Американо

      Со своим замысловатым отрывком из композиции Дебюсси Элио занял третье место. Поразительно было снова видеть, как он играл, как плавно покачивалось его тело над роялем, стоящем посередине сцены. Удивительны были и ловкость, с которой пальцы танцевали по клавишам, и сосредоточенность на его лице, словно он совершенно никакого внимания не обращал на собравшихся здесь зрителей и судей. Но даже когда на моих глазах собирались слёзы, грозившие перелиться через край нижних век, если бы я только решил в этот момент моргнуть, я отчётливо понимал, что имел в виду Элио, когда сказал, что это музыкальное произведение ему абсолютно не нравится. Он играл с мастерством, но не с любовью, а для музыки любовь значит всё.       После выступления каждый хотел пожать Элио руку, и я задумчиво прислонился плечом к стене, ожидая своей очереди и неразумно обижаясь, что Элио не отыскал меня в толпе. Наконец я подошёл ближе, он заметил меня, и на его лице засияла улыбка.       — Ты пришёл! — воскликнул Элио.       — Я же сказал, что буду, — ответил я, смотря в его глаза.       — Конечно. Только я тебя почему-то не видел… — он покачал головой. — Ничего страшного. Ну, что ты об этом думаешь?       Прежде, чем ответить, я тщательно обдумал то, что хочу сказать, но пауза, которую я устроил, была без преувеличения жестока. В ожидании Элио медленно менялся в лице.       — Ты стал ещё талантливее, чем был раньше, — в конце концов сказал я, затем улыбнулся и конспиративно признался: — Хотя больше я, конечно, предпочитаю Баха.       Элио задумчиво посмотрел на меня, переваривая смешанный комплимент, и привычная улыбка вернулась на его губы. Та самая, моя любимая. Нежная и немного хрупкая.       — Я тоже.       Я спросил у Элио, не хочет ли он выпить, но он отказался. Это был неожиданный, даже немного обидный ответ. Элио никогда не отказывался проводить со мной время, даже когда притворялся равнодушным ко мне в наши первые дни. Он объяснил, что рано утром у него занятие, и ему нужно успеть вернуться в общежитие при его колледже.       — Подожди, — неожиданно воскликнул он и, схватив меня за руку своими длинными музыкальными пальцами, вытянул из кармана пиджака ручку. Сняв колпачок зубами, Элио крепко закусил его, и, повернув кисть моей руки ладонью вверх, начал выводить буквы прямо на коже. Кончик ручки слегка царапал. Это меня озадачило. У меня с собой был блокнот, но мне и в голову не пришло упомянуть о нём. Элио завершил то, что писал, небольшой завитушкой у основания моего большого пальца, и колпачок, кое-где влажный от слюны, вернулся на своё законное место.       Я посмотрел на свою руку. Это был адрес, написанный в более неровном варианте красивого почерка Элио. Чернила растеклись совсем немного и проникли в крошечные трещинки на коже.       — Напиши мне, — сказал Элио. Это был настоящий приказ, совсем не просьба. — Я бы очень хотел, чтобы ты написал. Я по тебе скучал.       Его слова тронули меня до глубины души, внутри что-то сжалось. Они беспокоили меня и когда мы с Элио попрощались, и когда я наблюдал за тем, как он уходит. Я прокручивал их снова и снова в своей голове по дороге домой.       Все мои были уже в постели к тому времени, как я вернулся, хотя на часах ещё не было и десяти. Работа моей жены редактором в газете чётко означала одно: ранний подъём был жизненно важной необходимостью. Я прокрался в детскую и в течение нескольких минут смотрел на своих спящих сыновей, внезапно охваченный смешанными эмоциями. Подойдя к кровати своего старшего сына, я положил на его голову руку, ласково провёл ей по мягким волосам и перевернул тыльной стороной вниз. Перед моими глазами снова появились буквы, написанные Элио.       Я почувствовал внезапное желание убежать и найти татуировщика (я бы даже вытащил его из кровати, если бы пришлось) и умолять его набить на моей коже этот несчастный адрес до того, как он смоется. Мне нужно было доказательство того, что Элио «был здесь»: какой-то след, шрам, который бы напоминал мне о нём.       И наконец, тогда, пока моя рука всё ещё прикасалась к голове моего ребёнка, я понял, что так сильно волновало меня всё это время. Меня волновала лёгкость, с которой Элио сказал, что скучает по мне, словно на карту ничего не было поставлено. Словно он не боялся отдавать слишком много себя. Он был открытым и непринуждённо ласковым, но отказался выпить со мной, потому что ему нужно было рано вставать из-за лекции, на которую он не хотел прийти с хмельной головой. Он отказался, но сделал это не потому, что не хотел провести время с человеком, который был ему возлюбленным долгих четыре года назад.       Я словно был тем самым трудным подростком, который, убежав из дома, вернулся и обнаружил, что замок входной двери уже сменили. У меня была своя жизнь. У Элио — своя.       Моя жена проснулась, когда я забирался под одеяло рядом с ней, и спальню наполнило мягкое шуршание постельного белья.       — Как всё прошло? — тихо спросила она.       Я хотел солгать ей, опустив комментарии насчёт того, как на самом деле великолепно было выступление Элио. Но у меня не было привычки врать своей жене, матери моих детей.       — Удивительно, — признался я. — Его навыки сильно возросли.       Она улыбнулась и дотронулась до моей руки.       — Это происходит с лучшими из нас.