Silence

— Ты в курсе, что у Музы послезавтра день рождения? — Набу вышел из ванной комнаты, застыв на пороге. — Да, я знаю… — лениво отозвался Ривен, смотря в окно, туда, вниз, где ходили студенты. — И что ты ей подаришь? — Потом узнаешь, — Ривен повернул голову к Набу и еле заметно улыбнулся.       Набу засмеялся, бросив «Ну как скажешь!», и упал на диван, закинув руки за голову. Он вдохнул громко и вынужденно, как после тяжелого подъема в гору. — Она мне как-то раз сказала, что не доживет до своего 25-летия… — выдохнул Набу в пустоту, — Я тогда ей сказал, чтобы она не говорила глупостей, а в ответ она лишь тихо рассмеялась. И, помню, она сказала: «Правда — такая глупость!». Иногда я просто не могу понять, шутит она или полностью серьёзна. — Шутит… — Ривен прищурился чуть заметней, всё так же не спуская глаз с снующих внизу студентов. Нога его была подогнута под себя, из-за чего он был похож на начинающую модель. — Откуда ты знаешь? — Ну мне же она этого не говорила… — он повернул голову к другу, откинув её на стену.       Набу ничего не ответил. Он подумал в тот момент, что может Муза не доверяет некоторые сокровенные вещи Ривену, может, не хочет его тревожить. Набу не хотел говорить этого Ривену, зная, что того могут посетить нехорошие мысли, и, как следствие, он снова начнет истерично метаться в поисках непонятно чего. Эта дурная черта у мужчин — стыдиться своего сердца. Лучше бы они постыдились иногда своего ума: он чаще ошибается. У Музы с Ривеном было всё настолько сложно, что порой невозможно было понять — встречаются они или нет. Иногда на них (хотя, в сущности, только на Ривена) накатывало такое настроение, которое можно назвать только «нормальным». Они вели себя, как и должны по сути вести себя пары. Но это долго не продолжалось. Думаю, Музе лишь нужен тот человек, который поймёт её без слов, который не будет читать нравоучения и поддержит только в тот момент, когда ей будет необходимо, без излишней нервозности. Боюсь, что все эти черты идеального собеседника она нашла во мне, к сожалению. Полагаю, Ривен способен на эти чувства, и, я уверен, он сочетает в себе эти черты, но он не в силах бороться с характером. Слишком сложно будет ему отказаться от бешеного нрава, хотя он понимает, что своим поведением ломает жизнь любимой девушке. Я с уверенностью могу сказать «девушке», потому что я один из немногих, кто точно знает, что эти двое просто так живут. Ривена можно прочитать, а Муза мне говорит практически всё, что происходит в её жизни. Для меня, однако, было странным то, что Муза не делилась своими переживаниями с Эльзой или Раф, или даже с Лей. Именно со мной, хотя я парень, а не девушка, и многие вещи, девчачьи вещи, мне неподвластны. Муза довольно часто приходила ко мне и молча сидела рядом. Тогда я выжидал время, а потом говорил: «Расскажи…». Она тяжело вздыхала и начинала изливать душу. В половине случаев это касалось Ривена, в иных — самокопание. Я понимал, что ей тяжело справляться с собой, сомнения не покидали её, и Музе нужен был стимул. Однажды… Это случилось лишь однажды, и я поклялся себе, что никто и никогда не должен допустить этого, и непосредственно я обязан защитить её от этого шага. Муза приползла ко мне в слезах, всё, что она мне сказала, было: «Набу, я хочу умереть…». Мне стало не по себе, и я принялся успокаивать её, попутно спрашивая, что послужило толчком к таким ужасным мыслям. А она лишь повторяла одно и то же… Я так и не смог узнать причину этого всплеска негативных мыслей. Она мне не рассказала ничего, а я просто не хотел тревожить её, чтобы ненароком не разбудить в неё былые волнения. Но вывести её из того состояния мне удалось. Недели две я практически не слезал с неё и пинал Ривена поговорить с ней, может даже пойти куда-то, неважно куда. Тогда я только боялся, что это повторится… Но прошёл практически год (если быть точным, то 8 месяцев и 28 дней), и, кажется, она забыла о том случае. Но в последнее время мне не давало покоя лишь едва заметная перемена её настроения. Я говорю «едва заметная», потому что для Музы такое поведение и есть «нормальное поведение». Она и отличалась от всех нас только тем, что была индивидуальной, неподвластной никаким признанным канонам «нормального поведения». Проще говоря: для неё было нормальным выйти на улицу в пижаме, не краситься перед мальчиками, вести так, как будет ей удобно, но соблюдая чувство такта и воспитанности, быть смешной, быть индивидуальной, быть собой. Именно она мне как-то сказала: «Стереотипы — инфекция, поражающая свободное мышление.» И я был согласен с ней полностью… Но всё-таки кое-что не давало мне покоя. В её напускной весёлости читалась напряженность и отчужденность. Да, она вела себя как обычно. Да, она смеялась. Но в момент её разговора, может тогда, когда она думала, что её не видят, в её глазах я мог увидеть закрытую калитку с ржавыми петлями. Эта калитка была наглухо закрыта, открывалась только наружу, но никак не внутрь. А за калиткой затхлая и тревожная тишина. В прямом смысле я не видел ровным счетом ничего за этой калиткой. Меня могли впустить как человека, находящегося снаружи, но внутрь я не смог бы попасть. И в один момент мне показалось это миражом. Я подумал, что мне действительно показалось, так как признаки на лице Музы были настолько неявными. Их фактически не было. Но щемящее чувство меня не покидало. В результате я начал думать в один день, что я всё правильно понял, в другой, — что мне показалось…       Позднее я всё понял. Я был прав, но ничего не смог сделать… Хотя я вряд ли смог бы что-либо сделать… Уже в её день рождения (Судьба ужасно точна и несправедлива. А может, это её кошмарное чувство юмора…) я получил от неё письмо. Я был вторым и последним человеком, кто получил от неё письмо. И хоть в нем было всего несколько строк, но между них я прочитал её легкую и снисходительную улыбку. В этой улыбке я прочитал её просьбу о том, чтобы я как обычно её понял. Понял, почему она молчала, почему допустила, почему просит. Просила, чтобы я не чувствовал себя удручённо, опять напомнила про стереотипы… И в заключение всему этому она просила считать это письмо просьбой о прощении и принятии. В постскриптуме она сказала, что здесь жить ей очень понравилось, что даже те трудности, что попадались на её пути, не могли омрачить её жизни. Но, «уехав в другую страну», (специально цитирую, потому что смысл таких простых слов никак не передать иначе…) она почувствует свободу, которой так ждала. Она сказала, что уехала ночью, потому что днем ей было труднее прощаться, а так она надеялась, что её простят.       Я принял её уход, послушался её, последовав просьбе, указанной в письме. И всё-таки, мне кажется, я один понял смысл её слов. Всё-таки один, потому что она знала, что только я и пойму…

Продолжение следует…