Американо

      Я написал Элио. Конечно, не сразу — гораздо позже того, как увидел его вновь. К тому времени с последней нашей встречи прошло уже несколько месяцев. Я листал свою записную книжку, пытаясь найти номер телефона одного из моих знакомых в Принстонском университете, и, случайно наткнувшись на карточку, где мной аккуратно был записан адрес Элио, замер. Моя просьба принстонскому профессору оказалась временно отклонена, я взял лист бумаги, мою любимую ручку «Паркер» и начал писать — неспешно, старательно, взвешивая каждое слово. Письмо было полно искренности и тепла, но не интимности. Никто бы не смог догадаться, что оно адресовалось человеку, с которым меня когда-то связывало гораздо больше, чем просто дружба.       Ответ от Элио пришёл через несколько недель — написанный на разлинованной бумаге обычной шариковой ручкой. Он был рад слышать обо мне, спрашивал, как поживают мои близкие, надеясь, что с ними всё в порядке. Он рассказал мне про предстоящий последний год в колледже и о планах после этого. Элио уже успел обзавестись полезными знакомствами в Нью-Йорке и надеялся найти достойную работу, хотя и шутил, что в конечном счёте вместо этого он просто будет играть джаз в дешёвых барах за шесть долларов в час. В самом конце письма Элио приписал свой номер телефона, и я добавил его к прочим своим контактам, но так и не позвонил. Я прекрасно представлял, на что это было бы похоже: я слышу его голос прямо у своего уха, как если бы Элио действительно находился рядом, и ощущаю, как мои губы касаются телефонной трубки. По-моему, это уже слишком.       Я не думал об Элио постоянно — естественно, не каждый день, даже не каждую неделю. Я вообще мог обходиться без мыслей о нём месяцами. Я не притворялся в любви к своей жене, к своим детям, не притворялся, что доволен жизнью, которую мы построили. Мне были известны стереотипы о том, что такие люди, вроде меня, якобы «живут во лжи», но я знал, что ко мне это точно не относилось. Моя жизнь была хорошей, и, судя по написанному в письме Элио, его — тоже.       Он никогда не упоминал о своих партнёрах, но писал о музыке как о любви всей своей жизни. Спустя несколько лет после того, как Элио посетил мой университет, он прислал мне кассету со стороной «А» и стороной «В». Описания не прилагалось. Предварительно я решил послушать эту кассету у себя в кабинете, поместив в проигрыватель. На стороне «А» была подборка произведений на фортепиано: несколько из них я узнал, другие — нет. Оставалось только восхищаться способностями Элио. Первой композицией в ленте был отрывок сонаты Баха, которую Элио неоднократно играл для меня тем самым летом сначала на струнах, затем на клавишах. Музыка захлестнула меня волной, и я закрыл глаза, купаясь в ней.       Моя жена оказалась привлечена музыкой тоже, и это заставило её покинуть сад и войти в дом.       — Это прекрасно, — тихо сказала она, прислонившись к дверной раме. — Это Бах, верно? — любящая музыку она умела распознавать великих композиторов на слух, даже если услышанное произведение было ей не знакомо.       Я плавно кивнул, всё ещё впитывая мелодию.       — Это играет Элио. Он прислал кассету.       — Ты был прав, он очень талантлив.       — Да. Очень…       — Нам тоже нужно купить пианино. И нанять для мальчиков репетитора, когда они подрастут.       Мне понравилась эта идея. Я представил, как мои сыновья сидят за этим музыкальным инструментом и музыка наполняет весь дом.       — Мы обязательно купим, — согласился я.       Сторону «В» я прослушал позже — в долгой поездке на конференцию, где должен был выступать с лекцией. Мой слух ласкала акустическая гитара. Первое произведение было из разряда классики, но потом я услышал что-то до боли знакомое, и тогда почувствовал, как в моей груди эхом отражается голос Элио. Это была песня Джеймса Тейлора. Струны неспешно перебирались в сопровождении мягкого тенора Элио. «Разве ты не видишь Солнце? Разве ты не чувствуешь Луну?», пел он.       Так получилось, что в запасе у меня оставался вагон времени, поэтому я нашёл место, где можно остановиться, заглушил двигатель и расслабленно откинулся на спинку сиденья. Элио пел для меня. Его голос, ровный и красивый, поражал не так сильно, как его навыки в игре на фортепиано, но ни на секунду не позволял отвлечься. Песни были выбраны удачно. Это был классический рок и кантри и более поздние поп-хиты. «Fleetwood Mac», «The Smiths», «America», «The Cure», «The Doors». Через некоторое время я снова отправился в путь, иногда я подпевал. Я чувствовал, как улыбка расползается по моим губам, когда мы с Элио пели дуэтом. Возможно, это звучало ужасно, но мне было всё равно.       Позже, на прочтении лекции в этот же день, мой голос был слегка хриплым.       Сторону «А» я ставил на проигрывание в машине во время семейных поездок, наблюдая, как мои сыновья засыпают на задних сиденьях, успокоенные мягкими звуками фортепиано, и как моя жена мирно улыбается, сидя впереди, рядом со мной. Но сторона «В»… о, сторона «В» была только моей. Я не чувствовал вины за то, что держал это в секрете, потому что слушал голос Элио лишь когда ехал куда-то один; это было правильно. Это было похоже на индивидуальный подарок — что-то, что Элио сделал исключительно для меня. Это было слишком драгоценным, слишком личным, чтобы делиться с кем-то ещё. Я долго ездил «с Элио» и пел вместе с ним, представляя его сидящим в небольшой комнате перед микрофоном и поющим то, что, как он думал, мне понравится.       Я снова увиделся с Элио примерно через год после того, как получил от него кассету. Ему было двадцать пять, мне — тридцать один. Я проезжал через родной город его родителей и позвонил им, чтобы спросить, не хотят ли они поужинать вместе со мной. Они, конечно, настояли на том, чтобы я заехал к ним домой.       — Элио тоже дома, — по телефону сказал мистер Перлман, точно это была просто случайность.       — Он будет рад тебя видеть, — послышался голос его жены.       Когда я приехал, то застал Элио лежащим на диване. Он был одет в порядком выцветшие джинсы синеватого цвета, его торс был обнажён так же, как и ступни. Волосы отросли, стали длиннее, чем были, когда я видел Элио в последний раз.       — Элио! — воскликнул Сэм. — Будь добр подняться наверх и переодеться к ужину.       Тогда Элио просто закатил глаза и ответил:       — Ох, папа… Дай хотя бы поздороваться!       Я продолжал стоять в фойе, неловко переминаясь с ноги на ногу. Принесённую мною бутылку вина миссис Перлман любезно отнесла на кухню, на что я шепотом сказал ей: «Спасибо». Я слушал песни с кассеты Элио по дороге сюда, и сейчас почувствовал нелепую вину за это: внутри образовалось такое чувство, словно я не наслаждался его голосом, а мастурбировал на его фотографию. Я не был готов увидеть Элио таким красивым. В домашней одежде он казался каким-то незащищённым, и мне хотелось снять с себя рубашку и накинуть её на его обнажённые плечи. И я, конечно, совсем не ожидал, что он обнимет меня так крепко, счастливо посмотрит в мои глаза и прошепчет моё имя.       — Элио, — ответил я, обнимая его поперёк спины, вдыхая его запах. На этот раз от него не пахло никаким парфюмом — только цветочным запахом стирального порошка.       Когда он отстранился, то критически осмотрел меня и провёл ладонью по моим волосам.       — Твои волосы всё ещё на месте! — заметил Элио.       — Поплюй, — рассмеялся я.       Мы лучезарно улыбнулись друг другу, а дискомфорт, который я испытывал ещё несколько минут назад, уже был забыт. Мистер Перлман шлёпнул сына кухонным полотенцем и приказал ему надеть хотя бы рубашку. Я сказал, что ничего не имею против его внешнего вида, но Сэм в шутку заставил меня замолчать.       — Он слишком дикий, — мистер Перлман вздохнул с наигранным отчаянием. — Я делаю всё, что в моих силах, чтобы попытаться цивилизировать его.       — Возможно, это безнадёжно, — ответил я.       — Увы, я думаю, что ты прав.       Здесь не было прислуги — Мафальда и Анхес, как и сама вилла, были унаследованы, а не наняты миссис Перлман. Сэм и Аннелла готовили вместе, и ужин вышел очень уютным, тёплым, полным шуток и смеха. Я сидел за столом напротив Элио — теперь уже одетого в ослепительно-пеструю рубашку и тёмные брюки (хотя его ноги всё ещё были босыми) — и время от времени он ловил мой взгляд и заговорщически ухмылялся. Какое-то время мне казалось, что я мог бы быть бойфрендом, которого Элио привёл домой, или уже даже зятем, пока мистер Перлман не спросил о моей семье и я не вспомнил, что не являюсь частью этой. Не совсем.       После ужина Элио играл для нас на старом фортепиано, которое стояло в углу кабинета. Краем глаза я заметил, как Сэм смахнул слезу. Пока я слушал музыку и наблюдал, как всё тело Элио двигается в такт нарастающим и убывающим звукам, я почувствовал, как что-то начало расцветать в моей груди — смесь нежности, печали и тоски.       Позже, когда мистер и миссис Перлман убирали со стола посуду, я нашёл Элио на задней веранде. Он курил. Его силуэт вырисовывался в свете садового фонаря, он задумчиво смотрел вглубь сада. Он повернул голову, когда я вышел к нему, и легко кивнул, приветствуя.       — Ничего себе, — сказал я, смотря на залитые лунным светом деревья, между которых соседствовали цветочные клумбы, узкие дорожки и маленький прудом с фонтаном. — Это очень красиво.       Элио оперся локтями о перила, выдохнул облако дыма и осмотрелся:       — Мне здесь очень нравится.       После этого наступило молчание. Я понял, что это был первый раз, когда мы остались одни — по-настоящему одни с тех самых пор, как мы выехали из нашего отеля в Бергамо в то последнее утро. Теперь за нами никто не наблюдал, не было никаких социальных условностей, которые нужно было бы соблюдать.       — Спасибо за плёнку, — тихо и искренне поблагодарил я. — Это очень красиво. Я всё время её слушаю.       Элио слегка улыбнулся не глядя на меня.       — Я очень рад, — кивнул он. — Я запишу для тебя что-нибудь ещё, если ты этого хочешь.       — Очень хочу.       Между нами снова повисла пауза. Тут мне в голову пришла одна мысль, и на моем лице появилась озорная улыбка.       — Итак, — произнес я с притворной небрежностью. — Ты с кем-нибудь встречаешься?       Элио вдруг громко рассмеялся и, махнув головой, оттолкнулся от перил и слабо ударил меня в грудь.       — Да ну тебя к чёрту! — воскликнул он.       — Извини, — сказал я, потирая грудь и тоже смеясь. — Я ничего не мог с собой поделать.       — Connard*, — пробормотал он себе под нос, все ещё посмеиваясь. Он прислонился спиной обратно к перилам. — Ах, Оливер, — вздохнул он. Я заметил, что он не ответил на мой вопрос.       Внезапно, смотря на его тонкую шею в момент, когда он откинул голову назад, на его волосы цвета мягкого каштана, на его губы, я почувствовал непреодолимое желание прижать его к себе и поцеловать — такое немедленное и страстное желание, что оно потрясло меня. Я представлял себе это слишком хорошо: Элио вздрогнет от неожиданности, а затем растает в моих руках, разомкнув губы и схватившись за мою одежду, притягивая меня ближе. Так отчаянно я мог желать только свою жену, и после нашей свадьбы я уже никого не хотел так же сильно. Вплоть до этого момента. Элио оглянулся, и то, что он увидел на моем лице, превратило выражение его собственного в серьезное, но какое-то неуверенное.       — Оливер, — тихо позвал он. Он хотел сделать какое-то заявление? Задать мне какой-то вопрос?       Я глубоко вдохнул, а затем рвано выдохнул.       — Элио, — ответил я.       Он закусил нижнюю губу, слегка занервничал, смутился. Он немного наклонил голову и сделал последнюю затяжку, затушил сигарету и, опустив глаза, едва слышно пробормотал:       — Элио…       Его обращение ко мне своим именем словно ударило в грудь, и я почувствовал боль, как если бы это был настоящий удар. Меня захлестнула волна безграничной печали. Как какой-нибудь трус, я закрыл глаза, покачал головой и в отчаянии ответил:       — Прости, я не могу.       Элио молчал, и, всё ещё стоя с закрытыми глазами, я не мог видеть его лица. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал, как я сверлю его своим взглядом. Наконец я услышал, как он ответил самым мягким и печальным голосом, который я когда-либо слышал:       — Я знаю.       Я открыл глаза. Элио смотрел себе под ноги, на выкрашенные в белый цвет доски веранды. Он выглядел таким грустным, что мне захотелось протянуть к нему руку и обнять его, как я обнимал своих сыновей, когда они падали и разбивали колени. Но я не осмелился прикоснуться к нему. Я опасался, что это принесёт больше вреда, чем пользы.       Мы вернулись в дом, Элио был ещё более подавлен. Я поблагодарил Аннеллу и Сэма и сказал им, что мне пора идти. Они были очень любезны, и Аннелла на прощание поцеловала меня в обе щеки. Элио держался позади своих родителей, стоя на лестнице так, чтобы видеть меня поверх их голов. Я посмотрел на него перед самым уходом, и он поджал губы, а потом храбро улыбнулся и кивнул мне. Я кивнул в ответ, пытаясь передать кивком все, что не смог заставить себя сказать словами.       Через несколько месяцев Элио прислал мне ещё одну кассету. Я быстро поднёс её к губам и закрыл глаза. Затем я вставил кассету в магнитофон и нажал кнопку воспроизведения.