Хрип отголосков

Тянь никогда всерьез не задумывался о том, способен ли он убить; никогда до тех пор, пока не встретил Рыжего. Забавно, что убить-то ему хочется не Рыжего. Убить ему хочется за Рыжего. Достаточно увидеть, в каком Рыжий состоянии, достаточно увидеть кровь и ссадины на его лице, достаточно увидеть след на его шее… Достаточно. Есть два варианта дальнейшего развития событий, которые мелькают в голове Тяня. Первый – подойти, обнять, может, наорать; лично обработать каждую ссадину, каждый синяк, обработать порез на шее; лично убедиться, что ничего серьезнее, убедиться в отсутствии вывихов или переломов – с Рыжего станется скрыть. Силком потащить в больницу, если понадобится. Но есть еще и второй вариант. Пойти и сейчас же прикончить мудака, который это с Рыжим сделал; для того, чтобы понять, кто именно этот самый мудак, не нужно ни задавать лишних вопросов, ни даже особенно задумываться. Особенно задумываться над тем, какой вариант выбрать, Тяню тоже не приходится. Выбор едва ли не сходу падает на второй. (Тянь попросту не уверен, что вывезет, если сейчас подойдет к Рыжему, а тот в ответ от него отшатнется) Так что почти сразу Тянь отворачивается от избитого лица Рыжего, давая вспыхнувшей в грудине ярости разрастись в кострище, пожирающее собой любой намек на беспокойство или страх за него. Делает шаг в противоположную от Рыжего сторону. Первый. Второй. В ушах штормами грохочет так, что Тянь не слышит чужого приближения до тех пор, пока его не хватают за запястье, резко останавливая. – Куда? – сквозь плотный фантомный шум слышится хриплый, сбитый вопрос, и у Тяня руки сами собой в кулаки сжимаются и челюсть сцепляется крепче. Выдернуть бы запястье из чужой хватки и продолжить идти – но именно на это сил не находится; не находится сил на то, чтобы добровольно лишить себя прикосновения Рыжего – пусть даже такого. Слишком уж редкое явление. Слишком ценное. Тяню хочется расхохотаться. Жалкий. Слабый. Ничтожный. Может быть, Рыжий прав, когда бежит от него – Тянь только обещает защитить и помочь, но на деле проебывается и не делает нихера. Или, наоборот, как раз делает – но только хуже. – Сам как думаешь? – рычит взбешенно Тянь, пытаясь скрыть за рыком собственное бессилие, собственное жалкий-слабый-ничтожный; хватка на запястье тут же становится крепче. Все еще не оборачиваясь, Тянь продолжает стоять к Рыжему спиной – не уверен, что не сделает какую-нибудь ебанину, если лицо его избитое сейчас увидит. И будет ли эта ебанина выражаться в том, чтобы разбить себя о ближайшую стену, или в том, чтобы ласково и невесомо коснуться губами раны на шее Рыжего, перекрывая чужой след своим – Тянь знать не хочет. Но хватка на запястье – вот она, все еще здесь. И шторма в ушах чуть притихают. И кострище за ребрами чуть приглушается, на первый план вновь выталкивая беспокойство, тревогу; жажду не убивать – защищать. Блядь. Тянь не столько слышит, сколько нутром чует, как Рыжий скользит к нему чуть ближе – не больше шага, но этого достаточно, чтобы внутри что-то замерло и схлопнулось. Тянь не столько слышит, сколько нутром чует, как Рыжий сипит – тихо и сбито, но решительно: – Не смей. – Почему? – так же тихо спрашивает Тянь, и когда ответа не следует, острое раздражение стелится ему по венам, перекрывая собой страх – страх, что он не нужен; не нужен Рыжему. И Тянь зло выплевывает это раздражение, защищаясь от того, о чем думать не хочется. – Что, очередная херня с неуверенностью в себе? С неумением принимать помощь? Я опять влез на территорию, где правят твои сраные комплексы? Или, может быть, дело в Шэ Ли? И Тяня несет, несет. Тянь уже не контролирует себя, не контролирует то, что говорит, не контролирует сочащийся изо рта яд; не контролирует едко-насмешливый оскал, ломающий лицо надвое, когда продолжает: – Защищаешь его? Не хочешь видеть, как с него спустят шкуру? Что это, Рыжий? Может, стокгольмский синдром? Или… – Я не хочу, чтобы ты сдох, придурок! – орет севшим низким голосом Рыжий; орет отчаянным рваным шепотом, который ржавой пилой проходится Тяню по сердечной мышце. И Тянь резко замолкает; резко останавливается, ментально успевший разогнаться до сотен миль по спидометру. А когда оборачивается, его вмазывает в невидимую стену – и размазывает в кровавую кашу. Внутри – двенадцать по Рихтеру. Снаружи – абсолютная тишина. Только дыхание тяжелое, сбитое разбивает эту мировую тишину. У мира все в порядке. Рушатся только они двое. Хватка – все еще на запястье, и Рыжий, выглядящий таким загнанным и таким уязвимым, кажется, только сейчас это осознает; Тянь успевает перехватить его разжавшиеся пальцы раньше, чем Рыжий уберет руку. Тянь медленно подступается к нему, как к загнанному в угол окровавленному зверю, который продолжает скалиться слабо – пусть больше по привычке и из отчаяния, чем из реальной жажды выгрызать себе клыками жизнь. Но все еще готовый скорее сдохнуть, чем сдаться. Все еще не готовый покориться. Все еще сильный и упрямо стоящий на ногах – даже когда почти сломленный. Неизменно восхищающий. Стоит Тяню сделать шаг вперед – и Рыжий почти делает шаг назад. Но только почти. Он, кажется, сам себя останавливает, пересиливает – и замирает на одном месте. Еще шаг вперед. Еще. Тянь падает в глаза Рыжего; падает в их разруху и послевоенные города; глотает их пепел с готовностью; льет себе в глотку страх, которого в глазах Рыжего до самого дна. И черт знает уже, страх ли это перед Шэ Ли – или перед ним, Тянем; страх ли это за себя – или за него, Тяня. Черт знает, умеет ли Рыжий вообще за себя бояться. Стоит расстоянию между ними сократиться до одного выдоха, Тянь разжимает хватку на запястье Рыжего – но только для того, чтобы опустить руки ему на плечи и осторожно притянуть ближе. Когда Рыжий не отталкивает и не отшатывается – Тянь прижимает его к себе крепче. И крепче. Скорее всего, Рыжему со всеми его побоями больно – но тот никак этого не выказывает, а Тянь не может заставить себя добровольно сделать почти агрессивное объятие слабее. Вместо этого он утыкается носом Шаню в шею – там, где рана, – и хрипит ему в кожу, дыша им: – Не отпущу. Получается хрипло. Сорвано. Отчаянно. Получается полубезумно: то ли обещание, то ли угроза. То ли клятва, то ли проклятие. Но Тянь не может остановиться. Он же Рыжего чуть не потерял – во всех смыслах чуть не потерял. Он же себя вместе с Рыжим чуть не потерял. Он же… Он не может об этом думать. Он ебнется к херам окончательно, слетит в безумие на полной скорости, если будет думать. Так что вместо этого он лишь продолжает держать Рыжего – держаться за Рыжего – и хрипеть, стоя на границе пропасти. – Никогда не отпущу. Рыжий не обнимает в ответ – но и не отталкивает, не отшатывается; только в ушах гремит его: Я не хочу, чтобы ты сдох, придурок. Пока что Тяню этого достаточно. …но Шэ Ли он все-таки прикончит.