Гарри Поттер, неучтённый фактор и всё остальное

Примерно в то время, когда я разговаривал с Сири, в одной из гостевых спален дома на Гриммо, на широкой кровати, застеленной вышитым мягким бельём, открыл глаза темноволосый кудрявый худенький мальчик. Синие глаза в растерянности разглядывали белоснежный лепной потолок. Мальчик сел и осторожно огляделся. Ему ещё никогда не приходилось видеть такой роскошной обстановки. Тяжёлые вышитые занавеси на окнах, красивые тиснёные обои, наборный паркет, укрытый мягким узорчатым ковром, мебель светлого дерева, отполированного так, что была видна каждая прожилка и проступал неповторимый естественный рисунок. Мальчик осторожно опустил ноги с кровати на ковёр. Ворс ковра был таким длинным, что маленькие узкие ступни утонули в нём. Что случилось? Как он оказался здесь? Что с ним будет? Мальчик сделал несколько шагов по ковру и оказался перед большим зеркалом в резной раме. Зеркало отразило его, и мальчик с удивлением понял, что выглядит гораздо лучше, чем думал раньше. Кто-то его вымыл и теперь кудрявые тёмные волосы не свисали сальными прядями, а лежали на плечах красивой волной. С лица и запястий исчезли синяки, да и сами руки теперь не казались такими тощими, а кожа стала золотисто-смуглой. Тёмно-синие глаза на смуглом лице казались очень яркими. А ещё этот неведомый кто-то переодел его в новую пижаму с корабликами — мягкую и приятно льнущую к телу. Мальчик задрожал, словно в ознобе. Кто бы это ни был, он богат, очень богат. А это значит, что в этом красивом доме он долго не проживёт. Насчёт того, какими были гости его опекунов, мальчик не питал никаких иллюзий. Значит, надо бежать… Несмотря на то, что все его побеги не увенчивались успехом, мальчик не потерял силы духа, необходимой для борьбы — хотя бы такой, пассивной. Он не сдавался, как в Азкабане не сдавалась его мать, Беллатрикс, смирившись лишь для виду, чтобы усыпить бдительность опекунов. Вот и сейчас стоило показать, что он всем доволен и со всем смирился, а потом бежать… бежать… Главное — не верить никому из взрослых, они обманут, снова отвезут его к Вайсмюллерам и опять начнётся Ад… Мальчик замер у зеркала, но тут его поверхность пошла рябью и приятный женский голос сказал: — Какой милашка! Сразу видно Блэковскую кровь… Мальчик отпрыгнул назад, в постель и сжался в комок. Это видеокамера? За ним следят? Что это за женщина? Бедняга и не знал, что в спешке Вальпурга позабыла наложить Силенцио на говорящее зеркало, да и откуда ему было знать о говорящих зеркалах? Но тут голову мальчика пронзила короткая вспышка боли, и он вспомнил вчерашние события. Он сидел в карцере уже неделю. Последний клиент на него пожаловался, сказал, что он недостаточно старается, и опекун сначала выпорол его, а потом посадил в карцер на хлеб и воду. Да ещё и приходил каждый день, чтобы читать нотации, обещая отдать «неблагодарное отродье» и «тупого выблядка» особому клиенту. А чем такое заканчивалось, мальчик знал слишком хорошо. Пару раз он сталкивался с тем, что привезённые в дом Вайсмюллеров дети исчезали неизвестно куда. А ещё он прекрасно понимал, что когда станет постарше и перестанет представлять интерес для определённого сорта клиентов, на которых и специализировался достойнейший член общества Фридрих Вайсмюллер, его судьба будет печальной. У Вайсмюллеров были и другие приёмные дети, от которых остались только могилки на маленьком кладбище бывшего хутора, стоявшего в отдалении от небольшого восточногерманского городка Болен-Катцен. Хутор этот Вайсмюллеры, не имевшие собственных детей, купили пять лет назад, и сразу позиционировали его, как «семейный дом для детей-сирот». Мальчик мог многое рассказать про этот «семейный» дом, но его никто не слушал. Более того, в Болен-Катцене Вайсмюллеров считали чуть ли не святыми, которые заботятся о несчастных, неизлечимо больных сиротках и даже полиция упорно не замечала очевидного… Да, когда мальчик в первый раз сбежал, он пришёл в полицию… наивный дурак, он тогда ещё надеялся, что взрослые его защитят. Он всё рассказал, но его назвали «грязным маленьким лжецом с дурными фантазиями» и сдали с рук на руки опекуну, который с постной физиономией просил «господ полицейских» извинить мальчика, добавляя, что ребёнок неизлечимо болен и что это сказывается уже на состоянии его головного мозга, отсюда и все фантазии. Ох, и выпороли же его тогда… Особо усердствовала опекунша, фрау Вероника, которую мальчик про себя называл Гадюкой. Да, со стороны казалось, что всем на хуторе заправляет сам Вайсмюллер, но на деле его жена вертела им, как хотела. Мальчику она казалась не человеком — просто куском злобы. Как же она ненавидела детей… в особенности его, хотя в те редкие дни, когда на хутор заворачивали представители опеки, Гадюка казалась самой добротой во плоти. На хуторе царил порядок, в детских комнатах — чистота, дети были милы и опрятны, на кухне вкусно пахло пирожками, в аптечке рядами стояли необходимые лекарства, а в шкафах висела красивая одежда… так что, поставив очередные галочки в очередном отчёте, представители социальной службы отбывали восвояси, и Ад продолжался… Мальчик вздохнул, вспомнив своих товарищей по несчастью. Георг, Минни и Труди. Вайсмюллеры умели дрессировать своих подопечных, и дети всегда говорили то, что от них хотели и слушались их беспрекословно. А когда Георг попробовал взбунтоваться… Даже сидя в карцере мальчик слышал его крики и понял, что Георга отдали «особому клиенту». Жив ли он? Лучше бы умер, потому что мальчик не хотел ему ничего плохого, а если Георг умер, значит больше не будет мучиться. Его не будут пороть, морить голодом, сажать на цепь, как собаку, заставлять заниматься всякими гадостями с противными мерзкими дядьками… Когда-то давно, когда он жил ещё в приюте, к ним приходила лютеранский пастор преподобная Лотти и рассказывала о добром Боге, который защищает сирот. Увы, видимо Бог не мог защитить живых сирот, так, может быть, если Георг умер, он попадёт в тот самый Рай, с яркими цветами, белыми облаками и безупречно синим небом, где нет ни боли, ни страха, ни мерзостей — только любовь? Мальчик тряхнул головой, словно выныривая из вязкого болота дурных воспоминаний, и обратился к новым — куда более приятным. Вот дверь карцера слетает с петель, и в проёме показывается незнакомый человек со странной палкой в руке. Он бросается к мальчику что-то бормоча, но мальчик не понимает ни слова. Человек снова что-то бормочет и осторожно проводит рукой по волосам мальчика, задержавшись при этом за ухом. И тут же непонятные слова словно трансформируются в знакомую речь. — Ты в порядке, малыш? — озабоченно спрашивает человек. Мальчик испуганно кивает, а человек коротко, как-то лающе смеётся, машет своей палкой и в воздухе возникает огромный призрачный серебристый пёс. — Северус, я его нашёл! — кричит человек, и серебристый пёс, мотнув головой, исчезает в стене. Мальчик холодеет. Колдуны. Гадюка любила рассказывать страшные сказки о том, как маленьких непослушных детей забирают ужасные колдуны, которые режут их для своих жутких обрядов. Она рассказывала так убедительно, что дети верили… и боялись… А когда с мальчиком случались странности, Гадюка порола его скрученным проводом, зашитым в тряпку и орала, что выбьет из него всю дурь. От такого наказания видимых следов почти не было, а болело потом долго… Значит, Гадюка не врала про колдунов… Значит, его принесут в жертву… Мальчик испуганно пискнул, вжимаясь в стену, но человек мягко сказал: — Не бойся. Больше никто тебя не обидит. Пойдёшь со мной? Мальчику на мгновение захотелось поверить взрослому, ему было всего десять лет… и ему показалось, что этот человек не хочет ничего плохого. И он тихонько кивнул. Странный колдун подхватил мальчика на руки и выбежал из карцера. Дальнейшее мальчик помнил смутно. Вот его подхватывает второй мужчина, очень похожий на первого, вот их окружает странная темнота… а потом они оказываются совсем в другом месте. Там красиво, много книг и горит камин, а их встречают красивая женщина, пожилой мужчина и мальчик с чёрными волосами и яркими зелёными глазами. Все они смотрят с сочувствием, пожилой мужчина что-то говорит про родню, а потом мальчик чувствует, как из него начинает рваться наружу что-то тёмное и злое… А что было потом, мальчик не помнил совсем. Помнил только имя — Мицар Рудольфус Блэк… и ему казалось, что это его настоящее имя. Не Петер Вайсмюллер, не Рудольф Шварц, как звали его ещё до того Ада, которым была жизнь с Вайсмюллеррами, а Мицар Рудольфус Блэк. После того, как в воспоминаниях воцарился некоторый порядок, Мицар подумал, что раз эти колдуны — его родня, может быть всё будет не так уж плохо. Тот, другой мальчик, был хорошо одет и не выглядел запуганным и избитым. Может быть, его не заставляют делать разные гадкие вещи? Может, и его, Мицара, не заставят? Тут мальчик вздохнул. Вряд ли… Какая им от него польза? Но если его не будут бить, то можно и потерпеть. Может быть, ему даже позволят ходить в школу и встречаться с другими детьми. Хотя нет, нереально… Он же плохой… грязный… испорченный… Мицар и не заметил, как вокруг него снова стала закручиваться в спирали тьма, зато домовик, незримо наблюдавший за мальчиком, быстро перенёсся за хозяйкой. И изумлённый Мицар увидел, как прямо из воздуха посреди комнаты возникает та самая немолодая красивая женщина в синем бархатном платье. Он отвлёкся, и тьма стала рассеиваться. А женщина ласково улыбнулась и сказала: — Мицар, ты уже проснулся? Не пугайся, в этом доме никто не причинит тебе вреда, никто не заставит делать что-то плохое. Ты сын моей племянницы, мы будем защищать тебя. Поверь мне, всё будет хорошо. Сейчас Кричер принесёт тебе одежду, и мы спустимся к столу. Вчера ты не познакомился со всеми членами семьи, и я хочу исправить это упущение. Хорошо? — Хо… хорошо, — неуверенно пробормотал мальчик. Словам красивой женщины так хотелось верить, но он уже слишком хорошо знал, что может скрываться за ласковыми словами и добрыми взглядами. Но сейчас его вроде бы никто не собирался ни бить, ни наказывать. Значит, нужно узнать побольше о месте, где он оказался. А женщина улыбнулась ещё раз и сказала: — Меня зовут Вальпурга Блэк. Гарри обычно называет меня леди Вальпурга, но ты, если хочешь, можешь называть меня бабушкой. Мицар снова кивнул и прошептал: — Хорошо, бабушка. А кто такой Гарри? — Гарри — это крестник моего сына Сириуса, — сказала женщина. — Он замечательный мальчик. Сейчас вы познакомитесь. Приведи себя в порядок, а потом домовик отведёт тебя в столовую. Кричер, принеси одежду Мицару! И тут же в комнате материализовалось странное существо — невысокое, глазастое и лопоухое, наряженное в белую рубашку с накинутым поверх кителем и в брюки. В руках существо держало небольшую вешалку с одеждой совершенно кукольного размера. Однако спустя мгновение, вешалка увеличилась до обычных размеров, поплыла по воздуху к уже заправленной кровати и стряхнула с себя предметы одежды. — Ой, — изумлённо прошептал Мицар, — кто это? — Это Кричер, он домовик и слуга Рода Блэк, — спокойно объяснила женщина. — Он поможет тебе одеться. — Так вы всё-таки колдуны? — испуганно прошептал мальчик. — Конечно, — рассмеялась женщина. — Только мы предпочитаем называть себя магами. Мы маги, и ты тоже маг, Мицар. Добро пожаловать домой! И она сказала это так искренне, что в сердце мальчика появилась робкая надежда на то, что всё ещё будет хорошо.

***

Я спустился к завтраку… то есть, если учесть время — к обеду и привычно устроился за столом, заставленным всякими вкусняшками. Сириус устроился рядом и сразу же взглядом поднял кофейник в воздух и стал наливать кофе в свою чашку. Я облизнулся и умоляюще посмотрел на Сири, но тут меня крёстный жёстко обломал: — Никакого кофе, Гарри. Сам ведь знаешь… Ну да, знаю. Маленьким волшебникам кофе дозволяется крайне редко, а я свою порцию на эту неделю — то есть крохотную чашечку божественного напитка со сливками — выпил ещё позавчера. Так что и впрямь — никакого кофе. Пришлось обойтись чаем, свежевыжатым апельсиновым соком, булочками с маслом и мягким сыром и большой тарелкой овсянки с ягодами. Овсянку я терпеть не мог, но Вальпурга, как и большинство английских дам старой формации, была свято уверена в её полезности для растущего организма юного мага, и всякий раз, когда мы с Сири завтракали на Гриммо, Кричер ставил мне большую тарелку с овсянкой. То с вареньем, то с фруктами-ягодами, то с изюмом… Вкусно, не спорю. Но всё равно я всегда ел этот типично английский завтрак с большой неохотой. Вот в домике дяди Альфарда, который ещё от прежнего хозяина носил гордое название «коттедж «Бригантина», всё было по-другому. Завтрак мы с Сири и Севом готовили по очереди, лично я обычно пёк оладушки или делал вафли, Северус готовил потрясающий омлет и умел делать пиццу, а раздолбай Сири, у которого из всего съестного нормально получался только кофе, просто аппарировал к ближайшей маггловской деревеньке и затаривался там в кафе чем Бог пошлёт, тем не менее строго соблюдая мою просьбу — никакой овсянки. Итак, я с тоской взглянул на исходящую аппетитным парком тарелку и спросил: — А где леди Вальпурга? — Сейчас спустится, — ответил Регулус. — Она пошла помочь Мицару одеться и спуститься к завтраку. Думаю, чем скорее мальчик узнает распорядок этого дома и привыкнет, что здесь он в безопасности, тем лучше. — Да, — согласился спустившийся и поздоровавшийся с нами Старый Сигнус, услышав слова Регулуса. — Так лучше. Северус, скажи как специалист — может быть, к малышу лучше применить стирание памяти? Пусть забудет этот кошмар, как страшный сон. — Сигнус, — вздохнул Северус, — стереть память ребёнку куда сложнее, чем взрослому. Детская память ассоциативна, она менее структурирована, слишком велика опасность повредить или вообще стереть и другие воспоминания. То есть, если перестараться — можно получить чистый лист на выходе, а если сделать это недостаточно интенсивно, то стёртые, вроде бы, воспоминания могут вернуться от любой случайной ассоциации. Шум дождя, крик, морской песок под ногами, чья-то ссора, услышанная краем уха… Что угодно может стать спусковым крючком, чтобы вызвать вроде бы уже похороненные воспоминания. Другое дело, что дети куда более гибкие, я знал случаи, которые могли свести с ума любого взрослого, но дети после них оправлялись. — То есть, — поинтересовался Старый Сигнус, — нам что, ждать, что всё пройдёт само собой? Это неприемлемо, Мицару слишком досталось, чтобы пустить всё на самотёк. — Я не говорю, что мальчику невозможно помочь, — сердито ответил Северус. — Но убирать воспоминания я не буду. Это опасно. Но я могу сделать эти воспоминания не такими яркими, не такими значительными, менее травмирующими. Если окружить Мицара заботой и любовью, то это поможет. Детская психика гибкая. — Хорошо, — согласился Старый Сигнус. — Так и поступим. — Можно Мицара потом взять в гости к Малфоям, — предложил я. — Да уж, — хмыкнул Сири, — Драко и Конни расшевелят кого угодно. Тут все рассмеялись, вспомнив о поющих и марширующих павлинах, и в этот самый момент к нам спустилась Вальпурга, держа за руку Мицара. Чистенький, в новой белой рубашке и мягких чёрных брюках, он выглядел совсем другим, даже пытался робко улыбаться. Вальпурга подвела Мицара к столу и представила нас всех. Синие глаза мальчика встретились с моими, и я постарался ободряюще улыбнуться. Мицар попытался вернуть улыбку, получилось не очень, но я оценил. А потом Вальпурга и Мицар уселись за стол, и мальчик неожиданно замер, держа руки на коленях и разглядывая еду. — Чего тебе положить, Мицар? — спросила леди Вальпурга. — Что тебе нравится? — Спасибо, всё, что хотите, — вежливо ответил мальчик, и перед ним тут же возникла полная тарелка овсянки. Ну вот, леди Вальпурга в своём репертуаре. Северус оценил размеры тарелки, достал из кармана флакон с зельем и сказал: — Ты ведь давно не ел, не так ли? Мицар только кивнул, опустив голову. — Тогда выпей это, — предложил Северус, — сможешь съесть всё, что захочешь, и желудок болеть не будет. Мицар покосился на флакон с недоверием и тихо сказал: — Это не похоже на лекарство. Что это? — Лекарство, — улыбнулась Вальпурга. — Я тебе уже говорила, что мы маги, Мицар. А значит и лекарства у нас необычные. Не бойся, Северус — Мастер, ничего плохого не будет. Недоверчивый взгляд Мицара, брошенный вскользь на Северуса, явно показал, что он думает о людях, которые умело варят всякую непонятную бурду, но спорить он не решился, открыл флакончик и отпил пару глотков, а потом с изумлением сказал: — Вкусно… На конфеты немного похоже. — О, — восхитился Сири, — Сев, ты и это зелье модифицировал? — Иппи заказал, — пояснил Северус. — Специально для детского отделения Мунго. Он считает, что дети куда лучше пьют лекарства, если они вкусные. Ты можешь допить, Мицар, глоток такого зелья рассчитан на младенца, а флакон — как раз на мальчика твоего возраста. Мицар послушно допил зелье, взглянул на стоящую перед ним тарелку с овсянкой, взял ложку, и… мы не особо поняли, что случилось, да и ел мальчик вроде бы спокойно, без всякой жадности, но тарелка опустела прежде, чем Сири в своей аниформе успел бы сказать «гав». Довольный Кричер тут же появился рядом с Мицаром и заменил пустую тарелку на полную: — Молодой мастер Мицар должен хорошо кушать, — наставительно заявил он. — Молодому мастеру нравится овсянка Кричера. Кричер принёс ещё. Кричер рад. Вторая тарелка исчезала куда медленнее, но ещё Мицара хватило на стакан сока, чашку чая с пятью булочками и кусок пирога. Потом он остановился и покраснел: — Простите… я… — Мицар, у тебя хороший аппетит, — сказала Вальпурга. — Неужели ты думаешь, что за это мы будем тебя ругать? Ешь на здоровье… — Спасибо, — отозвался Мицар. — Я уже наелся. — Может быть, сходим в маггловский Лондон? — предложил Сири. — В парк, например? Гарри? Ты как? — Можно, — согласился я. — Если Мицар хочет. — Лучше по магазинам, — быстро сказала Вальпурга. — Мицару нужно купить одежду, ну и в комнату что-нибудь. Мицар, что ты хочешь? Игрушки? Книги? Похоже, от такого напора мальчик слегка растерялся, но потом он взял себя в руки и тихо, но твёрдо сказал: — Может быть, потом? Знаете, я хотел бы знать, кто я такой и что произошло с моими родителями. Почему я остался сиротой? Мы переглянулись. И как объяснить парню, что он совсем не сирота и у него ещё есть родная сестра-двойняшка, не спровоцировав при этом очередной магический выброс?