция ежемесячно принимает сотни подобных заявлений, абсолютно беспочвенных. Однако, подумав об этом, он позвонил другу в соседний отдел — он гениальный хакер на службе, он поможет, создаст программку, и она нам быстро опознает девушку по заявлениям! Точно! Дело было за малым: ждать. Но ожидание в бездействии побуждает к неврозам, как минимум, а максимум — к пинкам и выговорам от начальства. Жора нехотя отправился на работу, размышляя над этим странным делом. Если он маньяк, и она действительно первая, то уже завтра мы получим новую жертву! И мужчина тут же отругал себя за слово «получим». Будто мы музей какой-то в ожидании новой работы! Но ни к вечеру, ни в понедельник никого в городе не убили. Не было даже ни единой кражи или нападения. Чертово затишье перед бурей, не иначе! Капитан уже пытался закурить от нервов, но воздержался, решившись на пробежку утром в понедельник. Больше всего на этой пробежке он боялся найти ещё одно тело, хоть и знал, что его неизбежно найдут. Рано или поздно, всё равно найдут. Этот стервец был каким-то ученым в области всяких древностей! Читая отчет Жанны, капитан то и дело восклицал недоумениями. Тело было почти заживо забальзамировано. Сердце ещё билось, когда вводился раствор, поэтому, когда труп довезли до морга, на коже были неровности — раствор лег не равномерно, потому что кровь ещё несколько минут перемещалась по сосудам. Но вот она первая зацепка! Преступник не удосужился проверить, жива ли жертва. А судя по тому, что он у нас «искусствовед», он должен быть и перфекционистом в какой-то степени…

***

Несмотря на созданную программу по опознаванию лиц, девушку так никто и не признал. Трое суток прошло, деваться некуда — надо хоронить. Капитан всё утро ходил взад-вперед по кабинету, усиленно думая. План они придумали хороший: просто запустили в газеты и телевидение информацию о том, что труп не опознан, и чтобы на похороны пришли все, кто смог бы, возможно, опознать девушку. Но как вычислить убийцу? Может он теперь на дно заляжет или вообще больше убивать не будет. И придет ли он на кладбище? Скорее всего не придет, зачем ему светиться… Только не висяк… Только не висяк! Часам к одиннадцати, капитан собрался, и на патрульной машине без опознавательных знаков доехал до кладбища. Художник тоже пришел, стараясь быть незаметным. Он думал, что полиции не будет — зачем им это? Но Жора был там. Он решил вести это дело до самого конца и поймать мерзавца. Ум и некоторый опыт правильно подсказали ему, что на кладбище не стоит идти в форме, потому что, чем черт не шутит, этот тип может туда заявиться. Десятки зевак будут на кладбище, и вряд ли удастся допросить каждого, да и не хочется выговоров потом от этих допросов, — мол, чего это он до нас докапался? Увидели по телику и пришли, авось узнаем убитую. Что в этом такого-то? И художник пришёл. Его манила эта девушка даже после смерти, даже после сделанного дела — картина создана, фото есть. Но что-то в душе не давало покоя, хотя это вовсе не было чувством жалости или беспокойства за свою шкуру, нет, это было иное. Художником двигало желание сопроводить свою жертву в последний путь, и это желание было сильнее чувства самосохранения, — он забыл, совсем забыл о том, что полиция может его поймать, забрать на допрос, а там… Он не будет молчать, это точно. И посадят его на долгие-долгие годы в СИЗО. И всё, прощай, романтика. Об этом он вспомнил только дома, когда уже было поздно. Он засветился среди зевак, но подозрения не вызвал. Жора надел старые неудобные тёмно-синие джинсы, считая, что так не будет выделяться из толпы. Главная задача его теперь была в наблюдении. Каждый, кто пришёл сюда — уже потенциальный убийца. В голове всё перемешалось. Эти люди не убийцы, многие из них на самом деле думали, что узнают в девушке кого-то из родных; кто-то даже плакал, поняв, что девушка ему не знакома, и та, о ком он так печалится, ещё может быть жива! Спрятавшись за черной кепкой, оперативник вглядывался во всех, кто проходил мимо. Ему был важен каждый, но он даже не обратил внимания на настоящего убийцу. Художник пробрался сквозь медленно шагающую толпу и одним из первых положил парочку красных гвоздик. Склонил голову и сделал вид, что читает молитву, на самом деле поглядывая на двух парней с лопатами, ждущим начала своей работы. Но они не смотрели ни на кого, болтая о чем-то своем, — всё-таки, им не за это платят. Им платят за то чтобы махать лопатой, вот за что им платят. На кладбище то и дело врывался пронизывающий ветер, из-за чего Жора был вынужден то и дело поправлять воротник, чтобы сохранить тепло, и это мешало. Теперь он сам мог вызвать ненужное подозрение, потому что его движения были больше похожи на желание скрыть своё лицо, чем спрятаться от порывов ветра.

***

Первое, чего хотелось больше всего, — бежать. Бежать так далеко, от всего этого до тошноты серого мира. Бежать и не оглядываться. Но бежать было некуда. Путь был один: вперёд и только вперёд. И уже ничего нельзя было изменить. Похитив девушку, а она оказалась довольно-таки худой — было легко поднять и затащить в фургон. Возможно, это было всё на эмоциях. Руки тряслись и ладошки под перчатками нещадно потели. Хотелось бросить всю эту затею, оставить девчонку на том же месте — очухается, пойдёт дальше, куда шла. Но, нет. Сдаваться я не привык, это против моих правил. И я пошёл дальше. Когда она начала сопротивляться, я не хотел её убивать. Честное слово. Сначала я хотел её просто сфотографировать, пусть, было бы в коллекции, и отпустить! Но её такой настойчивый отпор сбил меня, и деваться было некуда — надо было, чтобы она перестала дергаться, но слушать меня она не стала, и пришлось сделать то, что я сделал. Убить. Было слишком много спорных эмоций, но мир будто застыл на месте. Секунды никуда не бежали, я перестал дышать и моргать, в то время как мои мозги лихорадочно соображая, перебирая все возможные варианты последующих действий. Просто оглушить не выйдет, рано или поздно она всё равно придёт в себя, а работы ещё полно. Хорошо, убью, но куда девать труп? Убивать хотелось меньше всего, но это стало необходимым. И вот она уже лежит без дыхания. Время снова застыло. В голове работал огромный завод по воспроизводству безумных идей, и работал он невероятно быстро — мысль пришла за какие-то десять секунд. Сделать статую и оставить у музея. Пришлось рискнуть и сделать именно так. Пока собирался, в голову пришла ещё одна гениальная мысль. Свои действия можно и нужно было обставить будто то маньяк. Нужно было продумать наперед, где оставлять последующие картины. И каждое из этих мест должно быть частью большой картины, к примеру, Витрувианский человек подошёл бы идеально. Да, именно так. Каждым последующим убийством я буду составлять крайние точки этой картины. Цвет настроения — безумный. Пять картин, пять точек. Четыре из них — это руки и ноги, а пятая — голова. Идеально. Возможно я и сам не менее безумен чем все остальные маньяки. Но помыслы мои кристально чисты и подчинены искусству. А люди — это лишь инструмент для достижения цели, не более. Их и так слишком много, планета перенаселена, поэтому от пары-тройки трупов никому не станет плохо.

4

— Жор, а Жор?! Полицейский очнулся будто ото сна, обнаружив себя на скамейке возле собственного дома. За лацкан куртки его дергал пацан из соседнего подъезда. Мелкий, — он едва доставал капитану до ремня брюк, — но такой добрый и хороший малый. — Что? — Дай пистолет поиграть! Как тогда! Я при тебе, вот мы здесь! — Паренек говорил быстро и взволнованно, но просил уже раз в десятый и точно знал, что добьется своего. Жора любил этого семилетнего сорванца, как сына. А тот никогда не делал ничего плохого, и пистолет действительно просил часто и всегда возвращал — надо же было повыпендриваться перед пацанами своими связями! Ух! Настоящее капитанское оружие! Это было нереально круто, от чего Костян стал главным в их небольшой дворовой команде, стал «авторитетным» малым. Короче говоря, его любили все. Жора правила знал: просто так пистолет отдавать нельзя. Пацаненок должен попросить, как положено по уставу, и поэтому не торопился, продолжая делать вид, что впервые его видит. — Ну Жооор! — Мальчик уже был готов затопать маленькими ножками по пыльному асфальту от нетерпения. — Сам знаешь. Не дам. Мальчишка прищурился, немного подумал. Потом присвистнул, выпрямился по стойке смирно и неуклюже приставил правую руку к брови — так Жора учил. — Товарищ капитан Туров! Разрешите ваше табельное оружие для игры на площадке! Обещаю вернуть в течении двадцати минут. — А ещё? — Клятвенно обещаю всех победить и вернуть оружие в целости и сохранности! — Смирно! — Жора улыбнулся. Мальчишка рос смышленым, может быть, он будет полковником, когда-нибудь… Улыбнувшись в ответ, капитан встал, отдал честь и достал пистолет. Разоружив, передал оружие пацаненку с горящими от задора глазами, всё также держащему руку у брови. — Смирно, говорю. Когда так говорят, что нужно сделать? — Убрать руки по швам и выпрямиться! — Проскандировал мальчуган, взял пистолет и выпрямился, довольно улыбаясь. — Ладно. Вольно! Шагом м-марш! — Й-й-й-есть! — Мальчишка крутанулся на 180 градусов и практически строевым шагом прошел метров десять, после чего повернулся, показал капитану язык и побежал к своим друзьям играть. Жора засмеялся. Этот мальчуган всегда отлично поднимал ему настроение. Через три минуты началась война. Пять на пять, мальчишки выстроились напротив друг друга. Забавно, как на дуэли, поднеся пистолеты — настоящие или воображаемые, — почти к носу, и, поклонившись, разошлись шагов на двадцать. А потом понеслось — крики, визги, имитирование выстрелов и веселый смех. Капитан смотрел на эту детскую забаву даже с каким-то сожалением. Ему вспоминалось детство. Точно такое же. Точно также, вот в этом самом дворе, на этом самом месте он играл с друзьями в такую же войнушку. Только пистолетов настоящих у них тогда не было, да и парни были не такие хорошие как эти. Многие из его дворовых друзей умерли, кто от передоза, кто от пули, а один и вовсе сидит в тюрьме, между прочим, посадил его сам Жора… Когда к парням подошел ещё один, и, поняв, что места в игре для него уже нет, уселся на траву, став наблюдать, Жора подошёл к нему. — Слушай, Ген, а не сыграть ли мне с вами? — О, дядь Жора! Здрасьте! А идемте! — Тут же отозвался малой, и поднялся с травы. Остановив игру, капитан пошёл играть за Костю, а Гена — за другую пятерку. Играли буйно, с грохотом и криками на весь двор, пока не стемнело.

***

Вечером капитан ещё раз перечитал отчет о вскрытии. Все факты из отчета не давали покоя целую неделю, пока не был обнаружен второй труп, вернее, два. Нашли их в парке, рано утром в субботу.