Изумрудная паутина

      Комната плыла перед глазами, погружённая в тягучий обволакивающий мрак. Портьеры наглухо закрывали все окна, не пропуская ни капли света. Если бы на это помещение взглянул неосведомлённый зритель, он ахнул бы от восхищения дороговизной и помпезностью обстановки: резная кровать с тяжёлым балдахином, мебель из драгоценного дерева, вышитые шелком и пурпуром гобелены и золото повсюду, куда падал взгляд.       Для обитателя этой спальни ни одна из дорогих вещей не имела ни малейшего значения. Золочёные поверхности казались присыпанными пеплом, утратив свой блеск, лакированная древесина казалась высохшей и серой, а огонь в камине погас, оставив лишь слабо тускнеющую золу.       Тишину нарушил тихий всхлип. На холодной кровати, рассчитанной на двоих, сжался в клубок маленький ребёнок, заглушая рыдания прижатой к лицу подушкой. Уже вторые сутки он не выходил из комнаты, не желая никого видеть. Высокие украшенные двери тихо приоткрылись, и дитя мгновенно накрылось одеялом, прячась от посетителя. Только черные кудри остались на виду.       — Локи, не прячься, это просто я… — тихо произнесла мать. Тот не ответил, только сильнее сжавшись под одеялом. Царица выглядела уставшей, но не могла позволить себе согнуться под тяжестью горя.       — Хеймдалль осматривает каждый мир… Он найдётся, — Фригга присела рядом с сыном на кровати.       — Это ведь враньё, да? — истерично вскрикнул Локи, показывая мокрые красные глаза. — Страж может увидеть что угодно, где бы оно ни было. И три дня не может найти моего брата! Просто скажите правду! Он мёртв, да?!       Фригга сжала губы в тонкую полоску и обняла сына, не сумев скрыть слезы. Локи отчаянно вцепился в неё, громко завывая. Как бы ни хотелось отрицать это, Локи был прав. Хеймдалль не мог найти второго близнеца ни в одном из миров, ни даже за их пределами. На весь Асгард опустился траур: асы искренне скорбели по погибшему принцу.

***

      Гарри с трудом открыл глаза. Ему снился очень странный сон. Он уже полтора месяца жил вместе с тётей и дядей, и за всё это время это было его первое сновидение. Он чувствовал, что это что-то важное, но не мог его вспомнить, как ни напрягал память. Он в принципе не помнил ничего, что было с ним до того, как его поселили в доме Дурслей. Может, это было одно из потерянных воспоминаний?       Он медленно поднялся с кровати — та была для него очень большой, купленной на вырост. Собственная комната не радовала Гарри, он чувствовал себя в ней слишком одиноко. Спать вместе с Дадли было гораздо лучше и спокойней, но Дурсли твёрдо указали ему на вторую детскую спальню, как только та была готова для проживания. В их представлении, мальчик в этом возрасте уже должен уметь спать самостоятельно в отдельной кровати, не отнимая личное пространство у кузена. Так что теперь он жил один, щедро одарённый нежеланной комнатой в своём распоряжении. Он же не хотел быть неблагодарным.       И всё же, это было не то. У него всё время возникало чувство, что рядом должен был спать кто-то ещё, а может даже и не один, но он старался не обращать на это внимание. «Если я забуду об этом, одиночество не будет меня мучить», — думал мальчик, сосредотачиваясь на чём угодно, но не на этом сосущем чувстве пустоты в груди.       — Вставай, пора завтракать! — по обычаю, из коридора его звал Дадли. Преисполненный чувством собственной особенности в глазах Гарри, он решил во что бы то ни стало разговорить молчаливого кузена. Он даже делал в этом успехи — Гарри научился выдавливать из себя благодарность за еду и приветствие по утрам. Дядя Вернон не особо был рад подкидышу, но терпел его присутствие под взглядом жены. Щедрость социальных служб, посылающих им неплохую сумму каждый месяц, тоже помогала смириться с неприязнью. Сам племянник не относился к дяде ни тепло, ни холодно, молча приняв правила игры. А вот тётя Петуния вызывала у Гарри смешанные чувства. Светловолосая, любящая, ещё довольно молодая, полная энергии женщина — было в этом всём нечто знакомое. Может, она даже напоминала ему его собственную мать… Но вот в её выражении лица при виде племянника всегда что-то менялось, разбивая эту иллюзию сходства.       — Доброе утро, тетя Петуния, Дадли, дядя Вернон, — тихо произнёс Гарри, спустившись в кухню. У женщины чуть округлились глаза: впервые он обратился к ним по именам, обходясь до этого лишь скомканным приветствием. Она бросила короткий взгляд на сверкающего Дадли. Это явно была его заслуга: тот не прекращал болтать с кузеном без умолку обо всём на свете, найдя в нём благодарного, пусть и безмолвного, слушателя. Сдержанно ответив на приветствие, Петуния стала накладывать завтрак. Гарри каждый день пристально наблюдал за каждым её движением — отточенные быстрые жесты, не пропускающие ни единой детали. Соли и зелени ровно столько, сколько нужно; ни единой капли чая не оказывалось вне чашек; ни пятнышка на идеально вымытом столе. Он был так этим заворожен, что в какой-то момент решительно встал с утра пораньше и сам попытался повторить все эти действия. Яйца, бекон, тосты, он до мелочей выучил весь процесс. К его несчастью, наблюдать и делать было не одним и тем же. Прибежавшая на дым тётя Петуния заставила его отмывать кухню и проветривать дом. В тот раз она впервые сердито отругала племянника. Но он взглянул на неё своими глубокими тёмными глазами и женщина почувствовала себя затянутой в этот омут. Услышав осознанное «Простите, тётя, я только хотел сделать так же, как вы», миссис Дурсль вздрогнула, очнувшись, и в конце концов нехотя показала мальчику, что нужно делать с плитой. Вонь горелого выветрилась, но чувства Петунии к Гарри стали ещё более запутанными. С тех пор она избегала смотреть ему в глаза.       Понемногу жизнь для Гарри входила в колею. Чувство одиночества немного поблекло: он ощущал присутствие тёти, дяди и кузена в доме, и это казалось достаточным. Странные сны его больше не посещали. У него всё лучше получалось существовать среди людей, не так сильно выбиваясь среди них неестественным пятном. Он даже улучшил свои социальные навыки, тренируя их на дяде Верноне. Он учился доставлять как можно меньше проблем, избегая дядиного гнева, и это принесло плоды. Со временем агрессивное отторжение мистера Дурсля ослабло до прохладного отчуждения. А Дадли, никогда не оставлявший кузена одного, сумел добиться невероятного: в день рождения тёти Петунии её племянник улыбнулся.       Гарри с нуля адаптировался к обычной жизни. Пусть он и не часто улыбался, но его взгляд вновь стал живым, и тревога о психическом состоянии племянника начала отпускать Петунию. Мальчик просил всё больше поручений, будучи уверенным, что ему нужно каждый день доказывать своё право находиться в этом доме. Поначалу Петуния не разрешала ему этого, справедливо опасаясь за сохранность хрупких вещей. Она даже смилостивилась под его грустным взглядом, попытавшись сухо утешить племянника тем, что его помощи с завтраком вполне достаточно. Но изредка на полках сама по себе пропадала пыль, заставляя женщину настороженно смотреть на негодника. Его пустое невинное лицо не оставляло ей выбора, кроме как в очередной раз раздраженно требовать перестать делать что-то в её доме без её разрешения. Мальчишка был чертовски упрям, и, вбив себе что-то в голову, уже не отступал. В конце концов, ей пришлось начать придумывать ему работу, лишь бы он перестал всё это делать без её ведома.       Но, как бы ни складывался их совместный быт, женщину никак не покидало более глубокое беспокойство. Мальчик возвращался к жизни, и теперь она начала бояться иного: что он станет таким же, как Лили. Это было неизбежно для сына двух волшебников, и рано или поздно его способности всё равно дадут о себе знать. В своём доме она постоянно оглядывалась по сторонам, боясь заметить летающие вещи или другие признаки ненормальности. Даже на улицах её глаза невольно замечали блики неестественно пёстрых нарядов, обрывки странных разговоров. Этот странный мир — мир, который забрал её сестру — всегда был рядом, как бы Петуния ни стремилась от этого отгородиться. Спустя столько лет оно снова ударило её по лицу, появившись в облике племянника, травмированного волшебством.       Она прекрасно знала, кто тогда охотился за Гарри, и что шрам на лбу мальчика не просто какая-то царапина. Это было самым явным доказательством, что колдовство было опасным. Потому женщина всё чаще присматривалась к Гарри с опасением. Однако, к её удивлению, тот казался нормальным ребёнком: не взрывалась каша на тарелке, по газону не прыгали лягушки, а тапочки не цитировали прогноз погоды. Совершенно никаких намёков на волшебство. И в Петунии зародилась слабая надежда, что её племянник сквиб. Да, так было бы лучше всего…

***

      Он задыхался, сжимая свои плечи руками. Он не представлял, как ему теперь жить без близнеца, без его части. Они же всегда были одним целым! Неужели, Локи теперь только огрызок целого? Это было настолько невыносимо, что хотелось отрезать себе кусок плоти, лишь бы заглушить страдания.       — Пожалуйста, […], — прошептал он. Могут ли боги Асгарда молиться? Если да, то кому? Локи было всё равно, куда шептать молитвы. — Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне… Ты же не умер, правда?

***

      Гарри с беззвучным криком вскочил с кровати, схватившись за горящий на лбу шрам. Рана болела, будто мальчику заново выжигали молнию калёным железом. Он стиснул зубы, чтобы не кричать, и зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули яркие хаотичные пятна. Казалось, что воздух совершенно не двигался и не желал заполнять его лёгкие, сколько бы они ни пытался дышать. Гарри сорвал с себя одеяло и рванул к единственному источнику кислорода: окну. Чудом не споткнувшись в темноте и не замечая ничего от боли, он даже не обратил внимания, когда выпрыгнул со второго этажа. Если бы кто-то сейчас заметил его метания, то был бы в полном ужасе и не поверил своим глазам, что маленький ребёнок совершенно не пострадал, упав на землю с такой высоты.       Гарри побежал, сам не зная куда, и не заметил, как с его рук начали срываться красные искры, понемногу разгорающиеся до тоненьких язычков огня. Боль выходила из его тела, превращаясь в пляшущий на коже пожар, и он бежал, как живой факел, озаряющий ночь. Всё, что он мог, это нестись вперед, словно ошалелый зверь. Поток ледяного ветра был единственным его помощником, понемногу сдувая с его тела болезненное пламя, охлаждая и возвращая способность мыслить.       Мальчик очнулся в неизвестном месте, сидя на коленях у исхудавшего ручья. Мелкая река, загнанная в бетонные берега, отражала взъерошенного мальчишку с дикими глазами, полыхающими оранжевым светом в темноте. Гарри уставился в зеркало воды, наблюдая, как в глубине его зрачков понемногу затухает огонь. Он загнанно выдохнул, подняв взгляд к звездам, и слова сами сорвались с его уст, обращённые неизвестно к кому.       — Я живой.

***

      Локи вздрогнул, сфокусировав взгляд и внимательнее посмотрев на камин. Что-то показалось ему странным.       Угли по-прежнему лежали на своем месте, не тлея и не пылая. Но внезапно по черным головешкам скользнула красная искра. Вот оно! Локи ужом сорвался с места, в спешке запутавшись в одеяле и упав с кровати вниз лицом. Охнув от боли, он едва заставил себя подняться на дрожащих руках, не отрывая взгляда от камина. Что-то вот-вот должно было случиться, он пока не знал, что, но предвкушал это всеми фибрами души. Его тело напряглось и волоски на руках встали дыбом, как наэлектризованные очередной глупой молнией Тора. Принц пристально вглядывался в остывший камин, даже не моргая, чтобы не пропустить искру снова. Но то, что он увидел, превзошло всё, чего он ждал.       На углях взвилось целое облако искр, словно кто-то резко на них подул. Из этих искр разгорелся крошечный огонёк, который начал разрастаться в размерах, будто кто-то подливал в него невидимое масло. Пламя рвануло ввысь, но затем, казалось, его топливо закончилось, и огонь обессилено опустился, вновь превращаясь в одинокий язычок. Вскоре и он начал гаснуть.       — Стой! — в отчаянии закричал Локи, бросаясь в камин и хватая огонь руками. Последний тусклый лепесток лизнул ему пальцы, и внезапно проник под кожу. На центре ладони остался красный ожог, но юного принца это совершенно не волновало. Он чувствовал поднимающееся в груди счастье, прижав обожженную руку к груди и убаюкивая крошечный огонёк под кожей. Он надеялся… нет, он просто знал, что это был знак от его близнеца.

***

      Проснувшись, Гарри первым делом с опаской ощупал вещи вокруг себя — одеяло, подушка, стена — всё было на месте. Только тогда он открыл глаза и уставился на потолок. Он был в своей комнате.       «Сон?» — подумал мальчик и облегчённо вздохнул.       Расчесав отросшие волосы, он переоделся из пижамы в приличную, по мнению миссис Дурсль, одежду. Поскольку он уже адаптировался к жизни, сегодня тётя обещала отвести его в подготовительный класс. Ведь, по её словам, он не знал элементарных вещей о «поведении в мире обычных людей». Что бы это ни означало. А следующей осенью, когда ему будет пять, он вместе с Дадли отправится уже в школу. Радостное возбуждение от предстоящего обучения охватило его и он выскочил на кухню, не заметив пучка травинок, что налипли на подоконник и были небрежно сорваны игривым ветерком.