Минимал

Сегодня в участке делать было почти нечего — по крайней мере, так считал Фёдор Инсаров, старший криминалист-следователь. Зато день обещал быть богатым на макулатуру: по словам Гриши, надо вложить ещё чуть-чуть усилий, и откроется свободное место в следственном комитете, а это хороший пинок под зад для собственной карьеры и приятный сюрприз от судьбы. Ну, должно ведь что-то хорошее произойти с Федей после стольких лет учебы (с перерывами в небольшие загулы) и напряженной работы? Не поймите превратно, заниматься своим делом Федуку (а так его прозвали одногруппники с первого курса — кличка пронеслась и закрепилась за ним уже и в карьере) нравилось. Более того, при всей его внешней простоте, его нетипичный обход к анализированию проблем и к переговорам с жертвами и подозреваемыми уже был неоднократно отмечен специалистами с бóльшим стажем. Так, в свои 26 Фёдор Инсаров стал известен как Федук, один из самых объективных и продуктивных следователей в Москве. Это, конечно, льстило, но и накладывало свои обязательства: впахивать приходилось немерено, и на такие мелочи жизни, вроде поиска своей родственной души, тупо не оставалось времени. У Феди была девушка — милая и в его вкусе, — а таинственный, предназначенный ему «соул» на горизонте так и не маячил: так есть ли в этой концепции смысл? В их вечно суетливом мире отсутствие соула знаменовалось едва заметной линией на запястье — и многие либо закрывали на это глаза, женившись по любви и без родственных душ, либо перебивали татухами. Феде было как-то плевать: он не нашёл «душу», и на его запястье с рождения красовалась тонкая синия, как от гелиевой ручки, линия. Он не собирался ни скрывать, ни искать свою родственную душу — тем более, о ее местонахождении поблизости обычно уведомляли какие-никакие, а ощущения. Кто-то говорил, что линия темнеет, чтобы затем исчезнуть, у кого-то она жглась, пока не приложить к метке соула... Люди развлекались байками, как могли, а концепция давно не имела под собой никакой романтики: кому это надо в прожженные дни? Федя бы не думал столько над избитой темой, если бы метка не чесалась с самого утра, а минут сорок назад и вовсе запястье скрутило секундным спазмом, а затем все прошло. Что-то тут было не чисто: не убивают ведь его родственную душу сейчас где-нибудь? Обычно после смерти соула линия пропадает, и ты, считай, получаешь свободу. Плюс, он ещё не придумал, что сделает, если все же разыщет родственную душу: подростком он часто представлял ту знаменательную встречу, даже посвятил своей «душе» пару песен под гитару у подъезда. С возрастом романтика предначертанности притупилась, так что Инсаров сейчас честно был в ступоре — у него из головы вылетело о такой простой вещи, что встретить соула все ещё реально. — О чем задумался, Федь? Гриша Будапештов, его хороший друг ещё со школы и коллега по совместительству, хлопнул толстой папкой прямо по его рабочему месту, тем самым вырывая из раздумий. Инсаров вопросительно вскинул брови и тут же улыбнулся, неопределённо отвечая: — Да так, весна, все тянет философствовать. Гриша весело хмыкнул. — Есть предложение перенести философию на вечер, я тут собираю ребят, отпраздновать вечером. Ты с нами? — А что празднуем? — Весну, — драматическим шепотом сообщил Будапештов, вырывая из Федука слабый смешок. — Не смейся, мы на самом деле хотим просто развеяться, да и тебе уже хватит чахнуть над бумажками. Место в комитете с твоим послужным списком от тебя точно не убежит, а вот твоя бледность скоро начнёт отпугивать людей. Давай сегодня с нами по стаканчику? Даша в курсе, я уже скинул ей телеграмом. — Я даже не знаю, что тут веселее: что ты сам отмазываешь меня, или то, что ты, представитель органов власти, используешь запрещённую в РФ социалку? — Инсаров уже откровенно рассмеялся. — Но за Дашу спасибо. Я с удовольствием, да и правда, давно не собирались. — Это победа, дамы и господа! — Шутливо вскинул руки Будапештов. — Неповторимый Федук сегодня почтит нас своим присутствием! А за социалку спасибо, тебе, кстати, кинуть впн? — Да нет, я ее все равно не использую. — Ты звучишь, как моя бабушка. — А ты - как мой младший брат. Такие шуточные препирательства они могли продолжать ещё очень долго, если бы у Феди коротко не звякнул мобильный. Жестом попросив у друга тишина, Инсаров ответил на звонок — он не успел толком ничего сказать, как на него лавинно обрушились данные о происшествии, и аргументы, почему его присутствие там так жизненно необходимо. Из всего этого потока Федук выловил только краткую информацию, составил примерную общую картину, присвистнул и попросил адрес. Он только успел записать на бумаге какого-то официального вида координаты, как звонок закончился так же резко, как и начался — видимо, нервный в этот раз попался стажёр, что взвывал к легендарному Федуку. Вздохнув и ещё раз посмотрев на адрес, Федя отложил бумаги в сторону (с большой, кстати, радостью). — Извини, Гриш, ехать надо, требуют в какой-то «NOVA». Вроде массовое убийство в клубе, повсюду кровь и даже диджей убит. — Kill the DJ тайм? — Вскинул брови Будапештов, но, поняв, что друга этим не рассмешить, в примирительном жесте поднял руки: — Окей-окей, не смешно. Как думаешь, будешь в состоянии вечером? Если что, я понимаю, объясню ребятам, перенесём. — Да нет, расслабься. — Федук махнул рукой, поднимаясь с кресла и натягивая пиджак. — В таких случаях в основном работают судмедэксперты, меня, скорее всего, просто для галочки вызвали, подписать бумаги на стандартный осмотр. Вроде там резня, а значит, можно будет после меня подключить знакомого трасолога, пусть оторвётся. Гриша только покачал головой: — Странное понятие веселья у тебя, Федук. Очень странное. — Живу по таким понятиям, какие есть, — фыркнул Инсаров, хлопая себя по карманам в поисках ключей от машины. — Ну, я побежал, бывай. До вечера? — Ага-ага, не навернись на луже крови, бравый следователь. В их работе шутить было, наверное, самым главным, чтобы не сойти с ума раньше времени: так было удобнее и так было безопаснее. Воспринимать же все близко к сердцу означало не прощать себе каждый труп, каждое зашедшее в тупик дело... Федук, конечно, был профи, но и у него бывали моменты, когда ясно понимаешь, что человеческую составляющую себя лучше отключить, чтобы не рехнуться. Спасти всех нереально, а вот правильно распутать дело и грамотно, с ноткой нотаций, подать его прессе — это талант. Май опускался на Москву долгожданным сухим теплом, а к вечеру пятницы центр начинал приятно гудеть: туда-то криминалист и надеялся заскочить ближе к ночи, пропустить пару стаканов хорошего виски с друзьями и коллегами. Но, видимо, заскочить ему туда предстояло по работе: тяжело вздохнув и расстегнув верхнюю пуговицу белой рубашки, Инсаров завёл мотор, уже морально готовясь встать в пробку. По радио играло что-то очень ненавязчивое, легкое и даже, кажется, про любовь: в тёплый вечер это настраивало на правильные мысли и единственным минусом в ситуации была некстати случившаяся резня. Ну и какой придурок тусует в клубе днём, чтобы там быть потом, к вечеру пятницы, найденным мертвым? Синия линия на запястье по привычке была скрыта под рукавом рубашки — а оттого Инсаров и не увидел, как медленно, но верно, исчезают синие чернила.

***

Лёха Узенюк, более известный как Элджей в узких кругах, раздраженно прицокнул, поджигая кончик сигареты. Только после трёх неудачных попыток затянуться парень осознаёт, что прикурил не с того конца, и материться хочется уже в голос. Треклятая Мэй снова со своими нотациями выела весь мозг чайной ложечкой. При ее красоте, такой характер, по мнению Узенюка, составлял более, чем разрушительную комбинацию. Как там было, «ты — коррозия моего метала»? С Мэй они познакомились в Японии два года назад, Лёха как раз навещал там младшего брата. Встреча произвела на обоих неизгладимый эффект, и после рядового обмена номерами последовали частые созвоны по скайпу. Упрощал все и тот факт, что Мэй имела русские корни и владела великим и могучим — редкостный плот-твист, опять же по мнению Лёши, их встреча в городе-муравейнике была равна одной тысячной, но, тем не не менее, состоялась. Мэй переехала в Москву в прошлом году, хотя Узенюк ее честно предупреждал, что ничем хорошим или, тем более, легальным он не промышляет, что деньги грязные, а Лёша пусть и ждёт свою гейшу, но и на других засматривается. Тогда это казалось легко преодолимыми трудностями, а в итоге все обернулось почти годом идеальных отношений, взаимопонимания и прочих ванильных ништяков. Забавно, они даже думали поначалу, что являются той самой парой соулмейтов — почти что нереальное явление в современном мире, где любовь проще найти за пару хрустящих купюр за ночь. Газировка чувств оказалась холодным лимонадом: на запястье у обоих по-прежнему красовалось по тонкой, едва видимой глазу, линии — отметка человека, так и не нашедшего родственную душу. Все знакомые Леши жили с такими же: в двадцать первом веке нет ни времени, ни желания искать своего соула. Да и зачем, когда можно подобрать человека самостоятельно, независимо от какого-то провидения? Было в этом что-то дерзкое и им обоим по душе — контраст культур, контраст языков и собственная друг другу не предназначенность. Это было ново, это было интересно и вседозволенностью пьянило рассудок — наверное это и называют любовью. Только вот у Эла на запястье линия была тоненькая, оплетающая аккурат в том месте, где бьется размеренно пульс, и ярко-синяя. Первоначально у него даже была идея забить знак соула татуировкой — какой смысл кого-то ждать, когда настоящее, никем непрописанное, найдено самостоятельно? У Мэй линия была серебристая — и не заметишь, не приглядываясь. Леша в первый раз не увидел и искренне обрадовался: неужели сработало? Неужели они — родственные души? Пришлось розовые очки менять на вполне реальные. Только пару месяцев назад, когда Леше наконец стали попадаться масштабные дела, требующие частых отъездов, их отношения испортились: Мэй подозревала в изменах, ее семья давила традициями, а Элджей не собирался оправдывать чьих-то навязанных ожиданий: домик в Осаке и кучка детей явно не были его профилем. Общие темы для разговоров стали сводиться к обсуждению погоды и ещё какой-то нейтральной хуйни, чтобы лишний раз не разругаться в хлам — вот и вся тебе романтика длительных отношений, превратившаяся в тяготившую зависимость. Этим утром Узенюк, снова придя в квартиру в районе 5 утра, все же решил расстаться с японкой — что прямо ей и сказал. Мэй ушла, на удивление, тихо, больше времени заняли сборы. Только громко хлопнула дверью и со своими чемоданами прихватила, кажется, пару Элджеевских толстовок, которые любила носить дома: ну и хрен с ним, ему не жалко. Жалко было только, что все так закончилось, несмотря на затраченные, сука, усилия, проблемы с визой и собственное потраченное время. Противно было до склизкой горечи где-то в горле — оставалось только напиться в компании красивых девочек (желательно азиатской внешности: привет, паттерны по Фрейду!) и, возможно, кокоса. Смяв испорченную сигарету в забитых пальцах, Узенюк закурил новую, попутно набирая номер знакомого клуба, где был подходящий эскорт на вечер. Ему определённо нужно было выпить, расслабиться... И, возможно, снова умереть, чтобы опять воскреснуть с утра. Рядовая практика. На звонок и обговариавание деталей ушло порядка пяти минут, и вот уже закрытый клуб NOVA ждал Элджея в самом центре Москвы. Уставший и выжатый, как лимон, Лёха и не заметил, как добрался туда; не помнил, как прошёл фейс-контроль, нагло улыбаясь белесыми глазами; как радушно поприветствовал своих гейш на сегодняшнюю ночь. Воспоминания чередовались с настоящим: вот, милая девочка азиатской внешности (просто признай уже свой фетиш, Узенюк) плескает ему в стакан виски, вот улыбается розовыми губками и даёт на узкой ладошке таблетку... А вот, когда-то в забытом прошлом, он закидывает руки Мэй на плечи, тянет к себе с простыми объятиями, даже без пошлости, а та и рада подаваться навстречу ласке. Потому что любит безбашенного Сайонара боя, потому что ждёт каждый вечер. Вот они лежат на одной кровати, болтая о чем-то далеком, а вот уже сидят по разные края, спиной друг к другу. Разные, такие непохожие линии на двух запястьях переливаются стробоскопами в полутьме их спальни — и приходит запоздалое осознание того, насколько это все было неправильно. Мэй разбивает замок из чужих пальцев у неё на плечах, и руки Элджея плетьми падают вниз. Вот японка злится, вот плачет... все сливается в сумасшедший калейдоскоп, бессмысленную карусель, и Элджей прикрывает глаза, принимает таблетку из узкой ладошки и запивает ее виски. Словно решая проверить, на сколько же его хватит, прикуривает толстую Dunhill и выдыхает дым девочке в лицо. На фоне звучит расслабляющая музыка, в их VIP-ложе тихо: только смех шлюх, да стук льда о грани стакана нарушают идиллию. Куда ни глянь, вокруг одни идиоты и светодиоды — остается только пить черную воду и алкоголь. Когда Лёха все-так ловит дзен (ну или просто изрядно накуривается), то видит, как крайняя от него девочка падает на пол, неаккуратно запачкав пол и стены кровью. Серьезно, так скоро? Узенюк только покачивает в длинных пальцах гранённый стакан с виски и наблюдает, как его бывшая изрезает девочек из эскорта в салат. Настроения звать охрану или бежать самому просто нет, как нет и желания отводить взгляд от беснующейся японки: в ярости она даже как-то паранормально красива. Их отношения всегда были необычными, так что тот факт, что хрупкая Мэй легко управляется с катаной, Леху удивил не сильно: очередной приебнутый плот-твист их лав-стори, и пробивает только на слабый смешок. Слезливых надежд, что девушка пришла за ним, чтобы они вместе унеслись в закат, нет. Только сейчас приходит понимание, что у них даже метки не зря были разных цветов: настолько разные, настолько непохожие и одинаково одинокие. Либо ты, либо тебя. Когда в помещении они остаются только вдвоём из живых, тет-а-тет, Элджей прикрывает слепые для обывателя глаза и растягивает полные губы в улыбке. Мэй всегда умела читать его априори нечитаемый взгляд даже в линзах, дразнила и, тем самым, восхищала. И сейчас она толкует его эмоции верно — настоящая японская катана (наверняка, черти, тяжёлая, и как такая хрупкая девочка ею замахивается? последняя мысль в голове совершенно глупая и скорее отвлекающая от осознания собственной скорой кончины) звучит слишком близко своей сталью, чтобы в следующий миг пройти через солнечное сплетение, разорвать мышцы и ткани, вырывая из горла тихий хрип. И нет никаких спецэффектов, никакой газировки чувств и даже банальное «айлбибэк» из горла не лезет. Под пальцами бьется кровь, и Лёха думает, что пошло-ка оно все нахуй. Его все равно рано или поздно убили бы: какая разница, своя ли девчонка, чужая ли шестерка. Жалеет он, наверное, только о том, что все-таки не снял линзы, да и о том, что не съездил к океану. На соула ему по-прежнему плевать: метка напоследок только обжигает болью, словно напоминая, что уходишь ты, Узенюк, из этой жизни опять же одиноким. А потом на него медленно наползает чернота, и у неё голос Мэй. Лёха не видит, как на рукояти катаны вспыхивает лиловым переплетение иероглифов, складывающихся в замысловатое «Элджей». Мэй кисло растягивает губы в улыбке и деловито достаёт из начинающих леденеть пальцев Сайонары боя прикуренную Dunhill. Затягивается крепко, до кашля и горечи, оставляя на фильтре темно-красный след от помады, и сбрасывает пепел на пол. Она работает в перчатках — ну не дура же, чтобы попадаться на горячем? — так что на неё подозрения навесить не должны. Мало ли кому дорогу мог перейти загадочный Элджей, занимающийся подпольной торговлей оружия и наркотиков? Вариантов уйма, а вот вероятность того, что резню устроила хрупкая девочка, стремительно близится к нулю. Ее метка на запястье никак на смерть Элджея не реагирует. Блять. Мэй с досадой вдавливает сигарету в прозрачную пепельницу до упора, пока окурок не начинает напоминать расплющенный полублинчик, и задумчиво окидывает тело бывшего возлюбленного взглядом. Лёша красив даже сейчас, в своей погребальной маске, в расслабленной позе, запрокинутой вверх куда-то головой и с нечитаемым взглядом. Мэй проводит пальцами по его скуле, пачкает перчатки в крови и тихонько выдыхает. Любовь — это всегда одно из двух: дар или проклятие, так гласит старая японская пословица. И Мэй выбирает проклятие.

***

Оцепленное место преступления — удовольствие то еще, но для привыкшего следователя эта картина более, чем обыденная. Главное, не забыть на входе в помещение надеть бахилы и перчатки, чтобы лишний раз не усложнять дактилоскопическую экспретизу ребятам из аналитического отдела: делов-то. Паркуя машину у клуба и заходя за оцепленные растяжки, Федя успевает достать рабочие документы, тыкнуть кому-то в лицо значком и на входе столкнуться с противной режущей болью в области запястья. Хочется ругнуться — кажется, родственная душа ему попалась неспокойная и с шилом в заднице. Неужели так близко? Но здесь все знакомые из аналитики, на них такой реакции прежде не было, а больше тут никого нового... Ну не труп же ему сватать будут, верно? Очень хочется, по крайней мере, в это верить. — Сергей Чертков, я друг погибшего, — внезапно нарушает рефлексию подкравшийся со спины незнакомец. — Фёдор Инсаров, старший криминалист-следователь, — по привычке представляется Федук и взглядом сканирует мужчину: тот в ответ на его представление даже не дрогнул, а это вроде как единственное новое лицо здесь. Уж не соул ли? — Сожалею о Вашей утрате, но гражданским запрещено находиться на месте преступления. — Я не гражданский, — почти обиженно тянет Сергей. — Майор в отставке. Против воли Инсарову очень хочется брякнуть «за что — майор?» потому что на майорский возраст новый знакомый явно не выглядит: да, заросший, но обычно майоры куда более... — Выгляжу несолидно, извините, — весело скалится Чертков, — отставлен после травмы. Показать погоны? — Обойдёмся без этого, — наконец, дергает уголками губ Федя. Чертков не так прост, как кажется, и это даже интересно. — Вы уверены, что хотите присутствовать на месте преступления? Вам достаточно просто наведаться один раз в морг на опознание вашего друга. Звучит заученно и жёстко, но бывший военный на такое обижаться не должен, так что Федук с чистой совестью опускает пиететы. — Я бы хотел увидеть все своими глазами. Знаете ли, военные привычки из человека не выбить, может, узнаю, чей почерк. «Ну охренеть, приплыли», — мелькает у криминалиста в голове. — «Бывшие майоры и резня в клубе. Все чудесатее и чудесатее.» Думая о том, что вечер в хорошей компании и без головной боли был так близок, Инсаров кивает: — Следуйте за мной, но ничего не трогайте. Стажёр выдаст Вам бахилы и перчатки. Чертков кивает где-то уже за его спиной. А затем они входят в неярко освещённое помещение, и все встаёт на свои места: Федук снова оказывается на волне, в своей стихии и с упоением слушает доклады аналитиков. Они ещё не подобралось к месту убийства, зависли где-то рядом, чтобы криминалист обговорил детали. Чероки мнётся за его спиной тенью, цапает у проходящего мимо стажера таки перчатки, потому что Инсаров поясняет «майор в отставке» и слово Федука тут, видимо, ценится больше выставленных напоказ погон. Пока старший криминалист занимается краткой бумажной работой, прикидывая масштаб произошедшего, Чертков уже устаёт топтаться на месте — от мысли, что где-то там, в недре коридоров, лежит бездыханным его лучший друг, в горле встаёт неприятный ком. Элджей был не лучшим человеком: убивал, толкал наркотики и (с лёгкой руки самого Чероки) оружие, но при этом сохранял человечность и хоть какие-то моральные принципы, которым следовал, и доставал мало-мальски дорогих себе людей из глубин беспросветной депрессии — так было с самим Сергеем после вынужденной отставки. Лёша вытащил его, заняв какой-то ересью, спрашивал советы по оружию и мат.части, пока искал свою нишу в подпольном бизнесе. Незаметно для себя Чероки тоже втянулся: богатый опыт и военная выправка, вкупе с азартным оскалом, позволяла ему свободно ориентироваться на рынке оружия. Их дела шли неплохо и даже появился постоянный спрос и клиенты, когда Чероки не дозвонился до Эла. Пришлось ставить спешно всех на уши — прочищать глотку дебилам, узнавать, где, с кем и когда Элджей в последний раз. Следы вели в NOVA. В NOVA, к моменту приезда туда Чероки, уже вовсю хозяйничали криминалисты — оставалось скорбно поджать губы и сдержаться, чтобы кому-нибудь не уебать. Смазливый старший следователь ещё и посоветовал приехать на опознание Лёши в морг: как будто Лёшу так тяжело не узнать с его-то причёской, татухами и линзами. Думать о том, как тот же Лёша со своим безумным имиджем лежит где-то тупым телом, не хотелось. Хотелось завыть брошенной собакой, но Чертков держался. Стоически выжидал, пока уже знакомый следователь — чуть выше самого Чероки и с добродушной улыбкой, — что-то проговаривал с людьми в спецодежде и ставил росписи. — Сколько там ещё тел? — Не много, почти всех упаковали, осталось штук семь. Чертков невольно фыркнул: а говорят, что военные жесткие. Он хотя бы трупы не считает «поштучно». Федук на явный ляп отчитывающегося внимания не обращает — видимо, ему привычнее, — и с нечитаемым лицом идёт в сторону места преступления. Они как раз входят в зал, и даже у Черткова от сюрреалистичности картины на секунду перехватывает дыхание: под ногами кровь. Много крови, если быть точнее, и следы от бахил на кровавых лужицах смотрятся кощунственно в гуманном двадцать первом веке. Инсаров поворачивается к новому знакомому: — Боюсь, дальше Вам нельзя. Лучше не осложнять работу трасологам, подождите, пожалуйста, здесь. Насколько я понимаю, Ваш друг явно не местный диджей? — Нет, — спокойно отвечает Чертков. Очень хочется врезать криминалисту за явное пренебрежение, но у того в голосе нет ни насмешки, ни издевки: для него это просто устав, работа и ничего более. Чероки даже уважает таких людей, но от мысли, что Эла ему скорее всего по тому же уставу покажут только в морге, кулаки уже чешутся. — Мой друг... с запоминающейся внешностью. — И запоминающимися вечеринками, — внезапно фыркает Федя и невзначай подбрасывается рабочий жетон в руке так, чтобы поймать его совсем близко с рукой майора. Чероки смотрит на него с явным удивлением: старший криминалист не выглядит, как человек, способный шутить на работе. Врезать ему хочется сильнее. — Извините. По данным команды, тут всего двое мужчин: убитый диджей и, соответственно, Ваш друг. Остальные — девушки из эскорта. Путём несложных математических вычислений, приходим к выводу, что тело Вашего друга ещё в зале, специалисты предоставят Вам его на опознание прямо сейчас. Вас это устроит? — Более чем, — сухо кивает майор. — Я так понимаю, мне остаётся ждать здесь? — Верно. Не волнуйтесь, это не займёт много времени. На последних словах криминалист как-то вымученно улыбнулся и поспешил в зал — Чероки оставалось только с удивлением думать, не ебанулся ли мир прямо сейчас. Федя, почувствовав, как взгляд нового знакомого перестаёт сверлить ему затылок, выдохнул. Метка неприятно жглась, но после попыток так или иначе приблизиться к Черткову, не затыкалась: значит, бывший майор не его соул. Тогда кто? Как назло, под рукой нет обезболивающих — даже у медиков не завалялось элементарного ибуфена, и Инсаров просто потирает запястье под рубашкой. Это отвлекает от работы, и на кровавость интерьера он мало обращает внимания: когда он входит в зал, перед ним тут же оказывается старший из трасологов и выдаёт свою версию произошедшего. — Все убийства совершенны острым колюще-режущим предметом, предположительно, мечом. Убийца, скорее всего, левша, на это указывает характерный угол, под которым приходится удар на теле многих жертв, никаких отпечатков пальцев или подошвы... Федя прерывает поток слов: — Кухонный ножик не подойдёт? — Вскидывает брови Федук, пряча метку снова под рукав рубашки. Трасолог, парниша с абсолютно не запоминающимся именем, качает головой. — С чего вы взяли, что это меч? Как-то слишком аутентично для мегаполиса, не находите? — Ну, можете сами взглянуть на улику, — пожимает плечами парень. — Меч вон там. Федя смотрит за плечо трасолога и взглядом натыкается на тело посреди комнаты. Но я просто тело, которое тупо болит, подкидывает подсознание в тему, и как-то неприятно становится смотреть на, казалось бы, очередной в практике Феди труп. Этого человека и трупом называть не хочется — Инсаров смотрит почти без профессионального интереса, только с личным состраданием, на вольготную позу, на стильные шмотки и запрокинутую, как будто в экстазе, голову. На низком столике рядом переливает гранями стакан с алкоголем, а на чёрном эбоните поверхности резко выделяется «звездная пыль». В груди что-то тянет досадой — и Федук думает, что это из-за того, что зрелище и впрямь сюрреалистичное, отдающее отчаянием. Не знай криминалист, что парень мертв, принял бы за очередного представителя золотой молодежи. Заворожённый сюром, Инсаров подходит ближе. — Имя, документы были при нем? — Тихо, но четко спрашивает следователь, рассматривая в синем (а других, нормальных ламп в клубе не было) освещении лицо жертвы. Первым делом в памяти прочно отпечатываются глаза: то ли закатанные, то ли в карнавальных линзах. Полностью белый белок, ни единого намёка на зрачок или радужку. Это придаёт лицу убитого некий шарм — и в то же время выгодно контрастирует с пухлыми губами, четкой линией челюсти и маленькой татуировкой под правым глазом, на щеке. Чертков однозначно не врал и не приукрашивал, упоминая «специфичность» внешности его друга — выглядит тот не от мира сего, противоречиво и действительно красиво. Федя даже удивляется, когда осознает, что только что признал симпатичность трупа. Все это уже не смешно, но деваться некуда — очень хочется посмотреть, как вёл себя парень при жизни, Инсаров уверен, что классический образ жизни правильного гражданина он не вёл — только не с такой внешностью и не с такими декорациями его убийства. — Алексей Узенюк, двадцать четыре года, — отчитывается трасолог где-то за спиной. — Мы сняли отпечатки пальцев с катаны, а это, кстати, именно японская катана, в Москве такие найти сложно. — И что с отпечатками, знаток? — Ни одного. Убийца явно работал в перчатках и бахилах. Не исключено, что и волосы были спрятаны: он не оставил никаких следов. — Поразительная предусмотрительность, — вздохнул Федук. Секундное помешательство и волшебство момента улетучились, осталась привычная работа. — А почему тогда меч в теле оставили, если уже сняли отпечатки? — Как-то слишком красиво выглядит, извините, Федор Андреевич. Федя просто качает головой. — А в морг вы его собралась грузить так же, с мечом в грудине? Трасолог обиженно сопит на фоне, и Инсаров решается — тянется руками в перчатках к рукояти катаны. Простое движение отдаёт болью в запястье, и Федук морщится — метка вообще ведёт себя сегодня странно, а на подходе к «эпицентру» резни все больше, кажется, сходит с ума. Когда он почти касается рукояти, правое запястье вообще сводит судорогой, и очень хочется посмотреть, что там с меткой, потому что так не должно быть. Но рядом стоит трасолог, а дело и без того странное, чтобы дополнять его репутацией слетевшего с катушек старшего следователя — так что Федук, поджав губы, снова упорно тянется к орудию убийства. Он и сам не понимает, почему так колеблется: но что-то упорно держит его на расстоянии вытянутой руки от убитого. Не отталкивает, скорее тянет. Ощущения не из привычных, очень странно чувствовать в руках оружие, убившее столько людей. Федук всегда считал поножовщину уделом храбрых и расчетливых: только разделываясь с убийством вручную, берёшь на себя полную ответственность в своих желаниях. От пистолета нет таких ощущений, тут уже скупая баллистика и рассчет траектории — и если что, человека убиваешь не ты, а пуля, снаряд. Посредник. А тут — такая удивительная близость. И на заказ это не похоже: Федук останавливает руки у самой рукояти и кидает трасологу у его плеча: — Запиши: это явно не заказное убийство. Убийца наверняка знал жертву лично и наверняка пришёл именно за ним, раз оружие убийства оставлено в теле. Остальные жертвы были убиты явно «по пути», посмотри на расположение тел. — Может, просто маньяк? — Просто маньяк не стал бы работать в таком масштабе: человек, совершивший это, явно был в ярости, но в своём уме, если выбрал меч... — Катану, — поправляет трасолог. — Это катана. — Окей, приятель, — примирительно вскидывает руки Федук. — Значит, убийца ещё и фанат Японии, либо жертва была ею одержима. Прочешите всех знакомых Алексея Узенюка, так или иначе связанных с Востоком. Катана работает тише, но дольше пистолета, а значит, убийца отдавал себе отчёт, что лишний шум слишком быстро привлечёт внимания: у него нет желания прославиться, значит, есть желание отомстить. — Хорошо, я передам аналитикам и в участок. Но как Вы объясните, что убийца так спокойно прошёл в зал? Думаете, это была ловушка? — Не исключено, что жертва ждала убийцу, — кивнул Инсаров, все-таки отнимая руки от рукояти катаны, торчащей у Лёхи из груди. — И, если резню начали с «массовки», то Узенюк скорее всего наблюдал за происходящим, но ничего не предпринял. А значит, знал убийцу лично. Против воли, приходилось с трасологом согласиться: выглядела картина убийства и впрямь красиво, не хотелось портить идиллию и романтику смерти. Но и в морг человека с мечом (пардон, катаной) в грудине не погрузишь — хлопотно же. Патаологанатом у них хрупкая девушка, только-только окончившая мед, такая просто так меч из решетки костей не вытащит. Вздохнув, Федук все же берётся за рукоять. Делает рывок на пробу, но острие явно слишком глубоко застряло меж рёбер, а оттого приходится одной рукой взяться за рукоять, а другой, где запястье обжигает болью от метки, упереться Узенюку в грудь, чтобы наконец достать эту дурацкую катану. И вот в этот момент происходит две вещи: первая — Инсаров с первой же попытки вытаскивает оружие убийства. Второе — все становится на свои места. Уроборос замыкается, потому как, стоит Феде коснуться чужого тела, метка перестаёт болеть и благодарно холодит раздражённую кожу. Осознание приходит сразу же, но нет никаких эмоций: все происходит слишком быстро, и Федук просто делает пометку в голове, что сегодня вечером нашёл свою родственную душу мертвой. Третье событие происходит непредвиденно и тоже одновременно — на рукояти, в руках Феди, вспыхивают лиловым иероглифы, а Узенюк внезапно издаёт прерывистый, хриплый вдох, как будто выныривает из-под толщи воды, и шевелит на пробу пальцами. Трасолог сдавленно ухает ругательства на фоне и делает шаг назад. Инсаров чувствует, как вздымается грудная клетка под его ладонью, и смотрит на то, как затягивается отвратительная развороченная дыра в грудине — медленно, но верно. Федук думает, что тихий вечер в компании друзей был как никогда близок.