Life, or Something

Не имеет значения, как выглядит рубашка, потому что Микки говорит, что после сегодняшнего дня, после этого последнего дня, он ни за что не наденет ее снова. Не имеет значения, как выглядит галстук. Он зашел уже далеко, чтобы сказать, что он «собирается сжечь это дерьмо во дворе», но не уточняет, в чьем дворе. И хотя Йен думает, что он выглядит особенно красивым, он знает, что это не продлится долго. Микки красивый, не горячий. Это за пределами «горячего» — это слово не подходит. Красивый. Но он пытается вспомнить, почему важно избавиться от всего этого. Пытается вспомнить, как поправляет галстук Микки на выходе, руки задерживаются только немного, до момента, как Микки нетерпеливо топчется на месте. — Надо идти, — говорит Микки. — Галлагер, блять, нужно идти! — Его глаза суетливо бегают, язык прижимается к внутренней стороне щеки. — Еще есть время, — мягко, но вместе с тем твердо говорит Йен. — Опоздаем на электричку, — говорит Микки, отрываясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало в коридоре, приглаживая волосы. — Эва сказала, что мы можем взять городскую машину. Микки замирает, и Йен видит легкую искру в его глазах. — Серьезно? Не врешь? — Не вру, — кивает Йен. Он открывает дверь, берет ключи Микки из красной миски. — Мы можем пойти сейчас. Знаю, что тебе нравится приезжать пораньше. Мгновение Микки выглядит так, будто хочет поцеловать его. Йен задерживает дыхание. Глаза Микки быстро-быстро оглядывают его сверху донизу. — Спасибо, — говорит он. — Спасибо, чувак. Когда они добираются до машины, Йен подходит к пассажирской двери и открывает ее для Микки. Брюнет стреляет в него взглядом и закатывает глаза. — Ты везешь меня на свидание? Йен смеется. — Рабочий рефлекс, — говорит он. — Все равно приятно, правда? М-м-м? Давай же. Признай, что это мило. Микки стонет, когда садится. — Окей. Ладно. Это мило. Йен заливисто смеется. И это будет последний смех на сегодня. Он может точно это сказать.

***

Кеньятта огромный. Микки говорил ему об этом, но все равно странно видеть его лично. Он видел его всего четыре раза, на каждом шагу этого процесса, но каждый раз, как первый. Каждый раз — короткий взгляд на его руки в наручниках, как только они входят. Те же руки, что были вокруг шеи Мэнди. Прошло два месяца, но Йен помнит это как вчера. Прошло шесть недель после суда. И это совсем не было похоже на «Закон и порядок». Были всякие заумные слова, но это было не то, как он думал. Присяжных заседателей не было на скамье. Просто все люди в одном помещении. Кеньятта в оранжевом. Микки стискивает зубы, дернув рукав рубашки, которую обещал сжечь; рука Йена успокаивающе сжимает его колено. Шесть недель. Казалось, что это целая вечность, на деле же — мгновение. Государственный прокурор старался изо всех сил подготовить Микки к вынесению приговора. Это может быть всего три года, может быть, четыре. Йену пришлось снова ночевать у Микки, когда он услышал это. Микки напился и уснул на диване, но, по крайней мере, не выходил из квартиры. Это была ночь, когда Йен слушал историю за историей. Вот Мэнди забрала его из колонии для несовершеннолетних. А вот Мэнди отвлекла их отца, когда он был в бешенстве, разыскивая Микки. Всегда Микки. Йен колебался. — Что насчет твоего отца? Почему он всегда искал тебя? — Это едва ли вылетает из его рта, прежде чем Микки встает и мчится в ванную, ощущая приступ рвоты. Итак, вот они, Кеньятта в оранжевом. Пока судья сидит, Йен чувствует, что его рука медленно тянется к Микки. Микки стряхивает ее, почти сердито, прежде чем медленно тянется к нему снова, притягивая ее обратно, чтобы устроить на своих коленях. Вздыхает. Двенадцать лет. Семь из которых он просидит без права на досрочное освобождение. Его дело будет открыто. Нет заслуг за отработанное время. Это больше, чем они ожидали. Микки стоит, не ждет, не смотрит ни на кого. Йен сидит еще несколько минут. Он не хочет напирать. Как сказала Эва, когда он вошел в кремационную комнату: «Он выйдет, когда будет готов.» Проходит около пятнадцати минут, прежде чем Микки возвращается. Он пахнет свежим сигаретным дымом и ослабляет по пути галстук. — Ты должен прийти, — говорит он. — Мне нужно это, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты пришел. — Конечно, — говорит Йен. Он колеблется. — Я могу прийти на пару часов, но потом мне нужно пойти и помочь Джею с некоторыми вещами, но это не должно занять много времени. Микки встает. — Все в порядке, — говорит он. — Все в порядке. Я буду в порядке. — Микки… — Поеду на метро, — говорит Микки. — Не важно, как я сейчас выгляжу. «Не надо» думает Йен, но Микки почему-то не оборачивается.

***

— Я все еще думаю, что можно вернуть «Сероквель»*, — говорит Йен. — Просто чувствую, что мне не нужно так много. Я хорошо справляюсь. Доктор откидывается в кресле, оценивая Йена. — Йен, ты стабилизировался. Потребовалось много времени, чтобы это действительно произошло. Ты отлично справляешься. Это были два года стабильности, за вычетом крошечного изменения. Ты прошел двухлетнюю отметку, что является огромным достижением. Ты должен очень гордиться всей тяжелой работой, что ты проделал. Йен делает паузу перед тем, как наклониться вперед. — Это просто… — начинает он. — Я знаю, что побочные эффекты легче. Но я все равно становлюсь сонным, и слишком быстро. Я просто хочу, чтобы это происходило не так быстро. — Йен, — говорит она. — Мы говорили о переносе времени на несколько часов вперед. Ты не должен принимать его так рано вечером, чтобы не сдвигать прием таблеток. Ты все еще этим занимаешься? Вероятно, можно сдвинуть еще на час раньше, если ты сможешь быть начеку утром. — Я знаю, — говорит Йен. Он пытается быть очень спокойным. — Я так и делаю. Было хуже, когда принимал в 8, и я все еще продолжаю пить их около 10:30 большую часть времени. Я просто помню, когда была дозировка 200, я не так уставал. Даже с 200 дозировкой я не такой. Стул доктора сдвигается вперед. Она делает паузу. Говорит. — 200 дозировка работала как надо? Ты сможешь остановиться на 200 и не впасть в гипоманию? Йен смотрит вниз, качает головой. — Нет, — говорит он. — Нет, я не смогу. — Вот и ответ, Йен, — говорит она. — Я знаю, что тебе это не нравится. Но эта специфическая комбинация заняла у нас долгие месяцы, и должна была быть снова скорректирована после твоей попытки самоубийства. — Йен ерзает. Всегда так тяжело это слышать. Так просто. - Мы не можем вернуться и приспособиться, потому что некоторые побочные эффекты, остались очень неприятными. Возможно, мы сможем приспособиться медленно, но позже. А пока, Йен, мы должны придерживаться курса. Ты видишь, куда я клоню? Ты все еще готов принимать лекарства, если ничего не менять? Есть что-то неприятное и инфантильное, когда такое дерьмо происходит. Это то же самое чувство, которое помогло бросанию таблеток стать ежедневным явлением. Если бы он был в мании, он был бы точно убежден, что доктор и Фиона в сговоре. Заговор против него. Нужно сбежать. Ему не нравится это чувство, и Йен несказанно рад быть в состоянии увидеть разницу. Но это не облегчает то, что он чувствует сейчас. Царапающее язык расстройство. Раздражение, которое всегда есть. Тем не менее, он знает, глубоко и реалистично, что это часть того, почему он может снова сдаться, и ослабить свою хватку — снова упасть, и он не хочет этого. Сейчас, глядя на руки, он знает, что не хочет возвращаться назад. Не может вернуться назад. И это часть того, что позволит ему не возвращаться. Круг замкнулся. Эти все лекарства, визиты, время. Часть его автоматически помещает любые комментарии, подобные этим, в контекст. Иногда он даже благодарен за напоминания. Еще есть другая часть его — та часть, что не его мозг, не тугие поводья, что удерживают его мозг сейчас. Это что-то другое. В другом месте. Ощущение, что его жизнь не его. Что его жизнь так нуждается в управлении, что для него самого не осталось места. Ему нет места в его жизни, как бы то ни было. — Да, — говорит он, наконец. — Да, я знаю. — Хорошо, — говорит доктор. Она наклоняется к компьютеру, щелкает клавиатурой, чтобы пополнить его рецепты. — Что-нибудь еще? Йен открывает и закрывает рот. Она не психотерапевт. Он это знает. Она говорила ему снова и снова, что он должен пойти к одному их таких врачей. Что она не психотерапевт. Через некоторое время она поняла, что он никогда не уйдет. Просто еще один человек, которого нужно будет впустить в свое пространство, потратить еще больше денег, и он не может этого сделать. Он не говорит многого, потому что знает, что у нее нет времени. Но иногда он ничего не может поделать. — Я, — начинает он. — Я кое с кем познакомился. Она смотрит на него с минуту. — Встретил кого-то? — Да, — говорит он, — кто-то, кто мне интересен. Знаете… — Романтически? Сексуально? Йен чувствует, как щеки заливает румянец, но его голос уверенный. — Да. И то, и другое, я думаю. — Знает ли этот человек о твоих чувствах? Ты говорил с ним об этом? — Думаю, да. У нас был странный разговор после того, как мы вроде как… знаете, были близки к чему-то большему, но мы не говорили об этом с тех пор. — Хм-м, — говорит доктор. Она щурится. — Этот человек знает твою историю? Что-нибудь о биполярном расстройстве, срывах, что-нибудь еще? Йен понимает, что они используют неловкие местоимения. — Э-э, да. Он увидел мои руки, и это как бы остановило его. Он не был напуган или еще что. Вообще-то, он был очень мил. Просто мне тогда было плохо или типа того. — Тебе стало плохо? Все в порядке? Йен пожимает плечами. — Я не знаю. Я думаю, да. Он был справедлив… нежен. У меня были лекарства, поэтому я просто принял Сероквель и рассказал ему об этом все. Не о том, что нужно делать. Я только сказал, что у меня биполярное расстройство. Он сказал, что знает, что это такое, поэтому я просто опустил тот разговор. Но потом я стал немного странным и сказал, что пока не готов. Он сказал, что все в порядке. Доктор дарит ему мягкий взгляд. — Я рада, что ты смог рассказать ему об этом. Йен кивает. — Да, спасибо. Я просто все еще не уверен, смогу ли я справиться с этим. Чувства, нервы и все такое. — Ты понимаешь логику всего этого? Йен машет рукой к гигантскому столу, полному бумаг. — Наверное, в моем деле все есть. Вы видели? Доктор кивает. — Видела. Йен стучит пальцами по коленям. — Вы все это видели? — Он медленно смотрит вверх, затем смотрит прямо ей в глаза, на этот раз более уверенно. — Все, что случилось? Доктор снова кивает. — Да. Именно поэтому я понимаю желание идти медленно, двигаясь в безопасное место. Не все бы так поступили, Йен. Я серьезно. Очень важно обсудить это с потенциальным партнером. Это хорошая идея — сообщить о некоторых из более травмирующих событий, это последствия… — Все в порядке, — говорит он. — Я справлюсь с этим прекрасно, я обещаю. Время помогает. Я прочитал пару книг. Со мной все будет в порядке. Я буду чувствовать себя хорошо, когда это произойдет, я знаю, что буду. — Он глубоко вздыхает и вытирает ладони о штаны. — Я просто хотел поднять этот вопрос. Дать вам понять, что это то, о чем я думал. Забыть все. — Йен, — говорит доктор — голос низкий и острый. Йен знает, что внезапно он начинает сдуваться. Он начинает закрывать двери внутри себя, позволяя им тихо, но быстро закрываться. 1 2 3 4. — Я рада, что ты мне говоришь об этом. Я с этим не спорю. На самом деле, я очень рада, что ты это сделал. Я просто напоминаю тебе быть очень осторожным со своими стрессорами. Это то, что может вызвать рецидив, если мы не будем осторожны, что является еще одной причиной, чтобы быть аккуратнее с лекарствами. — Он не вызовет рецидив, — твердо говорит Йен. — Это не так. — Я не говорю, что он обязательно вызовет рецидив, Йен. Я говорю, что стрессоры пробьются через некоторые из барьеров, что может усугубить ситуацию и ввести тебя в гипоманию. — Да, но он не будет. Он не знает всего этого, но… — поясняет Йен, подыскивая правильное слово. — Он… осторожный. Он действительно осторожен. Я не понимаю, почему, но это помогает. Доктор прищуривается. — Это нужно обсудить с ним, прежде чем вы начнете отношения, — говорит она. Делает глоток своего кофе и начинает поворачиваться на стуле от своего стола. — Испытываешь ли ты какие-либо побочные эффекты от лекарств в плане секса на данный момент, Йен? Я припоминаю, что есть вероятность упадка сексуальных сил. Йен чувствует, как дверь внутри него распахивается, свободные петли затягиваются, новая краска ждет его, его дрожащая рука держит кисть. — Эм, нет, — говорит он. — Нет, думаю нет. — Он прочищает горло и встает. — Рада это слышать, — говорит врач, проводя его к двери. — Я думаю, что вернусь через два месяца вместо трех. После праздников. С тобой все в порядке? Голова Йена слегка наклоняется в бок. — Хорошо, — говорит он. — Конечно, в порядке. Девушка за стойкой регистрации просматривает двухмесячный график, предлагает ему пару дат, прежде чем врач поворачивается к нему возле своего офиса. — Йен, — говорит она. — Удачи тебе.

***

Йен смотрит, как Микки подписывает бумаги, смотрит на часы, прощается с Лорой. Скоро Микки подойдет. — Я собираюсь сжечь свое дерьмо сегодня вечером. Ты придешь? Это первое, что Йен услышал о «горячем» плане. — Конечно, — говорит он. — Куда? — Помнишь ту церковь, в которую я тебя привел? В первый раз, когда я учил тебя работать с машиной? — Я помню, — говорит Йен. — Почему там? Почему в той церкви? — Я скажу тебе, когда мы доберемся туда. Ты хочешь помочь мне сжечь это дерьмо или нет? — Да, — говорит Йен. — Да. Я хочу помочь тебе сжечь твое дерьмо. — Вот и славно.

***

Фары снова ударили по знаку, знак, который Йен попытался прочитать, прежде чем понял, что надпись на русском языке. Святая Елизавета Православная, говорится на нем. Микки паркует машину и глушит ее. — Хорошо, — начинает он, отстегивая ремень безопасности. — Хорошо, — повторяет он, поворачиваясь на своем месте к Йену, но смотрит на колени. — Хорошо, это место бесит меня, потому что это место, где мой отец заставил меня жениться на девушке. Глаза Йена расширились до невозможного. — Ты… Ты женат? Микки вздыхает, трет затылок. — Вроде как, — говорит он. — Это сложно. Йен чувствует… он не знает, что чувствует. Дерганый. Его дыхание слишком частит. — Микки, мне нужно… — начинает он. Он открывает дверь машины и выходит, прислонившись к ней. 1 2 3 4. 1 2. 1 2 3 4. 1 2 3 4. 1 2. 1 2 3 4. Йен слышит, как дверь Микки открывается и закрывается. Повеяло глубоким запахом новой сигареты. Другой вкус, другой запах, когда она поджигается от спички. Зажигалка? Привкус металла во рту. — Йен, — говорит Микки. — Йен, послушай меня. Йен не поворачивается. Его желудок падает. Он понимает, что потеет. Холодный пот от испуга. 1 2 3 4. — Это все не так, — говорит Микки. — Подожди… Глаза Йена поднимаются. Он пытается сказать себе, что смотрит на холодное кирпичное здание, но влажность в его глазах говорит об обратном. — Все в порядке, — говорит он. — Ты не должен объяснять. Тишина. — Нет, — говорит Микки. — Нет, я должен объяснить. Просто заткнись на минутку. Волосы на шее, руки, грудь. Йен чувствует его. Чувствует, как Микки приближается. Магниты. — Йен, — говорит Микки, и поворачивается к церкви спиной. — Мне нужно рассказать тебе все это дерьмо. Помнишь ту ночь, когда я поцеловал тебя? — Дыхание Микки дожит. — Когда я поцеловал тебя? Это была ночь, когда я сказал, что должен рассказать тебе обо всем своем дерьме. Помнишь это? Йен смотрит на губы Микки. Он чувствует, как подходит к нему ближе, только немного. — Я помню, — говорит он. Когда Микки смотрит вверх, Йен может ясно видеть выражение его лица, даже с уличным светом, источник которого слишком далеко, даже несмотря на то, что становится темно. — Когда мне было 19, у меня был парень, — начинает Микки. — Ну, не то, чтобы парень… Мы не жили вместе, почти не разговаривали друг с другом. — Он передает Йену сигарету. — Вне секса, я имею в виду. Йен кивает. — Конечно, — говорит он. — Были соседями. Микки кивает. — Итак, тот парень. Мы никогда не трахались дома. Мы всегда пытались найти место, где можно было бы спрятаться. Заброшенные здания и все такое. Микки сдвигается, тянется за сигаретой, затягивается, нервно стряхивает пепел снова и снова. — Так что один раз, — говорит он. — Мой отец собирался за город на пару дней. Мы продавали наркотики, оружие, всякое такое дерьмо. Он уезжал иногда вот так, продавал все это, понимаешь? Так что я говорю этому парню — парню, которого я трахаю — что он должен прийти. Все было действительно хорошо в первую ночь. В смысле, действительно хорошо. Провели потрясающую ночь — трахались, смотрели фильмы и очень много целовались. Никогда не делал этого раньше, — говорит Микки с грустной улыбкой на лице. Йен понимающе хмыкает. Тянется к сигарете. — Итак, на следующее утро, парень должен идти на работу, и я говорю ему подождать. Хочу трахнуться в последний раз. Мы только начинаем и заявляется мой отец. Желудок йена падает. Лицо Микки теперь полностью непроницаемое. Только последнее предложение вызвало такую реакцию. — О боже мой, Микки. Он кивает. — Избил нас. Я пытался помешать ему. Он привык выбивать из меня дерьмо. Пистолетом меня ударил, и я вырубился. Я очнулся, а надо мной стоит русская проститутка, и парень этот сидит в кресле, а мой отец просто наставляет на всех свой пистолет. Заставил девушку трахнуть меня, и чтобы парень на все это смотрел. Из-за меня… я так облажался, Йен. Не могу… — Его голос надламывается, прежде чем он приводит себя в порядок. — Девушка залетела. Кто знает, от меня ли. Не имеет значения. В конечном итоге пришлось жениться на ней здесь. Дерьмо за пределами этого становится более сложным, но теперь ей лучше. Мне лучше. Мелкий милый — иногда встречаю их. Живет она теперь на другой стороне города. Не по моей вине, конечно. Но мне потребовалось время, чтобы это узнать. — Он берет еще одну сигарету, прежде чем выкинуть ее подальше от себя. — Микки, — мягко говорит Йен. — Что насчет твоего отца? — Мертв. Слава Богу. Хотел бы я, блять, убить его сам. — А этот парень? Микки отступает, совсем немного. Шмыгает носом, смотрит под ноги. — Он, — начинает он. — Я не знаю, — говорит он. — Не знаю. Рот Йена приоткрывается, его губы слегка дрожат. — Микки, — начинает он. — Мне очень, очень жаль. Микки пинает землю. Сплевывает. — Так что это худшее из моего дерьма. Что у тебя? — У меня было слишком много всего. — Попробуй рассказать, — говорит он. Голова Йена плывет. — Хорошо, — говорит он. — Хорошо, со мной тоже случилось кое-какое дерьмо. Не в таком духе, но… Но, знаешь ли… Микки кивает, медленно. — Понимаю. — Я уже рассказывал тебе об армии, — говорит он. — Но там кое-что произошло. Ничего такого, но и ничего хорошего. Не хочу об этом говорить. Просто это не важно. Другие вещи хуже. Врачи считают, что это и вызвало биполярное расстройство. Помогло вытащить его из укрытия. Глаза Мики округлились. — Что значит, другие вещи? — Ты понимаешь, что такое мания? Ты это знаешь? Например, когда все действительно плохо? Микки снова переступает с ноги на ногу. — Я читал об этом с тех пор, как встретил тебя. Но не слышал, что с тобой случилось. Йен смотрит в небо, а слезы, черт возьми, уже собрались в уголках его глаз. Он начинает посмеиваться, нервно, сквозь слезы. — О, знаешь. Украл кучу чемоданов из аэропорта. Снялся в ебаной порнухе. Трахался с половиной Чикаго. Подцепил блядский сифилис. Я был танцовщиком в гей-клубе и не помню и половины из того дерьма, что творил. Я с тех пор пытаюсь определить прежние причины моих симптомов. То, что я видел, было нехорошо. — Господи, — Микки тяжело дышит. — Все происходило, пока ты был маниакальным? Я не думал, что это так. Думал, что это просто энергия. Йен вытирает лицо. — Да, это так, — говорит он. — Обычно все не так плохо. Это то, что ты и сказал. Это просто энергия. Так обычно и начинается. Иногда я даже не могу сказать. Просто чувствую, что у меня все отлично. Весело. Настроение начинает ползти вверх, в основном немного, пока все не начинает происходить быстрее. С энергией в основном все очень хорошо, но в то же время есть эта маленькая странная вещь. Перестаю есть и спать. Рот вообще не закрывается. Чувствую такое покалывание повсюду, приятное покалывание и странное, и в тоже время, все плохо. Типа, чешется. Зудит, и я не могу чесаться, потому что не понятно, что именно чешется. Чувствую себя непобедимым. Но это не остается таким все время. — Как долго это длится? — Зависит от того, — говорит Йен. — Зависит от того, что мания пытается с тобой сделать. Если все не станет действительно плохо, может быть, неделю или что-то типа того? Если только это не тянет тебя вниз. — Он всегда думал об этом так, хотя понимает, что не должен. — Как будто это начинает становиться очень плохо, иногда медленно, а иногда очень быстро, и ты больше не можешь видеть, как от этого избавиться. Просто не хочешь. Йен думает об этом, о лестнице, которую он не мог видеть, совсем. Лестница, которая никогда не существовала в его сознании. Он сглатывает. — Попал в больницу. Все пошло по пизде. Ненавидел то, что чувствовал. Помнишь, я говорил, что у мамы биполярное расстройство? — Да. — Да, — повторяет Йен. — После того, как привели меня в больницу, начали давать мне обычные лекарства, они сказали мне, что со мной было. Я разозлился. Принимал лекарства. Попал домой. Перестал их принимать. Хуже бы не стало. Не причинил бы ему больше вреда, чем я уже сделал. — Кто он? — Спрашивает Микки. — У тебя был кто-то? — Да, — говорит Йен. Он делает глубокий вдох. — У меня был… у меня был кое-кто, как у тебя. Все началось вот так, как ты и сказал. Должно быть что-то большее. Мы были на стадии чего-то такого в течение многих лет. Все серьезно. Открылся. Жил с ним. Тогда я решил, что мне все-таки не нужны лекарства. Сказал ему, чтобы он шел нахуй — я снова стал маниакальным. — Но почему? Почему ты хочешь стать таким? Йен делает глубокий вдох. — Потому что. Потому что это большая проблема, — говорит он. — Ты добираешься до точки, где просто хочешь чувствовать себя так. Это похоже на тебя. Ничего больше. Мания чувствует, кем ты должен быть, и люди в твоей жизни просто не понимают. Это то, чего люди просто не могут понять. Ты не хочешь отказываться от этого. В такие времена это действительно хорошо. Чувствуешь себя сильным. Чувствуешь себя уверенно. Микки хмурится, но совсем немного. — Но почему стало хуже? Почему это произошло? — Это просто может… — Йен пытается тщательно выбирать слова. Не хочет работать. Не хочет работать. — Это просто происходит, и это очень трудно отследить. Я до сих пор не понимаю, почему. Это просто поезд — ты видишь его, но не знаешь, как быстро он движется, пока он не сбивает тебя. Разные вещи могут произойти. Начинаешь собирать вещи, начинаешь слышать, видеть. Может быть, просто уголком глаза. Верить странным вещам. Иногда бывают всякие сексуальные штучки. — Что, — говорит Микки, так же осторожно, — что было с сексом? — Начиналось медленно, — говорит Йен. — Постоянно дрочил. Ходил в клуб пару раз. — Он делает паузу. Он хотел бы закрыть рот. — Потом начал отсасывать парням в переулке за магазином. Трахнул парня, которого встретил в электричке. Но… — Боже, нет. — Однажды ночью я на какой-то вечеринке трахнулся с парнем на глазах у всех. Сразу после этого трахнул еще одного. Потом кто-то сказал мне уйти. Понятия не имею, зачем я вообще это делал. Мой мозг, мозг, который сейчас вроде в порядке, все еще не понимает, почему я это делал. — Он ждет. — Я даже не знал хозяина. Это была не секс-вечеринка. Может быть, после бара? Понятия не имею. Но я все это хорошо помню. Помню всех парней, кроме их лиц. Я могу как бы вспомнить их. Типа, цвет волос или что-то еще. Но я никогда не узнаю их, если они пройдут мимо. Микки быстро вздыхает. — Черт, Йен. Йен делает паузу. — Нужна сигарета, — говорит он. Микки передает ему одну вместе с коробком спичек, но Йен качает головой. — Ты можешь прикурить ее? Микки делает это. Внезапно Йен вспоминает о посещении церкви. Галлагеры. Католики, конечно. Это всегда было каким-то фарсом, но Йену нравились статуи. Иисус с шипами на венке, Дева Мария, наступающая на змею. У Йена было первое причастие. Все дают ребенку деньги за первое причастие, сказала Моника. Это правда. Они получили от него то, что им было нужно. 150 долларов, или что-то вроде этого. Он ничего не помнит. Однажды, может быть, в тринадцать, он проскользнул на исповедь. Он просто хотел чувствовать себя в безопасности, будучи закрытым в темноте. Пахнет благовониями, пахнет свечами, которые горели часами. Он услышал шум, боясь, что какой-нибудь священник откроет маленькую дверь рядом с его головой. Но никто этого не сделал. Все напоминает ему об этом. Страх перед тем, что кто-то откроет дверь, спросит его о его грехах, если он готов искупить их. Зажигают свечи каждый день в течение 7 дней. Скажем, пять десятилетий розария, сосредоточившись на скорбных тайнах. Йен передает сигарету обратно. — Мне нужно сказать тебе кое-что еще, — говорит он. — Вперед, — говорит Микки так тихо, что едва слышит сам себя. Йен делает вдох. — Пару раз. Пару раз я просыпался в странных местах, ничего не помнил, а задница болела так, что я не мог ходить. В другой раз я помню, как меня удерживал один парень, в то время как другой парень трахал меня. Потом они поменялись местами. Я помню это так хорошо, но через некоторое время я как бы отключился. Но я чувствую, что даже не могу вспомнить почему. Я даже не могу правильно вспомнить. Есть кое-что вроде этого. — Йен… — Я не знаю, когда все стало так плохо. Я просто не знаю. Я был болен. Я продолжал принимать всякие наркотики, даже не зная что именно принимаю. Я знал, что что-то происходит. Например, я знаю, что это происходило, и, возможно, я даже был в порядке в то время. — Йен снова начинает плакать. Блять. Блять. — Но есть все эти дыры, Мик. Дыры в моей памяти. Даже не могу вспомнить. Он закрывает свое лицо. Пиздец. — Я не думаю об этом половину времени — это просто это пятна вместо лиц, которые даже на лица не похожи. Не занимался сексом с тех пор, как мне стало лучше. Боюсь, что буду чувствовать себя так, будто превращу человека в такое же расплывчатое пятно. — Он опускает руки и вздыхает. Он смотрит на Микки. Нет, он не дрогнет. — Ты первый человек, к которому я прикоснулся. Трогал, знаешь, вот так. Думал о том же самом. — Он сглатывает, нервничает. — Единственный человек, о котором я думаю. Слышится короткое, сдержанное «хмм» от Микки. Йен выдыхает. — И, — говорит он, медленно дыша, 1 2 3 4. 1 2. 1 2 3 4. — И самое странное, что я даже не думал ни о чем плохом, когда я касался тебя, ты касался меня, все это. Мне нравится то, что мы делаем. Я просто чувствовал, что такого никогда не было. Но потом этот дурацкий шрам, и когда ты прикоснулся к ним, я почувствовал, как будто снова заперт в своем теле, понимаешь? — Он надеется, надеется так сильно, что Микки понимает. — Но это не было похоже на мое тело. — Какое тело? — Переспрашивает Микки. — Что? — Ты сказал, — говорит Микки. — Ты только что сказал, что когда ты был со мной, ты был заперт обратно в свое тело. Но потом ты сказал, что на твое тело это не было похоже. Йен вздыхает. — Вау, — говорит он, холодный пот снова проявляется на коже, внезапно дрожат конечности. Беги. Беги. — Да. Хорошо. — Беги. — Я думаю, мне нужно прогуляться. — Йен… — Мне просто нужна, блять, минутка. — Говорит Йен, что труднее, чем он предполагал, руки сильно дрожат. Тянутся вверх, откидывают волосы назад. — Просто дай мне секунду. — Он снова отходит в сторону церкви. Тут есть кусты, но они недостаточно высоки, чтобы скрыть его, когда его голова касается холодного кирпича здания. Он чувствует, как его дыхание дрожит от холода. Скоро зима. Он подтягивает куртку. Поднимает плечи. Его тело, каким он был раньше. Трупы на работе. Истории. Истории, которые он рассказывает себе, пытаясь понять, что случилось. Кем он был. Кем он себя считал. Кем он является сейчас. Йен слышит шаги Микки. Он слышит их, как будто этого и ждал. Подходит ближе, но не слишком близко. Достаточно близко, чтобы сказать имя Йена. Говорит что-то вроде: «Послушай. Мне жаль. Это жесткое дерьмо. Я знаю». Но все это как эхо в голове Йена. Йен просто видит парней без лиц в своей голове, смотрит на них, прикасается к ним. Йен отталкивается от кирпичной стены. Он смотрит вниз на ноги, потом на Микки, которого едва ли видно. Он приближается. — Когда ты узнал, — спрашивает Йен. Хотя, это больше заявление, не вопрос. — Знаю, что это было на самом деле. Микки закуривает сигарету. — Мэнди, — говорит он. — Мэнди, вроде как. Она догадалась. Как я стал нервным. Как я держался подальше от отца. Прекратил принимать душ, носил старую одежду, прятался, стрелял по бутылкам. Мэнди все поняла. Она… — дыхание Микки сбивается. — Это была не новость, вообще-то. Она не зашла слишком далеко, говоря об этом, хотя, это хорошо, потому что я не хотел слышать это дерьмо. Я тоже не хотел рассказывать ей свое дерьмо. Не знал, что я гей или что-то еще. — Она все же узнала? — Спрашивает Йен. — Что случилось? Ворчание Микки нечитаемо, но Йен пропускает это. — Просто сказала, насколько это, вероятно, выбьет меня из колеи через некоторое время. Не хотелось бы ничего делать. — Микки глубоко вдыхает. — Сначала не поверил ей, но она была права. Она была… — Он делает паузу, говорить о сестре в прошедшем времени все еще трудно для него. — Она всегда была права во всем. Вот какой была Мэнди. Она знала, что мне нужно было услышать, знала, как сказать мне что-то. Никто больше этого не делал. Никто никогда этого не делал. Если бы она ничего не сказала мне об этом, я бы никогда… — Он не заканчивает. Йен не уверен, продолжит ли Микки разговор, но он это делает. — Это был ад. Какое-то время я продолжал избивать людей, которые неправильно на меня смотрели. Потом начал трахаться со случайными парнями в переулках. Просто чтобы попытаться стереть это из мыслей, понимаешь, о чем я? — Да, — тихо говорит Йен. — Не пробовал ничего серьезного ни с кем. Никаких поцелуев, никаких имен, ничего, — говорит Микки, вручая Йену сигарету. — Но я никогда не делал ничего серьезного. — Он берет сигарету обратно. — Потом встретил Уилла. Было странно. — Почему странно? — Мягко спрашивает Йен. Микки вздыхает. — Странно, потому что я хотел быть рядом с ним. Не просто трахаться, а быть рядом с ним. Он заставлял меня смеяться. Он забавный. Действительно смешной. Йен щурится в темноте, видит, как кончик сигареты Микки становится ярче, когда он затягивается. Йен пытается думать о Микки с Уиллом. Возможно, тот влюбился в него. Микки не сказал этого, но так и есть. Йен слышит это в его голосе. — Так что мы вышли погулять однажды вечером. Ничего особенного. Он попытался поцеловать меня, когда мы вышли на улицу, а я его оттолкнул. Уилл все понял и не больше не пытался поцеловать меня снова. Даже когда мы начали трахаться. Йен помнит, как долго он не целовался, когда делал что-то подобное раньше. В этом не было смысла. Не было времени. Часть его чувствует облегчение, даже среди всего дерьма, что он не сделал. — Но потом, — говорит Микки. — Однажды ночью мы трахались, а потом я настолько захотел поцеловать его, как будто умираю. И это ощущалось просто пиздато. Вот тогда все стало серьезно. Единственный раз, когда я был настолько серьезен. — Вау, — говорит Йен. — Вау, я знаю, — продолжает Микки. — Но, конечно, это все превратилось в дерьмо. Скоро я понял, насколько Мэнди была чертовски права. Всегда чертовски права. Это был провал. Неловко, чувак. Однажды ночью мы с Уиллом решили заняться сексом, а я просто лежал там, как бревно. Просто лежал там с закрытыми глазами. Сначала он не заметил, но потом понял, что я не двигаюсь. Он сел, спросил, что случилось. И только в том момент я понял, что плачу. — Микки… — Поэтому он просто достал эту простыню и вытирал мне лицо. Я просто плакал некоторое время. А я никогда блять, не плачу. Могу пересчитать по пальцам одной руки, когда я плакал до этого. И все разы — когда я был маленьким ребенком, наверное. — Он снова выкидывает сигарету куда-то. — Поэтому я начинаю рассказывать ему все это дерьмо. Дерьмо о взрослении, дерьмо о моем отце, потом я рассказал ему о том парне и о том, что случилось. Он просто казался совершенно запутанным. Он рос не в таких условиях. Нортсайд. Не знал, каково это — расти, как росли мы. Йен кивает. Не уверен, что Микки видит его, но он кивает. — Я знаю, — говорит он. — Они никогда этого не понимают. Микки глубоко выдыхает. — Он сказал, что меня изнасиловали, — сказал он. — Сказал, что так и есть. Изнасиловали. Дыхание Йена практически остановилось. Он помнит больницу, врачей, терапевта. То, что ты описываешь — это изнасилование, Йен. И это был акт сексуального насилия, Йен. И похоже, что ты пытаешься расширить границы своего согласия, чтобы дистанцироваться от того, что ты испытал, Йен. Голос Микки суров, но слышно, как он надламывается. — Ты знаешь об этом дерьме? Люди должны говорить тебе это дерьмо, потому что ты не понимаешь? Что ты был, знаешь, изнасилован. Йен глотает. Это все еще трудно сказать, поэтому он этого не делает. — Да, — говорит он. — Да, я знаю об этом дерьме. Микки сплевывает. — Подумал… Подумал, что это может быть частью всего этого. Показаться знакомым. Должен ли он сказать это? Он должен. — Как так? — Интересуется Йен. — Почему ты так спокоен по этому поводу? Ведешь себя вот так? Большинство парней свалили бы. Большинство парней… — Иисус Христос, Галлагер, — стонет Микки. — Я не большинство парней. Не с этим. Боже мой, думает Йен. Ты парень, который останется. Его колени дрожат. — Я знаю, каково это, — говорит Микки. — Не хватает, блядь, времени. Когда кто-то давит на тебя. — Давит на тебя? — Йен снова прислоняется к стене, а в голове снова люди без лиц… Нет, нет, нет. — Неужели Уилл.? Он пытался… — О, нихрена подобного, — говорит Микки, но в его голосе паника. — Я убил бы его. — Он снова глубоко вздыхает. — Все шло нормально. Даже оплатил мне психолога. У него есть деньги. — И это помогло, — говорит Йен. Утверждение. Не вопрос. Микки вздыхает. — Да. Да, это действительно так. Не мог поверить, что я вообще туда еду. Чертовски неловко. Но я не чувствовал себя таким испорченным. Но через некоторое время все это дерьмо вернулось. Не плакал, больше не плакал. Наверное, просто было скучно. Я больше так не мог. Но все равно это делал. Я не хотел, но продолжал ходить туда, не давая ему докопаться до слишком личного. Не похоже, чтобы он хотел это сделать. Но я больше не обращал ни на что внимания. — Ты продолжал чувствовать это? Например, стало ли лучше? — Йен не может удержать надежду в своем голосе. — Чувствовал, что твое тело в порядке? Как будто твой мозг позволяет твоему телу быть в порядке? — Не знаю, — говорит Микки. — Никогда не знал. Мы расстались. Йен не может остановить резкий вздох. — Что? Так вот как вы расстались? — Да, — говорит Микки. — Он хотел кого-то другого. Трахался за моей спиной. Хотел кого-то, знаешь, кому бы понравилось делать это без необходимости разбираться с этим дерьмом, я думаю. — Микки… — Слушай, — говорит Микки с небольшим раздражением. — Слушай, я думал о том, что случилось. Все это время. Еще пару лет до него, в течение нескольких месяцев. Я не волнуюсь, что все дерьмо вернется, если я это сделаю. Это совсем не так. Например, я не чувствую страха перед этим. Это просто… — Наступает пауза и Йен слышит, как он тяжело дышит, — Я просто не трахался с тех пор — говорит он. — Ни разу. Не позволю какому-то незнакомцу сделать это со мной. Например, попасть внутрь себя, как это сделал Уилл. — Хочется кого-то, кому можно доверять, — спокойно говорит Йен. — Да, — говорит Микки тихо. — Да, я думаю. — Итак, когда мы были, — начинает Йен. — Когда мы делали все эти вещи в твоей квартире, тебе было плохо? Ты… — Нет, — говорит Микки, без колебаний. — Чувствовал себя хорошо. Все было хорошо. Ты? — То же самое, — говорит Йен. — Чувствовал то же самое. — Итак, — говорит Микки. — Итак, — вторит ему Йен. — Да ладно, — говорит Микки. Йен чувствует, как тот хватает его за пиджак и оттаскивает от стены. — Давай, мы должны сжечь это дерьмо. Придется принимать лекарства и все такое, если мы будем ждать слишком долго. Микки выбирает место у окна. Йен задается вопросом, что здесь такого особенного. Он смотрит вниз. Это просто старая церковная кухня. — Почему здесь? — тихо спрашивает Йен. Микки убедился, что все его дерьмо в одной куче. — В последний раз я видел этого парня, — говорит он. — Парня, за которого меня избил мой отец. — Он смотрит вниз, глаза неподвижны. — Здесь. На свадьбе. Он пытался отговорить меня от этого. Я не мог выбраться из этого. Удивлен, что мой отец не убил нас обоих. — Микки играет с коробком спичек в руках. Он поджигает спичку одним мягким движением. Она тлеет, пока Микки не использует ее, чтобы зажечь сигарету. — Поцеловал его, и он, блять, ушел. Микки бросает спичку в кучу. Огонь схватывается не скоро. Просто маленькая спичка в куче одежды. Микки передает Йену коробок спичек, и рыжий лишь встряхивает его. — Зажги, — говорит Микки, и Йен делает это. Спичка за спичкой, Микки вытаскивает спичечные коробки из карманов, снова и снова, как фокусник, вытаскивающий длинную вереницу связанных платков. Спичка за спичкой, и в конечном итоге не остается ни одной. В воздухе пахнет серой, так сильно, что Йен чувствует это на своей одежде, во рту. Это занимает много времени, но практически все сгорело. Микки сплевывает на кучу пепла. — Так, ладно, — говорит он. — Я отвезу тебя домой.

***

Свет включен. Он видит, как Фиона убирает вещи, видит, как Карл поворачивает за угол. Йен поворачивает голову, видит, что Микки тоже оглядывается. — Ты… — говорит Йен. — Ты хочешь зайти? — Спасибо, — говорит он. — Но я, — Он касается руля, обхватывает его обеими руками. — Я должен вернуться домой. — Тогда в другой раз, — говорит Йен. Он не ожидал, что ему будет от этого больно. Но Микки прав. Они оба устали от разговора. — Ты будешь в порядке? Микки кивает. — Рано на работу. Ты? — Да, — говорит Йен. — Получил Mr. Moroz утром. — Все правильно, — говорит Микки. — Если я доберусь туда раньше тебя, я могу начать настройку, если хочешь. — Спасибо, — говорит Йен. — Это было бы замечательно. Пауза. — Спасибо, — говорит Микки. — Спасибо, что выслушал меня. Теперь, когда ты знаешь об этом, мне лучше. Уличные фонари достаточно яркие, так что, когда Микки поворачивается, его мягкий взгляд падает на лицо Йена, отчего он чувствует, будто воздух в машине кончается. — Спасибо, что рассказал мне, — говорит Йен. — Я серьезно. — Он разглаживает брюки на коленях. — И спасибо, — говорит он, так тихо, что не уверен, что Микки расслышал. — Спасибо, что выслушал меня. — За что? — Удивляется Микки. — Не думал, что смогу довериться кому-то. — Он прочищает горло. — Я никому об этом не рассказывал. В любом случае, не все. Никогда не думал, что смогу. Думал, что не смогу. — Он кивает подбородком вниз к рукам, где скрываются длинные шрамы. — В последний раз, когда я пытался справиться с этим, я закончил так. Микки завел двигатель, и его рука оторвалась от руля. — Трудно пройти через это, — говорит он. — Я думаю, что у тебя все отлично. Йен видит, как пальцы Микки дергаются. Йен отстегивает свой ремень, но его взгляд на руках Микки. Сильные, уверенные руки, которые держались за него в тот день. — Чувствую, что моя семья не видит этого. Я думаю, они пытаются, но они все еще напоминают мне о том, как я облажался. Типа, все стало таким разбитым и уродливым, что ничего больше не будет хорошо. Типа, не смогу. — Он открывает и закрывает рот, вспышка чего-то поднимается внутри него, пальцы Микки отбрасывают спичку. Глаза Йена находят лицо Микки. — Но я не чувствую такого с тобой. Голос Микки тихий. — Да? — Да, — говорит Йен. — Ты заставляешь меня чувствовать себя обновленным. — Он надеется, что Микки не сможет увидеть его застенчивость, услышать это. Он резко выдыхает. — Это звучит глупо, я знаю. — Это не глупо, — дышит Микки. — Это не так. Они сидят, тихо глядя друг на друга. Йен поворачивается, смотрит на свой дом, возвращается взглядом к Микки. Микки смотрит в окно. Йен знает. У Микки широкие глаза. Йен видит, что в них написано. Доверяй мне. Йен показывает это всем своим видом. Доверяй мне. Он чувствует, что Микки делает глубокий вдох. Глаза Йена порхают по поверхности его лица. Акцент на губы и возвращается к глазам. — Микки, — выдыхает он, приближаясь, наклоняясь все ближе. — Микки, я хочу… Голова Микки наклоняется, губы встречают его. Медленно, мягко. Йен слышит крошечный, легкий звук, когда его рука касается лица Микки. Их руки, их ладони, не нуждающиеся, не грубые. Нежные ладони движутся гладко по плечам, сползая вниз. Мягко. Безопасно. Йен отклоняется назад, рука находит лицо Микки. — Это странно? — Нет, нет. Все хорошо. — Он наклоняется вперед — Ты в порядке? Йен кивает, вздыхает «да» в рот Микки, пробуя парня на вкус. Язык Микки движется в унисон с его, и Йен надеется, что Микки может почувствовать разницу, что Микки чувствует, насколько он в порядке. Потому что все нормально. Все более чем нормально. Йен чувствует каждую клетку своего тела, каждая клетка говорит: «Да», говорит «пожалуйста» и «спасибо». Руки Микки скользят по волосам Йена, а Йен обнажает шею, готовясь к поцелую медленно, мягко. Руки Йена цепляются за куртку Микки. Не расстегивая ее, не пытаясь снять, просто немного тянет, чтобы чувствовать. Сильно, но не быстро. Микки наклоняется снова, и снова, и снова. Их дыхание быстро, еще быстрее. Большая рука Йена скользит ниже по спине Микки, тянет его так близко, как только может. Мешает маленькое препятствие — черный кожаный подлокотник. — Микки, — шепчет Йен. — Ты хочешь? Микки тяжело дышит. — Да, — говорит он, но пока не двигается. — Да, откинь сиденье назад. Йен позволяет крошечному стону слететь с губ. Он тянет за ручку под сиденьем, помнит, что она работает только с кнопкой. — Заведи машину. Нужна кнопка. — Микки поворачивает ключ, автомобильный аккумулятор снова заводится, а затем становится тихо. Сиденье Йена откинулось, и Микки начал перебираться к нему. Поначалу это тяжело, но, когда Йен перетягивает парня на себя — это того стоит. Каждый дюйм его жив, искрится. Микки тяжело дышит. — О Боже, Йен. Йен тянет Микки вниз, ровно к своей груди. — Микки, — шепчет он. — Я чувствую себя так… — Хорошо? — Спрашивает Микки дразняще. Йен прижимает руки к его спине. — Да, — говорит Йен, — руки начинают опускаться ниже. — Ты так хорошо ощущаешься. Микки стонет, поворачивает голову Йена в сторону, начинает целовать и слегка посасывать местечко под ухом. Йен стонет и начинает слегка сжимать бедра парня. Боже. Их бедра прижимаются друг к другу. Они оба дрожат. Оба издают сладкие, дрожащие стоны. Руки двигаются сильнее, увереннее. Глаза Йена затуманиваются. — Микки, — шепчет он. Голова Микки приподнимается от шеи Йена. — Держись за меня, — говорит он. — Пожалуйста. Йен снова стонет, скользит руками по бокам Микки, по его заднице и оставляет их там, когда тот снова целует его. Микки ухмыляется, и дыхание Йена сбивается. — Ты можешь держать меня крепче, если хочешь. Йен хочет. Он в порядке. Он крепче хватается за задницу Микки, и двигает ее медленными кругами против своих бедер. Трение — это что-то меньшее, чем хочется. Микки наклоняется вперед, прижимает лоб ко лбу Йена. Они продолжают медленно тереться друг о друга. Дыхание рваное. Йен притирается к нему все сильнее, руками перемещая бедра Микки вверх и вниз, страстно сжимая его задницу через ткань брюк. — Микки, ты такой хороший, — потому что он такой и есть. — Так хорош для меня, — потому что так и есть. Вот и все. Голова Микки откидывается назад, он задыхается, тело начинает напрягаться. Йен перехватывает его крепче, и они оба освобождаются спустя пару мгновений. Они все еще приходят в себя. Микки всем телом валится на Йена. — Это… — говорит он. — Это… — Но он так и не заканчивает. Йен смеется. — Не делал этого раньше. — Не делал что? Рука Йена поглаживает щеку Микки, переходя на его волосы. - Не терся об кого-то в машине, пока не кончу в штаны. Микки усмехается. — Я тоже. — Он поднимается на предплечья. — Я думаю, что это должно произойти в какой-то момент жизни, — говорит он. — Что-то нормальное. Теперь мы будем нормальными? Это вызывает смех у обоих. Голова Микки поворачивается, он смотрит в окно. — О черт, — говорит он. — Что? — Спрашивает Йен, садясь. Видит Карла в окне, прямо рядом с Лиамом. Он не может остановить смех, который поднимается из его груди. — Мой брат. Окна машины тонированы, они ничего не видели, клянусь. Микки быстро целует Йена, прежде чем отлепиться от него. Он немного вздрагивает, когда чувствует влагу в брюках. — Будет долгая поездка домой в этом беспорядке, — говорит он. — Хорошо, что это ты тот, кто чистит машины. Йен широко улыбается. — До завтра? — До завтра. Микки наклоняется, оставляя последний поцелуй на мягких губах, и Йен поднимает сиденье, прежде чем он открывает дверь и выходит, наблюдая, как Микки уезжает. Внутри глубокое облегчение, глубокое чувство, что с ним все будет хорошо. Может быть, в конце концов, так и будет. Он вздыхает, когда Микки поворачивает за угол. Улыбается, как будто все еще видит его. Йен складывает пиджак перед собой, когда открывает входную дверь, не утруждая себя стиранием улыбки с лица. Карл и Лиам посмеиваются, но Йен отмахивается от них. Он смотрит вверх, видит Фиону, которая прислонилась к дверной раме в арке кухни. — Пригласи его на День Благодарения, — говорит она. — Кем бы ни был этот парень, пришло время нам встретиться с ним.