Life, or Something

— Конечно, она здесь, — говорит Микки, когда они поворачивают за угол. Они в двух кварталах оттуда, но девушку легко заметить. — Должна была подписать документы на автобус. Микки прав. Автобус ушел, но Эва все еще смотрит в бумаги в своих руках, делая еще одну заметку. Это значит, что нового человека привезли на машине коронера*, которая больше похожа на фургон, но, конечно, называется автобусом. Эва сует папку с бумагами подмышку и срывает увядшие цветы с кустарника неподалеку. Через пару мгновений она поворачивается и видит, что Йен и Микки подъезжают к зданию. Ее лицо расплывается в широкой улыбке. — Выглядите оба как после очень бурной ночки, — говорит она, подняв брови. — Напряжение становится гнетущим, ребята. Микки стонет, заливаясь румянцем. — Прекрати. Пришлось повозиться, чтобы помочь ему с рубашкой. Эва с улыбкой пожимает плечами, смотрит в документы. — Можешь мне выговориться, приятель. — Она смеется. — Но все, что я знаю, это то, что ты сегодня работаешь наверху, Микки, так что тебе нужно прикрыть этот гигантский засос. Я просто не уверена, что внизу достаточно косметики для этого. — Она поворачивается к Йену, щелкая языком. — Йен, Йен, Йен. Я впечатлена. — Отвали, — говорит Микки, собираясь открыть дверь. — Покажи ей рубашку, Галлагер. Йен поднимает рубашку в воздух, а Эва ухмыляется. — Я смотрю, Милкович показал тебе все свои умения. — Чертовски верно, — кивает Микки, поворачиваясь к Йену и открывая дверь. — Давай, пойдем померим что мы там нашили.

***

Микки был прав. Йен чувствует себя намного менее потным. Микки сказал, что если будет неудобно, то он перешьет, но все в порядке. Рыжий убирается в машине, когда выходит Микки. — Хей, — говорит он с маленькой улыбочкой губах. — Как у тебя дела? Улыбка Йена мягкая и легкая. — Я в порядке, — говорит он. — А ты? Микки кивает, смотрит вниз на полировочную ткань в руках Йена. — Значит, ты со всем согласен? Брюнет поднимает взгляд, глазами облизывая лицо Йена, начиная с его губ. Йен задерживает дыхание. Если он думает, что не готов, почему тогда ему хочется затолкать Микки на заднее сиденье и отсосать ему так глубоко, чтобы от криков Микки разбивались окна? — Я в порядке, — говорит Йен. — Я правда хорошо провел время. Спасибо. Микки кивает. — Я тоже. Хотел сказать, что ты можешь приходить еще. Просто иногда. Если будет поздно или еще что. Или если ты просто захочешь. Это… черт, я говорю как педик. Йен смеется. — Спасибо. Это было бы здорово. Проще будет добраться сюда утром, это точно. Он подмигивает парню. Микки должно быть нравится это, потому что его лицо сияет. — Хорошо, — говорит он, грубо, но Йен слышит волнение в голосе, и действительно едва сдерживаемое. — Если у тебя есть какие-то вещи — чашка или еще что, мы можем убрать их в шкаф. Йен кивает. — Может быть, это хорошая идея. Безопасность и все такое. Хотя пока я здесь, мне все эти вещи нужны всего пару раз. Ты можешь вытащить их? Я не хочу заходить в эту приятельскую комнату. — Ха! Приятельская комната? Расскажу Эве. Не могу поверить, что она не додумалась до этого сама. Она будет в восторге. — Хорошо, — говорит Йен. Он закрывает дверь машины, осторожно прислоняется к ней, надеясь, что никто внутри его не увидит. Он следит, как глаза Микки скользят вниз и вверх по его телу, бедрам. Рыжий изгибает бровь. — Ты ведь в курсе, что я тебя вижу? Микки смеется. — Я не такой уж и беспалевный, прости. Йен качает головой. — Все в порядке. — Он смотрит на свои локти, которые плотной обтягивает ткань пиджака. — Иногда я делаю то же самое. — Ни хрена, — говорит Микки. — Почему ты думаешь, я так сильно хотел с тобой трахаться? — Слова едва ли успевают вылететь из его рта, прежде чем Микки делает шаг назад. — Ну пиздец. — Все в порядке, — снова говорит Йен. Он чувствует, что ухмыляется. — Я тоже хотел, очевидно. Ты не должен… Микки пожимает плечами. — Мы можем опустить этот разговор. Я знаю, что ты все еще думаешь об этом. Йен чувствует, что внутри него что-то поднимается и взрывается прямо в мозгу. Он пытается посмотреть на Микки, понять, что сказать и как объяснить. Он не находит слов. Держит рот закрытым. — В любом случае, — говорит Микки. — Я тут принес тебе… Это какая-то маленькая, круглая, пластиковая штучка с маленькой лопаткой. Йен открывает крышку и видит внутри что-то бежевое и очень липкое. Понадобилось время, чтобы он понял, что это такое. — Тебе, конечно, не нужно ничего замазывать… — говорит Микки; голос ровный, глаза в глаза. — Не знаю. Но если все же понадобится, то вот. — Спасибо, — говорит Йен, и имеет в виду именно это. Микки обводит машины взглядом. — Нужна помощь? Йен качает головой. — Последняя. Над чем ты там работаешь? — Дерьмо Джея. Эва хотела, чтобы я просмотрел все книги, потому что там что-то не так. Этот парень даже добавить запись в журнал не может, не накосячив, клянусь. И вот напоминание для Йена. — Когда у тебя следующий тест? Типа, история или литература? Микки пожимает плечами. — Не уверен, нужно посмотреть. Я знаю, что у меня по каждому предмету довольно скоро что-то типа зачетов, но нужно еще подготовиться. Йен кивает. — Посмотри, когда именно, и я приду к тебе, помогу. Он слышит свой голос, как будто со стороны. Никакой стеснительности, никаких оправданий, никакого страха. Настойчивый. Уверенный. Он думает, что он возвращается. Действительно возвращается. Чувствует себя так, как чувствовал раньше, до всего этого. Глаза открыты, лицо расслаблено и спокойно. И вдруг почувствовал, как его сердце бешено колотится. Он действительно возвращается. Готов вернуться. — Хорошо, — говорит Микки, и что-то в его голосе звучит так, будто и он увидел какие-то изменения в парне напротив. — Это было бы неплохо.

***

Йен не уверен, в какой момент он оказался в старом фургоне на заднем дворе вместе с Липом, но и это не удивительно. — Итак, — говорит Филипп. — Каково это — видеть мертвяков постоянно? — Он начинает передавать косяк Йену, но тот отказывается. — Это сильно напрягает? Они плохо пахнут? Ты когда-нибудь переживал, что эти шкатулки могут перевернуться? — Это гробы. И нет. Лип ерзает на своем сиденье. — Нет что? — Почти все, что ты назвал, — говорит Йен, глядя на приборную панель. — Я имею в виду, что сначала видеть тела было странно, даже страшно. Все по-другому, когда это не тот, кого ты знаешь. Но я к этому привык. Я еще не знаю, как, но это просто случилось. Я обычно должен разложить цветы вокруг гроба, поэтому у меня есть что-то еще, на чем можно сосредоточиться помимо трупов. Думаю, от этого и легче. Лип глубоко вдыхает. — И вы видите их, прежде чем их обмажут воском? Йен позволяет своей голове упасть на подголовник. — Иисусе, Лип. Ты говоришь прямо как Карл, — он смеется. — Я не вижу людей, когда их привозят. Это внизу, а я наверху. Но там очень мило. И очень тихо, большую часть времени. Люди, которые там работают, довольно крутые. Лип снова затягивается. — Заводишь друзей? Йен вновь отмахивается от протянутого ему косяка. — Сколько раз я должен сказать, что больше не могу курить это дерьмо? — Очевидно, еще много, — говорит Лип. — Итак, какие же там люди? Кто бы решил по собственной воле стать владельцем похоронного бюро? — Это, типа, компания из взрослых братьев и сестер. Их родители и бабушки и дедушки управляли бюро, и теперь их трое, хотя только двое из них действительно много работают, третий ни туда, ни сюда. Есть еще один парень, примерно нашего возраста, который ходит в похоронную школу. Он делает то, что делаю я, но теперь он учится делать еще и другие вещи. Он классный. Лип смеется. — Что? — И давно ты трахаешься с этим парнем? Йен хмурится. — Какой парень? — Не будь таким серьезным. Парень из похоронной школы. — Мы не трахаемся. Лип смеется еще громче и задорнее. — Да не гони. — Отвали. — Ладно, прости, — говорит Лип, хотя в глазах ни капли раскаяния. — Как его зовут? — Микки, — говорит Йен. Он держится за руль, а его большие пальцы играют с дырками в резиновой обивке. — Мы на самом деле да… я имею в виду, мы вроде начинали, но это было месяц назад. — Что случилось? Йен пожал плечами. — Не был готов к этому. Когда я был болен, случалось так много всякого секс-дерьма, что я не хочу чувствовать это снова. Не с ним. Он… — Подожди, — говорит Лип. — Чего? — Ты сказал, что не был готов. Ты чувствуешь, что сейчас готов? — Черт, я не знаю, — говорит Йен. — Я думаю, что тогда не был готов точно. Может быть, сейчас готов, я не знаю. Это просто пиздец какой-то. Я продолжаю хотеть, но все еще не уверен. Йен тянется к пачке сигарет Липа на приборной панели и вытряхивает одну. Почему нет? Лип наклоняется к нему и щелкает зажигалкой. Йен наклоняется. На минуту кажется, что ничего не изменилось. Йен глубоко затягивается и выдыхает дым через нос. — Все это звучит глупо, когда я говорю об этом вслух. Лип тушит косяк о консервную банку на приборной панели. — Это не глупости, Йен. Тогда это было пиздец стрёмно. Теперь лучше. Похоже, ты делаешь успехи. Йен наблюдает, как дым разбивается о лобовое стекло. — Тебе нужно прекратить это дерьмо. Лип вытаскивает сигарету из пачки и поджигает ее. — Вот дерьмо. Йен смотрит в окно, одна рука все еще сжимает руль. — Ты должен перестать говорить обо мне с Фионой. Лип ничего не говорит, но его глаза на секунду опускаются в пол. — Йен, я не могу часто с тобой видеться. Я не буду знать, что происходит если не поговорю с Фионой. Сожми руль, сожми крепче. — Лип, ты обещал мне. Ты обещал мне, когда я был… Я был там. Ты не можешь решить, в порядке ли я, если не поговоришь лично со мной. Просто позвони мне, если хочешь знать. Мне лучше. Доктор так считает. Я так думаю. Я принимаю лекарства. Я принимаю их вовремя. А с Фионой, к твоему сведению, я вижусь не так уж и часто из-за наших графиков работы. Лип смотрит на него. Все еще продолжает пялиться, когда Йен снова начинает говорить: — Ты можешь мне доверять. Ты должен. Лип кивает, глубоко вдыхает и выдыхает дым. Йен пожимает плечами. — Я просто делаю сейчас все намного лучше. Я просто хочу, чтобы вы, ребята, поняли, что у меня дела идут лучше. Не зацикливаться на моей болезни. Не думать об этом все время. Трудно находиться рядом с вами, если это все, о чем вы думаете. Такое чувство, что мне всегда приходится извиняться за это дерьмо. Это не помогает. Просто начинает казаться, что я сумасшедший. А я нет. Мне лучше. Я сейчас в хорошем месте. Лип долгое время молчит. — Я знаю, — говорит он. — Я знаю, что это так. Ты даже говоришь по-другому. Как и раньше. — Он стряхивает пепел сигареты в банку. — Я знаю, что я не должен этого говорить… — Все нормально. Я тоже иногда так думаю, — говорит Йен. — Я знаю, что это плохо, но я все еще думаю об этом. Некоторое время братья молчат. — Нужно забрать Аманду из школы, — говорит Лип. Йен кивает. Старая металлическая дверь стонет и трясется, когда Лип захлопывает ее за собой.

***

Учитывая то, что Йен становится все более устойчивым морально и физически, ему все еще трудно быть рядом с дочерью Дебби. Йен был не в себе какое-то время, чтобы заметить, что она вообще беременна. Он помнит, как Дебби ругалась с Фионой. Он помнит Карла, которого отправили в колонию. Он помнит, как рос животик Дебби. Но если он пытается думать о деталях, разговорах, временных рамках — это становится одним сплошным беспорядком из болтовни и принятия таблеток. Это беспорядок из огромного количества мужчин, и бесконечно длинных ночей. Это беспорядок разбора старых окон на заднем дворе. Мы можем построить теплицу! Подумай обо всем, что мы можем вырастить! Сэкономим на продуктах! Он помнит, как брал Лиама в долларовый магазин и долго-долго бродил по проходам. Что он там искал? Он понял, что за ними начал следить кассир. Что? Как ты думаешь, что ты делаешь? Я не могу пойти куда-то со своим младшим братом? Но им ведь все равно ничего не нужно в этом дерьмовом магазине, сказал он. Давай убираться отсюда, сказал он. Он помнит Липа, возвращающегося домой из школы, пытающегося поговорить с младшим братишкой. Таблетки Йена на столе. Он принимал их некоторое время после этого. Все вокруг стало мягче, как будто он медленно сползал в горячую ванну. Конечности освобождаются, теплый воздух вырывается изо рта. Это было началом? Теперь он думает, что да. Начало ли становиться лучше? Это не так. Он знает, что это не так. Но какое-то время он думал, что это так. К тому времени, когда Эмма родилась, Йен метался от одной стены к другой. Все было, конечно, не так плохо, как могло бы, но достаточно плохо, чтобы он не мог остановиться. Он был взволнован, так взволнован, просто держать ее на руках. Он не мог в это поверить. Такой замечательный ребенок, Боже. Такая милая и так похожа на тебя! Я имею в виду, темные волосы и прочее, но о Господи, Дебс, она прекрасна. Она будет умной, как и ты! Я просто знаю, что это одна из тех вещей, которые просто случаются. Так и будет, несмотря ни на что. Йен протянул руки к детской кроватке, стоящей рядом с кроватью Дебби. — Привет, — сказал Лип. — Эй, давай садись на диван, Йен, хорошо? Дадим Дебс немного места? Фиона сидела на кровати Дебби и причесывала волосы пальцами. Эмма была весом в шесть фунтов, три унции и слишком хрупкой для Йена. Йен тоже был слишком хрупким для малышки, но тогда он этого не знал. Йен не помнит, как он вышел на улицу, или как понял, что ему нельзя ее держать. Еще нет, говорили они, может быть, скоро, говорили они. Лип был там. Йен кричал. Он забежал домой, переоделся и ушел в клуб. Он не приходил домой несколько дней. Эмме почти два. Ее глаза темные — такие темные, что зрачок еле виден. У нее улыбка в точности, как у Деб. Йен и Дебби сидят плечом к плечу на потрепанном диване. Эмма подходит к столу в гостиной, стаскивая с него случайные предметы и отдавая их своему дяде — по одному за раз. Каждый раз Йен говорит преувеличенное: «о, спасибо!» Это заставляет Эмму улыбаться. «Спасибо за этот пульт дистанционного управления! Мне нравится!» и «большое спасибо за эти ручки! Я буду пользоваться ими каждый день!» Дебби опирается головой на плечо Йена. — Она любит тебя. Я думаю, ты ее любимый дядька. Йен чувствует смесь грусти и гордости — он всегда чувствует их, когда Дебби говорит что-то подобное, а говорит она это, на самом деле, постоянно. — Это просто возраст такой, — умудряется сказать он. — Дети в таком возрасте любят всех вокруг. Дебби обнимает руками предплечье Йена. — Может быть, — говорит она. — Помнишь наш домашний детский сад? — Конечно, — говорит он. Эмма возвращается с рулоном клейкой ленты и бросает ее на колени Йену. — Ты всегда ходил в магазин, — говорит она, — но по дороге ты разговаривал с детьми, помнишь? — Они были такими милыми, Дебс. Вы с Этель проделали такую хорошую работу. — Ты всегда знал, что сказать, — говорит она, освобождая руку Йена. — Ты всегда относился к ним, как к взрослым людям. Не как к детям. Мне всегда нравилось это в тебе. Не все так поступают. — Спасибо, — говорит Йен. — Это многое значит. Голова Дебби поворачивается, глаза находят глаза Йена. — Ты всегда был действительно хорошим старшим братом, — говорит она. Глаза Йена горят. Эмма подходит с пустой чашкой кофе и подстаканником. Йен берет их из ее маленьких ручек, говоря: «Спасибо. Спасибо, малышка.»

***

Окно рядом с кроватью Йена такое же, как и всегда — вечные сквозняки. Всего месяц назад он с благодарностью вдыхал просачивающийся с улицы воздух, а теперь думает о покупке новых оконных рам. Может, еще пару недель… Микки. Может, Лип прав. Может быть, это все в прошлом. Может быть, это последняя грубая, напуганная часть его, сомневающаяся в каждой его мысли. Я счастлив. Слишком счастлив? Это счастье, как в гипомании? Все в порядке? Я снова заболеваю? Мне грустно. Слишком грустно? Злой из-за чего угодно. Это нормально — злиться? И затем — холодный пот, земля исчезает из-под ног, но всего на секунду. Ему сказали, и теперь он верит, что страх, охватывающий его, нереален. Он не может так жить. Все время бояться. В начале, когда он делал первые шаги к стабильности, реальной стабильности, после того, как все это произошло, и он был в больнице, он не знал, что сможет. Никогда. Не знал, сможет ли он отпустить, позволить своим чувствам существовать. Пусть лучше они льются через край. Пусть утешают его, спокойно существуют внутри него, возвращаются к жизни, тем самым возвращая и его. Он хочет так чувствовать, хочет так жить. Он уже давно стабилен, и ему уже не так страшно. Он может чувствовать страх каждый день. Страх, который остался, как нервная дрожь в его руках, ненавязчивый, но возвращающийся снова и снова. Что осталось, так это признать, что он готов сделать шаг вперед. Готов сказать, что больше не боится. Он дышит глубоко, льет слезы, там, в темноте. Но не боится. Ни чувств, ни чего-либо. Ничего не чувствует. Ничего не происходит, когда он смотрит на свои руки. Он скоро исчезнет. Он может видеть себя там. Все это время он пытался вернуться к чему-то, к кому-то. Но он не такой, каким был раньше. Теперь он тот, кто он есть. Он не может пройти через все это, пытаясь обогнуть все свои уродливые стороны. Сбежать от своей болезни, страха, разрушения и риска. Раньше все так и было. Теперь это не так. Теперь это всего лишь он. И он готов, чтобы его увидели. Готов увидеть, как Микки видит его. Как Микки всегда его видел. Рука Йена тянется к другой руке. Палец давит на шрам. Он закрывает глаза. Ему не нужно чувствовать под пальцами, чтобы знать, как это ужасно выглядит. Но он не чувствует то же самое. Все, что он сейчас чувствует, это как Микки прикоснулся к нему той ночью в его квартире, почти месяц назад. То, каким он был твердым и мягким одновременно, голос низкий, хватка крепкая. То, как его глаза нашли его, когда он смотрел на шрамы. Разговор. Широкая грудь, идеальные губы, дыхание дрожит. Я готов. Мысль приходит быстро и оседает на гладкой коже запястья. Он скользит пальцами вверх по руке. Я готов.