Хрип отголосков

Еще несколько часов назад Шань был рычащий. Оскаленный. Отпрыгивающий от Тяня на тысячи и тысячи пропастей. Сейчас он мягкий. Податливый. Уязвимый. Тянь не идиот. Здравой, рациональной частью своего сознания он понимал, что это было просто защитной реакцией. Что за время, пока они не виделись – Шань заново оброс стенами, заново научился, научил себя, подальше от Тяня держаться. Не то чтобы у него не было на это причин – очень весомых таких, чтоб их, причин. Тянь понимал. Понимал он и то, что на самом деле это ничего не значило. Что защитное – оно ведь на то и защитное, чтобы скрывать настоящее. Чтобы спрятать, защитить мягкое, податливое и уязвимое – ударам и разрушению подверженное. Но понимать головой – не то же самое, что понимать вот этим, которое за ребрами пульсирует. А то, которое за ребрами – оно сжималось болезненно, выло надрывно. Оно на каждое «отъебись» от Шаня – горечью, страхом и кислотой, разъедающей и само себя, и кишки, и кости, и все гребаное нутро. До последней ебучей клетки. Но сейчас – Шань льнет к нему. Шань позволяет держать себя. Обнимать себя. Шань позволяет целовать себя – благоговейно касаться скул, уголка губ, линии челюсти; всего, до чего только удается губами дотянуться. Шань жадным котом подставляется под ласку. И сам обвивает руками Тяня за шею с такой силой, будто боится, что Тянь – псина-сутулая-лицемер-подлец-прибью – тут же вновь исчезнет, стоит хватку хоть чуть-чуть ослабить. Есть часть Тяня, которая ненавидит тот факт, что понадобилось дохрена алкоголя для павших стен, для ослабленной бдительности. Для того, чтобы все это защитное дерьмо, которое заставляет Шаня огрызаться и отпрыгивать – отошло на второй план. Чтобы выпустило наружу другое. Мягкое, податливое и уязвимое. Часть Тяня – ненавидит. Но другая его часть – куда большая, подавляющая часть – испытывает облегчение такой мощи, что оно почти под собой погребает. Потому что, сколько бы Тянь ни говорил себе, что за оскалом Шаня скрывается нечто совсем другое, что он не мог просто пойти дальше, не мог переступить через все и оставить прошлое прошлому, что он не забыл. Не забыл. не забыл не забыл не забыл Видеть подтверждение все равно – как глоток кислорода после бесконечных мгновений удушья. И, может быть, Тянь мудак – точно мудак. И, может быть, это эгоистично – абсолютно эгоистично. Но он счастлив. На сотую долю, с огромной примесью боли и горечи – но все-таки счастлив; впервые за бесконечность жизни – и бесконечность ада без Шаня рядом, без его хмуро сведенных бровей, без его теплых глаз, без огня его волос и без огня внутри него. Счастлив. Потому что Шань здесь, в его руках. Потому что Шань не забыл – а это ведь так долго был самый большой страх Тяня: что забудет. До сих пор этим страхом остается. И даже если для этого понадобился алкоголь – пусть. Лучше так, чем никак. Лучше так, чем продолжать изнутри подыхать, не зная, есть ли еще шанс, осталось ли еще что-то; вернулся ли Тянь только к руинам – или эти руины восстановлению подлежат. Но, бережно подхватывая Шаня под бедра и неся его к машине – Тянь ощущает, как неконтролируемо вспыхивает за ребрами робкая надежда. Может быть, никаких руин вовсе нет. Может быть, ничего восстанавливать не нужно – лишь наружу заново вытащить. Может быть. Может быть… Он мягко фыркает Шаню в шею, замечая, что тот из бара прихватил с собой елку. Его хозяйственный Малыш Мо. Пьяный Шань – искренний, открытый и ни черта не соображающий. Он материт Тяня так, что внутри все тепло-тепло сжимается – столько в этой ругани тоски и привязанности. Пьяный Шань – бесконечно милый, потешный и очаровательный. От его вида внутри Тяня – сталкиваются айсберги и заливают нутро талой водой. Пьяный Шань. Западает глубоко-глубоко внутрь – не вырвать, не выкорчевать. Только обнимать, заботиться и хранить. Впрочем, каждый из этих пунктов справедлив для любого из Шаней. А пьяный Шань – ровно так же, как и трезвый, не принимает мысль о том, чтобы о нем заботились; не желает заботу о себе в чьи-либо руки отдавать – не желает отдавать ее в руки Тяня. И как объяснить, что заботиться о нем, защищать его и беречь его – самое важное в жизни Тяня? Единственно важное, что в его жизни есть? Что ради этого – уехал. Что ради этого – вернулся. Что ради этого – смотался бы на луну и обратно, но обязательно вернулся бы. Потому что возвращаться к Шаню – то, ради чего себя по этой ебучей жизни стоит тащить. И пьяный Шань так смешно, по-совиному моргает, когда понимает, кто именно его в своих руках держит – и Тянь чуть-чуть рушится, и Тянь хочет рушиться так всю оставшуюся жизнь. – Почему Хэ Тянь здесь? – Потому что он очень хотел тебя увидеть, – честно отвечает Тянь, и то, насколько удивленно, уязвимо и разбито смотрит Шань в ответ, зажимает его сердечную мышцу в капкан. Не должен он таким удивленным выглядеть. Не должно для Шаня удивлением стать, что Тянь ради него – на все; что просто увидеть его для Тяня – лучшее, о чем можно мечтать. И трезвый Шань никогда бы себе этого не позволил. Не позволил бы себе этой искренности. Не позволил бы себе этого взгляда. У трезвого Шаня для Тяня – ругань, оскалы и пропасти, между ними проложенные. У трезвого Шаня – тысячи защитных стен и попытки нутро свое от Тяня огородить; уберечь себя от Тяня, который – катастрофа и локальный апокалипсис. Тянь знает. Тянь понимает. Но от того только еще сильнее там, за ребрами болит, когда Тянь видит, что именно защитные стены Шаня за собой скрывают. Видит, какой вред Шаню причинил он сам – тем, что появился в его жизни; тем, что из этой жизни исчез. И Тянь так сильно хочется залечить колотые, нанесенные им самим. И Тянь подается вперед – целует скулы, уголок губ, линию челюсти. И Шань – мягкий. Податливый. Уязвимый. И Шань позволяет ему. Шань цепляется за него. И часть Тяня – глубинная, далеко внутри сокрытая часть – счастлива. Даже если счастье это – горечью отдает. Болью отдает. И горечи-боли все больше, больше, больше – настолько больше, что о счастье от самого этого факта: Шань в его руках, – до страшного просто забыть. Потому что не должен Шань выглядеть таким разбитым. Потому что единственная цель жизни Тяня – о Шане позаботиться, Шаня уберечь, защитить. Но Тянь изрядно с осуществлением своей цели проебывается, если внутри, за всеми своими защитными стенами, Шань – разлом и уязвимость. И Тянь в целом тотально проебывается. И вдруг становится совсем невозможно испытывать хоть какое-то счастье из-за такого подтверждения того, что Шань не пошел дальше, не переступил, не забыл. Потому что цена кажется слишком высокой. Непомерно высокой. Потому что на губах Тяня, касающихся скул Шаня – оседает соль, и нахрен такую цену. Но, одновременно с этим – Тянь совсем не хочет думать о том, что будет, когда Шань протрезвеет. Совсем не хочет думать о возвращающемся в его глаза холоде, не хочет думать об оскалах и ругани, не хочет думать о пропастях между ними. Не хочет думать о том, спрячется ли опять тоже за защитным – станет ли опять липнушим к Шаню, надоедливым мудаком, которой ничего о концепции личного пространства не знает. Потому что только так сможет быть к Шаню ближе. Хоть чуточку – ближе. Тянь не хочет думать о завтра. Потому что сегодня – он надевает на палец Шаня кольцо. Потому что сегодня – он с этим кольцом отдает все то, что давно уже Шаню отдано. Потому что сегодня – он Шаня, целиком и полностью. Сегодня. Вчера. Завтра. Спустя гребаную вечность. Потому что сегодня – Шань, пьяный, искренний и открытый, в ответ смотрит так, будто Тянь подарил ему не кольцо. Подарил ему солнце и луну со всеми звездами в придачу. И Тянь прижимает его к себе – мягкого, податливого и уязвимого. И Тянь бережено, успокаивающе гладит его по спине, удерживая в своих руках. И Тянь думает – если чему-то он за годы знакомства с Шанем и научился, так это терпению. И он будет ждать столько, сколько понадобится; столько, сколько понадобится, чтобы трезвый Шань вновь свои стены опустил. И он вытерпит от оскалов и рычания всю боль, которая нутро выгрызет; потому что любой Шань – оскаленный ли, яростный ли, теплый ли и податливый – его жизнь, его сердце, его все. И он будет рядом. Рядом. Рядом. Он убережет и защитит. И однажды. Может быть. Может быть. Трезвый Шань обнимет его так же, как пьяный – и это, черт возьми, будет стоить всего. Впрочем. …оно ведь всегда стоило.