Отпусти

Очнулся я не на небесах, а в больнице. Мне стало так обидно на судьбу. Я даже ребенком в Хэллоуин так не обижался, когда никто мне не давал и конфеты. Попытавшись встать, меня скрутила боль во всем теле. Решив полежать, чтобы боль притупилась, я стал вспоминать вчерашний день. Лучше бы я этого не делал: ничего, кроме боли, обиды, ненависти и печали, я там не увидел. Ни одного лучика света, все хорошее оказалось всего лишь фальшью, иллюзией счастья. Из грустных воспоминаний меня вывел вошедший мужчина лет тридцати пяти в белом халате, маленьких очечках, которые придавали его маленьким, словно бусинки, глазкам маслянистый блеск. Лицо его было неестественно румяно и круглое. Он попросил меня что-нибудь ему сказать. Я сказал… Только почему-то двигались только губы, а из горла ни единого звука не вырвалось. Наверное, это из-за того, что я еще не проснулся, да и долго не пил. Немного нахмурившись, мужчина стал что-то строчить себе в блокнот, осторожно поглядывая на меня и попутно задавая вопросы, на которые я только кивал или качал головой. Я знал этот взгляд, так обычно смотрят люди, как бы изредка бросая взгляды, хотя на самом деле следят за каждым изменением на твоем лице, а тебе кажется, что этот человек больше занят другим делом. Собираясь выходить из палаты, врач обернулся и спросил, желаю ли я видеть своих близких друзей. Смекнув, про каких таких «друзей» он говорит, я сказал, что не желаю никого видеть. Кивнув, врач вышел за дверь, тут же что-то говоря проходившей мимо медсестре. Однако меня больше беспокоило то, что я не могу не то, что говорить, мычать под нос у меня не получается. Я хоть и не врач, но все же понимаю, что что-то со мною не так. Однако во мне проснулся упертый осел, который говорил, что все хорошо, просто, наверное, я здесь не один день лежу, вот и речь запаздывает. Переведя все свое внимание на руки, я заметил, что запястья обмотаны бинтами. Не знаю, сколько времени я просто смотрел на эти белые полосы. Отчего-то я все же был рад, что выжил. Может, я слишком поспешил? Во всяком случае, пособие по безработице и инвалидная пенсия может мне позволить снять в тихом маленьком районе квартирку, на еду вполне хватит. Вот только на лекарства… Маленькая соломинка оказалась дырявой лодкой, которая не способна спасти, но создает призрачную надежду на защиту, на выручку. Взгрустнув, я повернулся на бок и скинул одеяло вниз. Тут же мое тело окутала прохлада воздуха, и… Я не верю! Я отчетливо ощутил холод в ногах. Все перед глазами стало расплываться от нахлынувших слез, а мозг противоречил самому себе: он одновременно не верил и верил в наступившее чудо. Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы успокоиться, потому что я то продолжал плакать, то пытал смеяться, а улыбка и вовсе приклеилась к лицу. Более-менее придя в себя, я старался двинуть ногой, но вскоре понял, что зазнался. Если чудо и приходит, то сваливается не все сразу. Но теперь у меня появился этот лучик света, я осознал, как глупо было вот так умереть. Желание жить глубоко засело во мне. Только для счастливой жизни мне осталось уладить несколько дел. Я стал мечтать. Просто мечтать, как я сам хожу, даже бегаю и прыгаю. Один… Не будет ни Пола, ни Кима. Подумать только: вся моя любовь улетучилась, остались только глубокие раны и воспоминания, как хорошие, так и плохие. Боже, я смогу ходить! Действительно, когда ничего хорошего не ждешь, когда пучина тьмы тебя окружила и засасывает в свое болото, наступает белая полоса. Господи, какой же я дурак! Схватив в охапку подушку, и прижал ее, как ребенок, и продолжил мечтать о жизни. О моей новой жизни, в которой не будет ни притворной любви, ни коляски, ни сочувствующих взглядов, ни одиночества. Очередная страница книги моей жизни пролистана, чтобы продолжить писать с чистого листа, с чистой строчки. Вечером вошла медсестра, принеся с собой поднос. Я столько витал в облаках, что сразу и не понял, что я пока еще ходить не могу и что сейчас лежу в больнице, а не на шезлонге на пляжах Майами, загорая под обжигающими лучами солнца, и слышу звуки бьющихся о берег волн, и крики чаек. Из еды было странного цвета пюре и неопределенного вкуса чай. Кроме подноса, она поставила на тумбочку блокнот с ручкой, объяснив, что пока речь не вернется, я могу на нем писать. Я не стал тратить времени, тут же попросив телефон. Только когда просьба была написана, я понял, что просьба была крайне никчемна. Вот позвоню я Эду, а говорить-то не могу. Мне что, стучать по трубке, чтобы Эд с помощью азбуки Морзе меня понял? Вычеркнув ненужное предложение, я быстро настрочил номер друга и попросил миловидную девушку, которая продолжила терпеливо ждать, позвонить на этот номер и попросить Эда завтра прийти, только чтобы он ничего не говорил Полу и Киму. Кивнув, девушка уточнила, ничего ли мне еще не нужно. Я покачал головой, а она вышла, попутно пожелав мне приятного аппетита. На вкус эта каша была, как заплесневелый сыр, на который еще уронили стакан с соком, а вот чай оказался очень даже ничего. Завершив трапезу, я поставил уже пустующий поднос на тумбочку, лег и продолжил мечтать. Неожиданно для самого себя я уснул, а снился мне небольшой двухэтажный деревянный дом где-нибудь на западе: вокруг дома растет зеленая трава и простые цветы. А я бегу, но меня догоняет большая чуть рыжеватая собака. Увы, в породах я не разбираюсь, но теперь все мое внимание было приковано к собаке. Мы бегали, я кидал палку, а она мне ее приносила, мы резвились и играли. Сон был таким ярким, таким насыщенным одним хорошим, что мне бы не хотелось просыпаться. *** Встал я только за полдень. Снова съев непонятную кашу со специфическим вкусом, я с нетерпением стал ждать друга. Настроение мое было лучше некуда, хоть я и не помню, что мне приснилось, но ощущения были еще живы. Давно такого со мной не было. Сейчас все казалось таким… светлым, даже закрывавшая окно занавеска, не пропускающая внутрь солнечные лучи. Эд приехал только к трем часам и, как всегда, принес мне апельсины. Но с одной стороны я его понимаю, все же дома есть апельсины он не может, потому что у бедной Кейт на цитрусовые аллергия. Вот он и носит их мне, зная, что я тут же предложу ему присоединиться к поеданию фруктов, за что всегда получаю благодарные взгляды от друга. После того, как все апельсины были съедены, я взял блокнот и начал строчить. Написав все необходимое, я протянул свою писанину другу. «Мне нужна твоя помощь» - Ну, и чем я могу тебе помочь? «Можешь сегодня взять все документы из квартиры? Вещи можешь оставить, потому что их можно купить» - Зачем? - удивился друг. «Не хочу больше жить с ними. Да и не мешало бы больницу сменить, мне Оливия порекомендовала одну хорошую поликлинику» - Ладно. Но взять незамеченным документы? - Эд задумался. - Это как-то… Ладно, что-нибудь придумаю. «Спасибо тебе» - Рано еще благодарить. Давай адрес этой поликлиники, пойду договорюсь. Тебя когда отсюда выписать? «Желательно все сделать сегодня» - Что все-все? И документы забрать, и тебя выписать и отвести в другую больницу? «Да», - немного стушевался я. По-моему, я слишком много попросил, все же все сделать за день. Но, вопреки моим мыслям, друг вернулся через полтора часа. Вернулся он не один, а с большим пакетом в руках. Оставив поклажу на моей кровати, он, не проронив ни слова, умчался за дверь. Вернулся он довольно скоро, я же рассматривал содержимое пакета, в котором находились документы, пара свитеров и джинсы. - Тебе помочь одеться? «Зачем?» - Ян, тебя в детстве не роняли? Сам же просил все устроить сегодня. Я и устроил: сбегал к тебе, позвонил по адресу, место тебе уже забронировано, вот сейчас сбегал к главному. Тебя переводят. Поэтому собирайся, - увидев, что я взял блокнот, друг добавил. - Пол и Ким не в курсе, пришлось им запеть байку, и Оливию попросил помолчать, когда столкнулся с ней. Как мне все же хочется высказать другу все то, что сейчас во мне и что я не могу на словах передать! Таких друзей как Эд надо еще поискать. Он не такой как другие, вот люди расстроятся и прибегают к своим друзьям-жилеткам поплакаться, а вот с Эдом это не прокатит. Он обязательно найдет и твою вину, если она есть, но стать жилеткой… Это надо, чтобы случилось большое горе, и то он больше уважает людей, которые не держат все в себе, но и не накидывается с соплями. С одной стороны с ним вроде трудно поладить, а на самом деле нет. Одевшись, друг с помощью санитаров усадил меня в его машину. По дороге Эд вовсю делился планами касательно свадьбы, а я только радовался за друга: он так светился, мне даже стало жаль, что я его знаю таким, взрослым, потому что сейчас он выглядит юнцом, который встретил девушку своей мечты и делится впечатлениями с другом. А я как дурак сижу, глупо улыбаюсь и слушаю, хотя не больше половины его монолога запомню, и в голове все вертится ощущение после сна - радость и тихое умиротворение. Приехав, я с удивлением заметил, что больница-то в квартале от моего бывшего места работы, где остался Эд. Пройдя в большой светлый холл, в котором даже шаг отдавался эхом, Эд устремился к какой-то женщине. Та несколько раз кивнула, всплеснула руками и позвала другую женщину. Что-то говоря, они удалились, а друг подошел ко мне и стал толкать вперед коляску, которую прикатил к машине, как только мы приехали, к специальному лифту. Нажав кнопку вызова, он говорил, что занял мне место в двухместной палате, так как одиночные сейчас все заняты, но как только одна из них освободится, то меня тут же туда переведут. На мои отговорки и просьбы не тратить столько денег ( все же у него свадьба на носу) он только отмахивался, говоря, что подготовка идет полным ходом и что, если я не поправлюсь и не окажусь на свадьбе, то друг найдет меня и прибьет. Дверцы лифта открылись, и нас встретила немолодая женщина в белом халате и синем чепчике на голове. Тихим голосом она спросила, на какой этаж нам нужно попасть. Друг ответил, что на третий. Нажав на нужную кнопку, двери закрылись, а лифт дернулся, поднимаясь наверх. В лифтах у меня всегда появляется ощущение, будто желудок не подчиняется законам физики, паря не на своем месте. Сложное ощущение, его и не описать. Остановившись, желудок будто последний раз дернулся вверх, но, не протаранив тело, бухнулся на место. Дальше Эд катил меня вдоль коридора, сплошь напичканным дверями. Остановившись у одной из них с номером тридцать четыре, друг открыл дверь и подкатил меня к одной из двух коек. Вторая была занята. На ней лежал мужчина, чьи нога и рука были забинтованы, а сам пациент спал. А палата была не плоха: тут и рядом с кроватью кнопка для вызова медсестры, и занавески отдернуты, впуская солнечный свет, даже на подоконнике стоял маленький горшочек с кактусом. С помощью друга я улегся на кровать, а сам он начал распаковывать другой пакет, находившийся в багажнике его машины. Все вещи он раскладывал на тумбочку, чего только там не было: и зубная щетка с пастой, и его любимые апельсины, полотенце душевое, бритва со всеми необходимыми атрибутами, какая-то газета, домашние тапочки, три пары носков и другие мелочи. Когда друг раскладывал крайние вещи, находящиеся на дне пакета, в палату вошел мужчина. Иссиня-черные коротко стриженные волосы, необычные глаза орехового цвета, правильный нос, волевой подбородок, а сам невысокого роста, но определенно выше среднего, белый халат не мог скрыть немного накачанное тело. Стоило только ему взглянуть на меня, как сердце забилось в бешенном ритме, лицо загорелось, по-моему я становлюсь спелым овощем, а взгляд тут же опустился на пол. Пройдя мимо моей койки, он подошел к соседу. Убедившись, что тот спит, он лениво поплелся обратно к двери, заинтересованно разглядывая нас. Остановившись, он стал нервно постукивать о запертую дверь, будто не решаясь выйти. Приняв для себя решение, он повернулся, и, склонив голову на бок, уставился на меня. - Сегодня привезли? - Да, - ответил друг. - А какой диагноз? - Симптоматическая эпилепсия с некоторыми осложнениями, - врач удивленно вскинул брови. - А он ответить не может? - кивнул он на меня, а я снова превратился в помидор. - Я и говорю, с осложнениями, - немного раздраженно ответил друг. - А что так грубо? Я же только интересуюсь. Друг? - Да, - что-то Эд немногословен, хотя он в разговорах с незнакомцами становится замкнутым, будто и не хочет никакого общения. Удивляюсь, и как только он с Кейт познакомился. А мужчина стал откровенно рассматривать меня. Под его взглядом я вел себя глупо: еще пуще краснел, и мял краешек одеяла, все так же не в силах снова встретиться с его изучающим и открытым взглядом, а сердце все стучалось в одном ему известном ритме. В палате наступила тишина: я все лежал, молодой доктор стоял на месте, а друг рассматривал нутро пустого пакета в поиске какого-нибудь маленького предмета, чтобы не ввязываться в разговор с этим брюнетом. Внезапно раздался щелчок пальцев. - Волк съел кролика и отравился. Кто виноват? - спросил врач. - Жарить нужно было мясо. Естественно, что сырое долго переваривается, вот желудок и взбунтовался, - угрюмо пробубнил Эд. Я же взял блокнот и стал писать. Заинтересовавшись, моим ответом, друг заглянул и рассмеялся. Я немного обиженно на него посмотрел. Подойдя вплотную, молодой мужчина тоже поинтересовался моим решением. - А кто виноват-то? Но кролика жалко, - прочитал он вслух. Точно такой ответ и был ему нужен, он начал с неприкрытым интересом изучающе рассматривать меня. А я будто загипнотизированный смотрел в его ореховые глаза не в силах отвести взгляд. Да что ж это такое?! Веду себя как малолетка при виде кумира. Заметив перемены в моем лице, друг понятливо улыбнулся и культурно тихо вышел, оставляя нас одних. Как только дверь захлопнулась, я пришел в себя и стал неловко пытаться завернуться в одеяло, только ноги путались, поэтому выходило это крайне неловко и комично. - Ногами что ли подвигай, - сказал мужчина, не скрывая улыбки и еле сдерживая рвущийся наружу смех. Я сразу погрустнел и покачал головой, надеясь, что он поймет. - О, понятно, прости, я не знал. Давай помогу? Выручив, он до подбородка накинул на меня одеяло и присел рядом, касаясь правой рукой моей ноги. Я с удовольствием почувствовал тепло на них, отвлекшись от парня. - Он действительно только друг? - внезапно серьезным тоном спросил он. Я кивнул. - Тогда загляну вечерком, - улыбнулся врач, покидая палату. Когда дверь закрылась, я начал ругать себя за ребячество. Мне двадцать с лишним лет, а краснел я словно девица на выданье. Но какой же он красивый. Отогнав все розовые сопли, я пытался успокоить ретивый двигатель в груди. Однако сделать это мне удалось не сразу.