Я стол накрыл на шестерых...

      — Раннвейг! — властный голос оглашает дом с порога.       Молодая асинья тут же появляется в дверном проёме:       — Ой, маменька, вы уже вернулись? Так быстро платье пошили?..       — Платье нужно пошить тебе. Причём не откладывая.       Раннвейг удивлённо пожимает плечами:       — Но, маменька, не вы ли говорили, что денег нет, и с обновками придётся повременить…       Трюд смотрит на дочь. Сказать, какой шанс дуре выпадает, или подождать?.. Пожалуй, стоит повременить. А то не оценит ещё своего счастья по скудоумию…       — Я сказала — идём шить платье, значит, идём! — не терпящим возражения тоном заявляет она. — Надо ещё притираниями запастись, шпилек жемчужных приобрести. Прошлый-то набор ты, дура безрукая, потерять умудрилась…       — Маменька! — на курносом личике, покрытом россыпью веснушек, недоумение сменяется радостью. — Неужели праздник какой затевается? И вы позволите мне на нём присутствовать? — Раннвейг, кажется, запрыгала бы на месте, если бы не выученный с детства страх перед матерью.       Та, поджав губы, смотрит на дочь. Коротко бросает:       — Собирайся. Идём.       Раннвейг больше не спрашивает, к чему все эти приготовления. В её покоях хаотично свалены новое платье, пара сорочек особой прозрачности, куча притираний, духов, шпилек, иголок, тесёмок… У асиньи кружится голова.       Третий день они ходят по лучшим лавкам Асгарда. Вопреки привычкам, Трюд не торгуется, давая свою цену сразу.       Они упорно обходили лавки со свадебным товаром. И Раннвейг, решившая поначалу, что маменька присмотрела ей подходящего жениха, не знает, что и думать.       Трюд заходит к Раннвейг. Рявкает на служанку, разбиравшую вещи:       — Пошла прочь!..       Та привычно и бесшумно исчезает. Собственноручно прикрыв дверь — и убедившись, что ничьих любопытных ушей за ней не осталось, — Трюд торжественно поворачивается к дочери.       С сомнением смотрит на неё. Дура же! Хватит ли у неё ума выполнить то, что требуется? Дело-то нехитрое, но… К мудрости Всеотца добавилась старческая подозрительность, как-то всё пройдёт… С каким удовольствием Трюд пошла бы вместо дочери! Но — увы, возраст, проклятый возраст! Даже асиньи стареют…       Вздохнув, начинает посвящать Раннвейг в тонкости плана:       — Говорят, Один Всеотец устал от траура по царице и теперь активно интересуется молоденькими асиньями. Твоя задача — обворожить его, соблазнить и зачать от него ребёнка. А это — прямая дорога в царицы, учитывая, что сыновья его мертвы или в изгнании. Мне удалось сберечь твою невинность, это должно ему понравиться.       Глаза и рот молодой асиньи округляются.       — Как… Один… он же старый… Маменька, а как же вы говорили, что стоит беречь себя для того единственного, а на других и смотреть нельзя?..       Трюд возводит глаза к потолку:       — Да пойми ты, дурочка, — это твой шанс! Неужели тебе не хочется быть царицей? Ходить в шелках, есть и пить на золоте, жить в Золотом Чертоге…       «А с остальными делами я вполне могу управиться самостоятельно», мысленно усмехается она.       — Но… разве мы так уж плохо живём сейчас? — робко возражает Раннвейг и умолкает, наткнувшись на взгляд матери, готовый метать молнии не хуже изгнанного Громовержца.       — Он же старый!.. — успевает простонать дева, прежде чем мать хватает её за шкирку и, встряхнув, словно котёнка, шипит:       — Ты сделаешь то, что я тебе сказала, глупая девчонка!.. — новая встряска подтверждает серьёзность намерений. Раннвейг покорно кивает.       Тонкие губы старшей асиньи изгибаются в полуулыбке.       Царь неторопливо идёт по коридору, минуя стайку шушукающихся у окна асинь. Искоса глядя на девичий цветник, Локи всё же не сбавляет шага.       Но вот ему под ноги плавно опускается белоснежный платочек с вышитой в углу монограммой. Одна из дев, ойкнув, наклоняется за ним под самым носом у царя.       Медленно наклоняется. Настолько, что Локи успевает оценить и вырез на груди, заботливо окаймлённый искусным шитьём, и разрез до середины бедра, обнажающий изящное колено.       Раннвейг нервно мнёт несчастный платочек. Не решается ни поднять на царя взгляд, ни тем более улыбнуться, как наставляла маменька.       Бог обмана, любуясь очаровательной россыпью веснушек на вздёрнутом носике асиньи, говорит:       — Если разделишь со мной вечернюю прогулку, я буду счастливейшим из асов.       Дева кивает, всё также не поднимая глаз. Тихо шепчет:       — Да, мой царь.       Не выдержав, подхватывает развевающиеся юбки и убегает. Слаженный разочарованный вздох двух оставшихся у окна дев долетает до Локи, и он едва заметно кривит губы.       «Где же вы были раньше, чёртовы расчётливые девы… Я бы не играл театр одного актёра, а вы бы отдавались не старому деду, а молодому богу…».       И без того изборождённый морщинами лоб пересекают новые складки. Притихшие было обида и ревность закипают волной. Не желая выдавать себя, бог обмана опускает взгляд, скрывая неуместные эмоции.       Глубоко выдохнув, Локи продолжает путь дальше. На старческих губах прорезается злая усмешка.       «Что ж, продажные асгардские девы, получайте то, что вы заслуживаете».       Вечер в дворцовом саду прохладен. Раннвейг зябко поводит плечами: тонкое развевающееся платье совершенно не греет.       На вздрагивающие плечи ложится тяжёлый, нагретый теплом чужого тела халат.       — Благодарю, мой царь, — Раннвейг прижимает руку к груди в ритуальном поклоне. Подняв голову, видит протянутую царскую длань.       — Обопрись на меня, — говорит Локи.       Дева с внутренней дрожью вкладывает ладонь в поданную руку, и они идут по саду.       Влажный к вечеру воздух впитал в себя аромат тысячи цветов. На темнеющем небе обозначился тонкий серп молодого месяца. Но Раннвейг не до окружающих красот.       Она судорожно перебирает в памяти советы маменьки. Непринуждённо поболтать на светские темы. «Нечаянно» споткнуться, повиснуть на Одине, якобы испугавшись падения… Большего, говорила Трюд, и не понадобится…       С трудом представляя, что вообще должно последовать после подобной уловки, Раннвейг не может заставить себя коснуться царя: смущение, отвращение, почтение перемешиваются в ней. Ладонь её, вложенная в царскую, дрожит. Тот замечает это и, не поворачивая головы, задаёт вопрос:       — Мой халат недостаточно тёплый?       — Что вы, нет… — асинья дрожит сильнее, словно загнанный в ловушку кролик.       Они вновь молчат. Дева — из смятённых чувств, Локи… Локи не в настроении разговаривать. Он не признался бы и самому себе, что просто не знает, о чём можно говорить в подобной обстановке. Привыкнув к одиночеству, к обществу скорее книг и магических предметов, чем к шумным компаниям, он неуютно чувствует себя наедине с девой.       По крайней мере, то время, пока укладываться на ложе ещё рано.       Бог обмана сворачивает с вымощенной камнями дорожки в сторону. Едва заметная в сумраке тропинка ведёт вглубь сада. Там разбросаны несколько беседок, и густые побеги винограда стыдливо укрывают их от посторонних глаз.       Заведя асинью в одну из таких беседок, царь спрашивает:       — Скажи, как зовут тебя, свет очей моих?       — Раннвейг, дочь Трюд, — тихо отвечает та.       — Раннвейг… — мягкость голоса обволакивает деву. — Прелестнее имени не слышал. И лика прекраснее мне давно не доводилось видеть, опора сердца моего.       Подхватив изящную ладонь, царь прижимается к ней губами в ритуальном асгардском поцелуе. Усы и борода щекочут, дева с трудом заставляет себя не отдёрнуть руку.       Больше всего на свете Раннвейг хочется расплакаться и убежать. Но бежать ей некуда: маменька со свету сживёт, если она ослушается. А тут всё вроде бы идёт по плану…       — Отчего ты дрожишь, свет очей моих? — спрашивает Локи, ловко скользя рукой вверх от гладкого девичьего колена.       — Я… Мой царь, меня не касался ни один мужчина, — вспомнив наконец что-то из маменькиных наставлений, шепчет Раннвейг.       «Ого!», чуть было не присвистывает вслух Локи. Невинные девы ему ещё не попадались.       Он убирает ладонь с бедра асиньи. Приобняв за плечи, притягивает к себе, шепча на ушко высокопарные глупости, стараясь при этом не выпасть из роли. Руки меж тем начинают ласкать деву — сперва словно невзначай, после всё настойчивей.       Раннвейг расслабляется под лаской. Но, оказавшись прижатой чужим телом, со сбитым на талии платьем, вновь заходится в панике.       — Не бойся, милая, — шепчет бог обмана на ушко деве, нависая над ней. — Я… осторожно…       Вскрик.       Глухой выдох.       Локи помнит, что торопиться не стоит, но дева столь восхитительно узка, что он лишь сильнее двигает бёдрами, не дав асинье даже немного привыкнуть. Та вскрикивает громче, пытаясь отстраниться. Бог обмана перехватывает её за плечи — и желание пропадает так резко, будто плеснули из ковша ледяной воды.       В лунном свете, проникающем в беседку сквозь резную крышу, Локи отчётливо видит вместо кирпичного рукава одеяния Одина свой зелёный с золотом нарукавник.       Скатившись с девы, бог обмана отворачивается, вытирая со лба разом выступившую испарину и надеясь, что иллюзия спала не полностью.       Раннвейг по неопытности решает, что всё закончилось, и пытается встать.       — Нет-нет! Не торопись, — хотя бы голос остался одиновским: властным и надтреснутым.       — М-мой царь… С вами всё в порядке?..       — Да, — Локи и впрямь сконцентрирован до предела. Ткань из зелёной становится обратно коричневой, руки покрываются морщинами. Ощупывает лицо: борода на месте.       — Возраст, милая, премерзкая штука, — хотя бы всем причудам есть беспроигрышное объяснение. — Вот встретилась бы ты со мной в молодости…       При взгляде на полураздетую деву желание возвращается, но бог обмана медлит. Стоит ли минутное удовольствие… ладно, далеко не минутное, к чему пустая скромность… Стоит ли ради чьих-то прелестей подвергаться риску быть узнанным?..       Но неудовлетворённое желание берёт верх.       Под покровом иллюзии Локи достаёт кинжал. Несильно сжимает его за лезвие. Кожу пощипывает — оружие наточено идеально.       Решив, что небольшой боли должно хватить для поддержания концентрации, бог обмана разворачивается к деве:       — Так на чём мы там остановились, милая?..       Трюд входит в покои дочери, неся дымящуюся кружку с ароматным, укрепляющим силы чаем. Присаживается на кровать.       — Пей, доченька. Силы тебе нужны.       — Спасибо, маменька, — Раннвейг неловко приподнимается, облокачиваясь на подушку, и берёт протянутую кружку. — Горячо…       — Зато полезно, — не терпящим возражения тоном говорит мать и тут же сменяет интонацию на нежное воркование: — Как себя чувствуешь, доченька? Головка не кружится? Не тошнит? Живот не болит?..       — Маменька, вы мне уже третий месяц каждое утро эти вопросы задаёте! — взбрыкивает Раннвейг. — Говорю же — нормально я себя чувствую, совершенно нормально, так же, как и всегда!..       Резко взмахнув рукой, дева проливает горячий напиток на постель — и себе на колени. Вскрикивает. Мать, выхватив у неё кружку, повышает голос:       — Вот и плохо, что нормально!.. Полно — да возлежит ли Один с тобой?       — Да, — Раннвейг краснеет. В ней начала просыпаться женщина, и, если бы не старость Одина да не маменькины ожидания, она бы сказала, что ей почти нравится проводить ночи с царём.       Трюд смотрит на дочь.       — Мы найдём тебе любовника помоложе, — наконец медленно произносит она. — От него ты и зачнёшь, а скажешь, что от царя. Хеймдаль изгнан, а значит, царь ничего не узнает…       — Маменька!.. — возмущённо кричит Раннвейг, но та, не слушая её, быстро выходит, запирая за собой дверь на замок. Говорит в замочную скважину:       — Приведи-ка лучше себя в порядок.       Раннвейг бессильно стучит в запертую дверь, в стены. Потом медленно сползает вниз и сворачивается в клубок на полу. Под кого маменька подложит её на этот раз?..       Горячие слёзы частыми каплями сбегают вниз, утопая в волчьей шкуре у порога.       Отплакавшись, дева прислушивается к тишине за дверями. Неловко поднимается на ноги. Подойдя к ложу, асинья опускается на колени и шарит под ним. Развернув спрятанный свёрток, смотрит, как вспыхивают в утреннем свете подаренные царём драгоценности.       …То ли о подарках, получаемых от царя, девы меньше болтали, то ли до Трюд не дошли эти слухи, но мать ни разу о них не спросила. И Раннвейг спрятала свои, надеясь, что когда-нибудь сможет с их помощью сбежать от маменьки, ибо их совместным имуществом полноправно распоряжалась Трюд.       А не настал ли уже этот час?.. Чего ей ждать — маменька подложила её старому царю, кого она найдёт теперь?.. Что-то в ней всё же изменилось после свиданий с богом обмана — Раннвейг и раньше страдала от произвола властной маменьки, но никогда не осмеливалась всерьёз возражать, ограничиваясь бессмысленными капризами.       Раннвейг, завернув драгоценности, прячет их за пазуху. Укутавшись в плащ, с неизвестно откуда взявшейся решимостью подходит к окну.       Распахивает створки.       Почему ей не приходило в голову воспользоваться окном раньше?.. Привычная покорность, вбитая с детства «правильность»?.. Но, когда Трюд разрушила свой же главный постулат, отправив её в любовницы старому царю, Раннвейг засомневалась и в остальных наставлениях маменьки.       Ноги неприятно гудят от не совсем удачного прыжка, но Раннвейг, кажется, этого не замечает.       Вздохнув полной грудью, она отправляется дальше от дома, не оглядываясь.       Сумерки сгущаются. Раннвейг устала и проголодалась за день пути. К вечеру ещё и похолодало. Асинья уже десять раз прокляла себя за то, что не взяла с собой ни еды, ни даже тёплых вещей. Но утром привычные покои казались настолько ненавистными… Да и где бы она взяла еду — маменька ведь заперла её.       Зябко вздрагивая, Раннвейг пытается сильнее закутаться в тонкий плащ.       Незаметно она оказывается вдали от жилья, и высоченные сосны обступают её стеной.       Зуб на зуб у девы не попадает уже от страха, но она упрямо движется вперёд, по-прежнему не зная конечной цели. Лишь бы не обратно, лишь бы не домой. Хотя тихое житьё под крылышком у маменьки начинает казаться всё более привлекательным…       До ушей девы доносится тихий свист, и следом на поляну высыпает четверо вооружённых асов.       — Смотри-ка, какая чудная птичка сама летит в сети, — тянет самый высокий ас, по-видимому, главарь.       Раннвейг инстинктивно прижимает руку к левому боку, где запрятан свёрток с драгоценностями.       — А что это у тебя там такое? — интересуется второй ас, поигрывая клинком. — Не покажешь?..       Раннвейг, не дожидаясь, пока угроза придёт в исполнение, срывается в бег.       Она ещё никогда не бегала так быстро, да и вообще не особо бегала. Дыхание становится шумным. В боку начинает колоть. Сзади чудится топот ног. Не желая проверять, правда это или разыгравшееся воображение, дева мчится что есть силы, чудом уворачиваясь от столкновения со стволами деревьев и ветками.       Внезапно стена деревьев обрывается. Раннвейг оказывается на опушке, на краю которой стоит невзрачный дом. Но деве не до таких тонкостей. На последнем дыхании преодолев поляну, она колотит в дверь и кулачками, и ногами, забыв о манерах.       И вздрагивает от хриплого собачьего лая.       Три здоровенных пса отрезают путь назад, тихо рыча.       — Кто здесь?       Раннвейг оборачивается — медленно, помня о собаках. Хмурое было выражение лица хозяина смягчается при виде молодой девы. Но топор в крепкой руке не спешит опускаться.       — Как ты сюда попала? Ты одна?       — Д-да, — голос всё ещё дрожит от страха — и от сорванного дыхания. — За мной г-гнались… К-кажется, разбойники…       Опустив наконец топор, ас отзывает собак. И приглашающе распахивает дверь.       …Асинья рассказывает о себе сбивчиво, умалчивая об Одине. Но ас, назвавшийся Бьёргом, слушает с интересом. Немудрёная похлёбка на ужин кажется Раннвейг вкуснее изысканных яств, какими угощал её царь.       — Мне бы переночевать. А утром я пойду дальше, — неуверенно говорит Раннвейг, с ужасом думая о том, что она совсем, совсем не приспособлена к жизни…       — А тебе обязательно куда-то идти? — спрашивает Бьёрг. Глядя на милое, усыпанное веснушками лицо, добавляет: — Я бы предложил тебе стать хозяйкой в моём доме. Он, как видишь, давно нуждается в женской руке.       Раннвейг смотрит на аса. Взгляд открытый, добродушный. Могучая грудь виднеется в разрезе рубахи. Симпатичный… молодой. Она опускает голову.       — Твоё сердце уже занято? — по-своему истолковывает её поведение Бьёрг.       — Нет-нет! Просто… я уже была с мужчиной…       Раннвейг вспоминает маменькины наставления, вспоминает щедрые дары Одина — и в голове у неё шумит. Она совершенно запуталась.       Бьёрг же, шумно всплеснув ладонями, смеётся:       — Делов-то!.. Значит, уже знаешь, что к чему, — подмигнув смущённой деве, улыбается шире: — Это пусть всякие хлюпики боятся, что их сравнивать начнут с другими. Я мыслю так: раз с девой мужи встретиться стремятся, значит, хорошая она!.. Правильно говорю, Раннвейг?       «Раннвейг»… Имя отзывается сладкой болью: Один, хоть и вначале сказал, что имя её прелестно, ни разу не назвал асинью по имени. Всё «милая» да «милая»…       — Хорошо. Я согласна. — Раннвейг достаёт заветный свёрток. Не спеша разворачивает. Мерцание дорогих камней освещает хижину. — Это моё приданое, — заявляет она округлившему глаза Бьёргу. И серьёзно добавляет: — Только не называй меня никогда «милая»…