Гарри Поттер, неучтённый фактор и всё остальное

В ванной я прежде всего уставился в зеркало. Очень уж хотелось посмотреть, как я теперь выгляжу. В общем и целом, канон не подвёл. На меня с лёгким удивлением смотрел худенький мальчик с чёрными растрёпанными волосами и удивительно яркими зелёными глазами. Даже странно, глаз такого насыщенного цвета в природе обычно не бывает, модницы себе цветные линзы заказывают, а у меня всё своё, всё натуральное… гены волшебника, не иначе. Правда, красно-жёлтый синяк под глазом сильно портит впечатление. Шрам тоже имелся в наличии, тот самый, в виде молнии. Только вот… Моя правая рука привычным жестом дотронулась до переносицы, словно поправляя сползающие очки… только вот никаких очков на ней не было. И видел я прекрасно. М-да, видимо, с попаданием это тело получило моё хорошее зрение… Хоть какой-то бонус, а то никаких плюшек в виде сущностей, которые отечески хлопали меня по плечу, выдавали пряники и ставили конечную цель, мне что-то не встретилось. Но где наша не пропадала… Вот осмотрюсь, успокою Дурслей, чтобы лишний раз меня не трогали, и попробую заполучить информации побольше. Вообще-то, если верить Роулинг, у меня где-то целый сейф с грудой золота просто так пылится, а я хожу в таких обносках, что без слёз не взглянешь. Нет, конечно, одёжки чистые, местами даже зашитые, да и поношены мало, качество тоже неплохое, вряд ли Дурсли любимому сыночку стали бы всякую дешёвку покупать… только вот на моём худеньком теле всё это будет напоминать мешки из-под картошки на огородном пугале. Эх, в принципе, всё это можно легко ушить, была бы машинка или иголка с ниткой… Нет, иголкой долго, этакому заморышу придётся неделю возиться, чтобы подогнать одежду по себе. А бытовых чар я пока не знаю. К этому времени я уже успел раздеться и встать под душ, так что заморышем называл себя с полным основанием. Нет, я понимаю, что нормальный мальчик должен быть худым и с шилом в заднице, только канонный Гарька был абсолютным выражением этого бессмертного образа. И ведь в его памяти нет того, чтобы мальчишку реально морили голодом. Даже когда наказывали, всё равно хлеб и воду давали. Золотые люди, мать их… Да и Гарька рожу не кривил, ел всё, что давали… откуда ж такая концлагерная худоба? Или дело в том, что маленькому волшебнику нужна совершенно другая диета, а не та жирная тяжёлая пища, которую готовила Петунья? Вполне возможно… Но что-то я слишком задумался. Пора заканчивать с водными процедурами. Смыв с волос липкую корку, я с удивлением обнаружил, что кровавая рана благополучно затянулась, оставив лёгкую припухлость. Волосы после душа завились крупными кольцами. Вот и секрет знаменитой лохматости — знаменитые блэковские кудри, просто Гарька всегда старался сохранять короткую стрижку, а при ней кудряшки и будут шухером торчать, чего ни делай. В принципе, можно привести в порядок, истратив тонну геля, но нафига волосы портить? Кстати, может, потому канонный Малфой и зализывался так — маменька-то у него тоже из Блэков? Не, не о том я думаю, а с волосами всё можно проще решить. Надо отрастить чуток и забирать в хвостик, думаю, это не критично. Одевшись в выданные мне Петуньей Дадликовы обноски, я ещё раз взглянул на себя в зеркало. М-да, заморыш в одежде с чужого плеча, тоскливая картинка… Ладно, будем работать… А уж синяк… Синяк поистине выдающийся, неужели и на это в школе никто внимание не обратит? А как же суровые английские социальные службы? Раз Гарька ходил в школу, значит, и документы на него какие-то имелись, а раз по документам он сирота… Значит, Дурслям платили на него пособие… и совсем нехилое пособие, что ж никто никогда не интересовался, куда это пособие тратится? А то есть у меня смутные подозрения, что подарки в немереном количестве для Дадли как раз из Гарькиного… то есть уже из моего кармана и оплачивались… Пусть у Вернона и собственная фирма… как там… «Граннингс», кажется, но англичане люди прижимистые… Покупать сыночку дорогие игрушки, которые он регулярно ломает… да тут никакой прибыли не хватит. А вот если денежки левые, платятся на бедного сиротку, который особых расходов не требует… ну, кроме остатков еды, конечно… Тогда всё становится на свои места. Ладно, можно попробовать спровоцировать Дурслей и узнать, так ли это… Спустившись к завтраку, я с удовлетворением отметил, что Петунья прекрасно обошлась без моей помощи. И яичницу сделала, и бекон пожарила, и овсянку сварила… А кофе, который она подала Вернону, благоухал просто изумительно. Увы, мне такое счастье не светило, поэтому я скромненько подошёл к столу, вежливо поздоровался и уселся перед пустой тарелкой. Петунья плюхнула мне туда овсянки, подвинула пару тостов с маслом и чай в чашке с отколотым краем. Ладно, мы люди негордые, пренебрежём. Вернон, действительно очень полный мужчина с красным, немного одутловатым лицом и гитлеровскими усиками, рявкнул на меня из-за газеты, коей отгородился во время завтрака от любимого семейства:  — Ты что себе позволяешь, мальчишка? Голосок у него был, как у муэдзина со стажем — то есть громкий и противный, и будь я прежним Гарькой, наверняка испытал бы сильное душевное волнение, но… Не слышал он нашего завуча Миккеля Яновича… Когда он порядок во время большой перемены наводил — стены гнулись и стёкла дребезжали, а старшеклассники прекращали безобразия, строились «свиньёй» и топали, куда велено. Так что меня такими дешёвыми разводками не проймёшь. Поэтому я вновь улыбнулся и ангельским голоском произнёс: — И вам приятного аппетита, мистер Дурсль. С вами всё в порядке? Вернон скомкал газету и уставился на меня. Некоторое время он пыхтел, а я, по-прежнему улыбаясь, ел овсянку — медленно, ложка за ложкой. Вкусная, кстати, явно не на воде… и сахару нормально. Дадли, сидевший рядом с отцом, буравил меня взглядом, но к активным действиям пока не переходил. Молчи, молчи, Дадли, а то я могу тысячу и одну каверзу придумать, чтобы превратить твою жизнь в ад… и даже без всякого волшебства. Российская школа — это вам не пансион благородных девиц, там всякий народ учится… И всех как-то учить надо. А уж креативность мышления у некоторых особей зашкаливает, вот их проделки я на тебе и опробую, если что… Дадли, похоже, некоторым инстинктом самосохранения всё-таки обладал, прочёл, паршивец, что-то в моих глазах и поспешно отвёл взгляд. Наконец Вернон разродился: — Ты почему не помог тёте приготовить завтрак? Это твоя обязанность! Спешу и падаю, вот только шнурки поглажу и шкаф проветрю. Ах, Вернон, Вернон, всё одно и то же, никакого у тебя воображения. Стоит чуть-чуть надорвать шаблон… Я улыбнулся ещё нежнее и ласково сказал: — Я работаю кухаркой, сэр? Или горничной? Согласен, только давайте обговорим оплату. Вернон запыхтел, как перекипевший чайник: — Ты что говоришь? Мы тебя содержим из милости, твои никчёмные родители сдохли, а ты сидишь у нас на шее и ещё смеешь что-то говорить о деньгах! Да кому ты нужен, кроме нас? — Не стоит поминать моих родителей всуе, мистер Дурсль, — прервал его я. — А вот по поводу милости… Большое вам спасибо, просто огромное. Когда я стану взрослым, непременно вспомню про вашу доброту. Всё вспомню… Лицо Вернона покраснело так, что мне показалось, что его вот-вот хватит кондрашка. Но тут вмешалась Петунья: — Дорогой, ты опаздываешь. Думаю, нам стоит серьёзно поговорить вечером. И, согласись, в таком виде мальчишка не может идти в школу — это может вызвать ненужные разговоры… как в тот раз… Ага! Значит, разговоры всё же были… Тем лучше! Это можно использовать. Вернон немного успокоился и, смерив меня взглядом, заявил: — Пожалуй… Сегодня ты останешься дома, мальчишка! Дадли отнесёт записку для учительницы! А вечером мы серьёзно поговорим — похоже, ты начал отбиваться от рук! — Как скажете, мистер Дурсль, — согласился я всё с той же улыбочкой. И на самом деле я был очень доволен. Если в семейке Дурслей и есть слабое звено — то это Петунья. Во-первых, я… то есть Гарька-бедолага… её кровный родственник, во-вторых, она может мне хоть что-то рассказать о волшебном мире, если верить канону, и в-третьих… в-третьих, я хочу банально раскрутить её насчёт пособия… и если эта милая семейка и впрямь получала неплохие деньги, а бедного Гарьку клеймила бездельником, дармоедом, уродом и выродком, тогда буду думать, что делать дальше и как сделать своё существование хотя бы сносным. Дадли на слова отца сморщился, как от кислого, и заныл: — Ну почему ему дома можно остаться, а мне нельзя… я тоже дома хочу… Ма-ам-ма-а… Петунья поджала губы и сердито сказала: — Ты пойдёшь в школу, Дадли. И отнесёшь записку о том, что ЭТОТ нездоров. Не спорь, так нужно. Дадли взглянул на отца, но понимания не встретил и смирился. Правда, его маленькие глазки в белёсых свиных ресницах пообещали мне кары небесные, но… Я не Гарька, терпеть не буду. Тем более, что один раз этот свинёныш меня уже убил. И я невозмутимо продолжал наворачивать завтрак, игнорируя странные взгляды семейства, а когда закончил, привычно отправился к раковине. Помою посуду, с меня не убудет, пусть папа-свин и его мини-копия думают, что всё идёт по-прежнему. Наконец свины умелись, и я остался наедине с Петуньей. К этому времени я уже помыл посуду (хорошо, что память Гарьки сохранилась, я бы ни в жизнь не стал затыкать раковину пробкой, но вовремя вспомнил, что есть такая английская фишка), протёр стол и спокойно сказал женщине, наблюдавшей за мной от дверей кухни, холодным «педагогическим» голосом: — Нам нужно поговорить, миссис Дурсль. Серьёзно поговорить. Присаживайтесь. Петунья сделала шаг вперёд, отодвинула стул, но тут как-то опомнилась и взвизгнула: — Ты не Гарри! Кто ты такой? Вот только истерики мне не хватало. Понятное дело, не Гарри, но порхать по дому весь день в стиле «я — раб лампы», то есть… эээ… Дурслей, я не намерен. В конце концов, я сюда не просился, а раз уж попал — так терпеть то, что терпел несчастный мальчишка, не буду. В конце концов, мне и в прошлой жизни пакостей было достаточно… а если кто-то вздумает оправдывать Дурслей тем, что они всё-таки не били сироту смертным боем, то я так отвечу — психологическое насилие куда хуже физического, а гнобили беднягу в этом доме настолько регулярно и умело, что просто чудо, что к Хогвартсу канонный Гарри сохранил хоть какую-то адекватность. Так что нетушки. Пусть я всех своих возможностей не знаю, магией своей не владею и вообще хилый восьмилетний пацан, но… Мозги, слава Богу, остались при мне, кое-какие знания, в том числе и знание канона — тоже, так что выживем. Поэтому я добавил в голос льда и повторил: — Присаживайтесь. И не надо истерики. Я — Гарри. Только вот после того, как ваш любимый сын меня убил, у меня появились кое-какие дополнительные способности. Петунья как-то неловко пристроилась на стуле и неожиданно тихо спросила: — Что значит — «убил»? Не смей клеветать на Дадли, он хороший мальчик. Это ты… — Ну, да, — вежливо кивнул я, — урод и сын шлюхи и алкоголика. Переигрываете, миссис Дурсль. Не верю. Тем более, что теперь я точно знаю, кем были мои родители и как погибли. И кто я такой. Видите ли, какая-то высшая сущность (и не вру ведь, а как иначе?) решила, что умирать мне ещё слишком рано, и вернула в тело, хотя я очень хотел к маме и папе, поверьте. Петунья опустила глаза. Похоже, ей стало… ну, не верю, что стыдно, но неуютно. Не должны нормальные восьмилетние мальчики так говорить. Но мне было по барабану на её моральные страдания. У этой пакостной семейки хватило ума издеваться над младенцем, так что «бачили очи шо купували, теперь ешьте, хоть повылазьте». И продолжил: — Так вот, прежде, чем я вернулся, я узнал, кем были Лили и Джеймс Поттеры. И о том, кто их убил. И о том, что они были волшебниками, как и я. И как меня вам подкинули — как бездомного щенка, в корзинке. И как вас настолько напугали магические выбросы малыша, который потерял свою семью и по-другому реагировать на это просто никак не мог. И поэтому я стал для вас козлом отпущения, особенно для вашего сына, миссис Дурсль. Так что я знаю всё. Петунья подняла на меня глаза и взвизгнула: — Мальчишка! Ты ничего не понимаешь! — Да всё я понимаю… — вздохнул я. — И готов принять то, что у вас сложные отношения с миром волшебников… что Джеймс Поттер и его друзья испортили вам свадьбу. Я даже готов извиниться за это, но… я, лично я, в чём виноват? Меня никто не спрашивал, хочу ли я жить с вами, прежде чем подкинуть на ваш порог. А ведь вы были сестрой моей матери, миссис Дурсль… — Почему — была? — спросила Петунья. — Мы — твои родственники! И вообще, ещё вчера ты называл нас «дядей и тётей». — Больше не буду, — отрезал я. — С родственниками так не обращаются. И я не считаю вас таковыми больше. Ставлю вас в известность, миссис Дурсль, что я отправляюсь в полицию. — Что? — потрясённо спросила женщина. — Ты хочешь им рассказать весь этот бред про Дадли? Да у тебя и следов-то почти не осталось… Кто тебе поверит? — В полиции Литтл-Уингинга, — продолжил я, — может, и никто. Но я доберусь до Лондона. Я найду службу опеки. Я обращусь в редакцию первой газеты, что попадётся мне на пути. Я пойду в отделение полиции. Всех всё равно не заткнут. Тем более, что я буду просить отдать меня в приют*. В приёмную семью. Куда угодно, лишь бы подальше от вас. Само собой, я здорово рисковал и блефовал на голубом глазу. Если уж за столько лет моим состоянием никто не озаботился, то вряд ли такой фортель у меня получится сейчас. И в приюте всяко похуже, чем с Дурслями — там таких Дадли будет не один десяток, ото всех не отобьюсь… да и приёмные семьи тоже бывают разные и не факт, что мне повезёт. Так пока мне остаётся только один вариант — более или менее вменяемые Дурсли. Хотя бы на время адаптации в здешнем мире. А там будем посмотреть. Поэтому я продолжил, добивая Петунью морально: — Не спорю, мне могут не поверить. Но я постараюсь поднять шум и рассказать о ваших методах воспитания как можно большему количеству людей, миссис Дурсль. Пусть вас оправдают, пусть меня запрут в какой-нибудь школе святого Брутуса, но как отнесутся к такому скандалу ваши соседи, а? К тому же… Я ведь вырасту. Почему вы не подумали об этом, миссис Дурсль? Я постараюсь выжить где угодно… а потом обязательно навещу вас, и у нас будет долгий вечер воспоминаний… Похоже, мне удалось дожать Петунью, и она мне поверила. Женщина побледнела, как полотно, и прошептала: — Ты — чудовище… — Поправочка, — отрезал я. — Чудовище, которое вырастили вы. Все вы, Дурсли. И вы просрали свой шанс получить любящего и благодарного племянника. Так что я пошёл, миссис Дурсль. И я сделал шаг к двери. Ох, как я боялся, что Петунья позволит мне сделать следующий, но она не выдержала: — Стой, подожди, Гарри… Скажи, чего ты хочешь? *Российская учительница не знает, а Гарри пропустил этот день (а в школе объясняли!), что в это время в Англии уже было только усыновление в семью. Систему приютов начали ликвидировать почти сразу после ВМВ.