Я стол накрыл на шестерых...

      Асгардский рынок. Привычно шумит толпа.       Трое асинь, выбирающих зелень и овощи, переговаривается:       — Ох, что рассказывают… Один Всеотец прекратил траур по царице. Странно, что так скоро, ну да он же царь, ему видней…       Четвёртая, прежде покачавшая головой над товаром, разворачивается обратно к лавке. Наклоняется над увязанными пучками, якобы в поисках самого свежего.       — Точно. Нынче в Золотом Чертоге что ни день — то пиры да гулянья. А после царь самую красивую деву выбирает и с собой уводит.       — Ну и зачем она ему, спрашивается, старому-то? — недоверчиво спрашивает одна из асинь.       — Как зачем? — говорящая пожимает плечами, на жестах разъясняя, зачем царю дева. И добавляет:       — У меня племянница горничной там служит. От прислуги и Всеотец не скроется. Да Хейд говорила, он и не больно-то старается. Не такой уж, видать, и старый…       Четвёртая асинья выхватывает из кучи далеко не самый лучший пучок. Торопливо расплачивается — и столь же быстро идёт с рынка.       Шаг ровный, ходкий. С непривычки не угнаться.       …Девой асинью не назвать. Складки у губ. Залёгшие поперечные морщины на лбу. В смоляных волосах змеится седина. Но более всего выдаёт взгляд — острый, пронзительный. Повидавший, кажется, само сотворение мира.       Вот и дом, что стоит чуть в отдалении от соседских. Нелюдима хозяйка, редко кому удаётся перекинуться с ней парой словечек. Как-то обмолвилась, что при пожаре сгорела вся семья, а ей вот повезло. Потому и переехала — от печальных воспоминаний подальше. Соседи отстали.       Поставив корзину на лавку, асинья тщательно запирает дверь.       Отодвигает в сторону тяжеленный стол, с лёгкостью отрывая его от пола, будто весит он не больше пушинки. Приподнимает половицу.       В темноту уходят ступени.       На вытянутой ладони расцветает огонёк, освещая погреб. Не привычный крестьянский — заставленный инвентарём, соленьями и прочими припасами.       Пучки трав. Склянки с непонятным содержимым на полках. На столе — ровная высокая стопка книг. Большая железная чаша, испещрённая по краям древними рунами.       Из дальнего угла асинья вынимает тщательно закрытый свёрток.       Яблоки.       За давностью времени они не потеряли ни аромата, ни прекрасного вида: кажется, только утром их, налитых и спелых, сорвали с ветки.       Асинья достаёт зеркало. Недобро усмехнувшись, надкусывает яблоко. Следит, как постепенно разглаживаются горькие складки у рта. Как светлеют, исчезая, залёгшие под глазами тени. Как белые пряди наливаются чернотой и силой.       Но убрать тяжесть лет из взгляда не властны даже яблоки Идунн…       — Что ж, чаще придётся опускать очи долу. Сейчас это модно, — порозовевшие губы кривятся в мрачной усмешке.       — Берегись, Один, твоя не ко времени проснувшаяся страсть тебя погубит…       Тёплый вечер. Локи сидит в беседке, закинув ноги на скамейку. Перед ним столик с вином и фруктами.       Царя окружает трое прелестных дев, наперебой старающихся услужить. И всем находится занятие. Поднести чашу с вином. Опахалом освежить утомлённого царя. Протянуть с изящных ручек кисть винограда, заполучив благосклонный взгляд единственного глаза.       Виноград заканчивается. Дева тянется к румяному яблоку в высокой вазе. Неловкое движение — и яблоко падает из рук.       Катится под ноги невесть откуда взявшейся асинье в серебряном платье.       — Мой царь, — невероятно мелодичный голос обволакивает сидящих. — Дерзну ли я нарушить ваш отдых незатейливой мелодией?       В руках неизвестной — флейта. Но дева не играет, покорно ожидая разрешения.       — Может, хотя бы представишься? — спрашивает Локи.       — Я всего лишь скромная путница, мой царь. Имя моё неблагозвучно — Ангрбода. Возможно, музыка окажется приятнее уху.       Дождавшись царского кивка, Ангрбода, всё также не поднимая глаз, принимается за игру.       Будто невидимые потоки тепла струятся из флейты вместе с музыкой. Две девы в томном порыве почти одновременно складывают прелестные головки на плечи царя с двух сторон. Третья прикрывает глаза, заслушавшись.       Локи что-то не нравится в прекрасной — действительно прекрасной — музыке. Он чувствует магию. Неизвестную. И незаметно сам выставляет магический блок.       Присматривается к Ангрбоде внимательнее. Высокая — в рост самому Локи. Бледная, словно алебастровая кожа. Чёрные вьющиеся волосы. Не жалуемая в Асгарде магия…       Богу обмана на мгновение кажется, что он вновь смотрит в зеркало.       Окончив играть, Ангрбода кланяется слушателям. Безмолвно разворачивается уходить.       Девы, окружавшие царя, вновь томно вздыхают. И это сильнее прочего убеждает Локи в том, что дело нечисто.       Отчего его интерес лишь усиливается.       — Постой! — окликает он флейтистку, поднимаясь со скамьи. — Останься с нами в этот чудный вечер.       «Со мной», хочет добавить Локи. Но не добавляет.       Ангрбода медлит, не поднимая глаз. После отвечает с поклоном:       — Я должна идти, мой царь. Если бы вы были столь любезны совершать отдых завтра здесь же, я бы смела надеяться вновь вас увидеть.       Серебряный силуэт растворяется в наплывающих сумерках.       Локи приходит в сад на следующий вечер. В одиночестве. Смотрит на медленно проступающие на бледном небе звёзды. На чернеющие рога шлема собственной статуи, возвышающейся перед дворцом.       Дряхлое тело как никогда сковывает. Ангрбода явно пыталась наслать на него чары — отчего же? Как эти дурочки Раннвейг и Хейд, метит в царицы?.. Но тут хотя бы способы поинтереснее…       Усмешка кривит старческие губы. Вряд ли в нынешнем облике он способен внушить кому-то искренние чувства…       Как, впрочем, и раньше.       Локи вспоминает восхищённые взгляды Сигюн — и резко встряхивает головой, прогоняя влюблённую деву из мыслей. Образ бледнокожей флейтистки вытесняет всё остальное.       …Ночь вступает в свои права, но асиньи по-прежнему нет. Вздохнув, бог обмана отправляется обратно во дворец.       Можно наведаться к кому-нибудь ещё. Но Локи хочет увидеть именно Ангрбоду.       Его заинтриговала её игра.       Ангрбода приходит на третий вечер. Локи без особой надежды вглядывается в глубину сада — и серебряная фигура возникает словно из ниоткуда.       Распущенные чёрные пряди делают лицо ещё более бледным. Глаза по-прежнему опущены, словно в смирении. Бог обмана почти уверен: никаким смирением там и не пахнет.       Царь подхватывает ладонь асиньи и подносит к губам. Отмечает силу и жилистость обманчиво хрупкой руки.       Та поднимает наконец взгляд, и Локи чудится, что он вновь очутился в Бездне.       Дикая, необузданная сила, что много старше его, тысячелетнего бога, плещется в очах Ангрбоды.       — Кто ты? — бог обмана не узнаёт свой — одиновский — голос.       — Я скромная путница, зарабатывающая на кусок хлеба немудрёными мелодиями, — отвечает асинья. — Если позволите, мой царь, я сыграю для вас вновь.       Локи кивает. Следит за взлетающими, словно птицы, руками асиньи.       В этот раз мелодия иная: рваная, грозная, словно зовущая к возмездию. Но магическое тепло Локи чувствует вновь.       Он уже не знает, поддался ли он магии или же Ангрбода влечёт его сама по себе.       И не особо хочет знать.       …Флейта исчезает в складках платья столь же быстро, сколь и появилась. Короткий поклон.       — Понравилась ли вам музыка, мой царь?       — Понравилась. Но… не так, как ты. — Локи как никогда проклинает чужое обличие.       Вновь взгляд из Бездны. Короткий кивок, словно асинья что-то для себя решила.       — Одно условие. Я буду сверху.       Глядя, как оживляется лицо царя после этих слов, Ангрбода вновь спешит опустить взгляд.       «Ещё бы! Уничтожить почти всех ведьм, объявить магию постыдным занятием, воспитать новое поколение асинь в рабской покорности мужской силе и величию, заставив их забыть о своей сущности — ещё бы ты не хотел оказаться под женщиной, старый мерзавец! Ни твоя жалкая царица, ни нынешние девки и понятия не имеют, что такое настоящая женская власть!..»       Анргбода сбрасывает ладонь, лёгшую ей на спину:       — Мне не нужны прелюдии.       Одним слитным движением освобождается от платьев: и обычного, и нижнего. Один едва ли достаёт ей до груди. Локи был бы в рост…       «Может, открыться ей? Хоть одну ночь провести в нормальном виде…»       Он быстро отбрасывает эту мысль. Дев много, трон же один.       …Ангрбоде давно неинтересны плотские радости. Отчего же соглашается она возлечь с давним врагом, ненавистным правителем девяти миров, в чьём горле с таким удовольствием увидела бы торчащий нож, а ещё с большим — вонзила бы сама?.. Останавливает лишь знание, что так просто Одина не убить.       Может, тайное злорадство: видеть врага одряхлевшим, постаревшим, по-старчески отвратительным. Ещё бы и бессильным на ложе… но нет, силы откуда-то берутся, и немаленькие. Ангрбода почти получает удовольствие, яростно двигаясь на царе.       Локи вцепляется под иллюзией в кинжал столь сильно, что, кажется, раскраивает ладонь до кости.       Древняя мощь, что чувствуется в асинье, восхищает и заводит его. Бог обмана почти хочет снять личину. Но, собрав все силы, концентрируется на поддержании иллюзии.       Хотя с каждым движением бёдер Ангрбоды это всё сложнее.       –…Уже уходишь? — спрашивает Локи, наблюдая, как проворно облачается асинья — едва ли не быстрее, чем раздевалась.       Очередной поклон.       — Я приду вновь, мой царь. Если смогу. Доброй ночи.       «Как жаль, что она не последняя… Но я об этом позабочусь».       Локи третью неделю не приходит ни к одной из своих фавориток. Сигюн он тоже не зовёт к себе. Делает вид, что хочет побыть в одиночестве, восстановить силы. Универсальное всё же оправдание — возраст…       Он и впрямь предоставлен самому себе. Особенно по ночам. Демоны прошлого обступают вновь, но он не спешит прогонять их.       Опьянение властью схлынуло, уступив место привычному холодному уму. Бог обмана пытается разобраться в себе. Впервые в пугающей остроте встаёт вопрос: какой он видит свою дальнейшую немаленькую жизнь? Бесконечно прикрываться иллюзией?..       Ангрбода. Асинья, так похожая на него самого, не выходит у него из головы.       Впервые чужая личина начинает по-настоящему давить на Локи.       Он раскидывается поперёк на ненавистном одиновском ложе. Как и в темнице когда-то, бездумно подкидывает и ловит стакан.       Даже став царём, порой бог обмана чувствует себя всё тем же пленником, заключённым в светящуюся камеру, откуда нет выхода. Забытым теми, кто клялся когда-то любить: Одином, Тором… не-отцом и не-братом. Фригг… Боль до сих пор не исчезла. Лишь улеглась в глубине сердца, подобно собаке, свернувшейся клубком.       Локи не хочет признаваться в этом, но он начинает скучать по Тору. И где-то в глубине души — по Одину.       …Вытянутая рука подхватывает стакан. Интересно, Сигюн пришла бы к нему в темницу, если бы они познакомились раньше? А… Ангрбода?..       Рука сжимает хрупкий предмет слишком сильно. Окровавленные осколки сыплются на ложе. Локи досадливо морщится: теперь обе ладони изрезаны!..       Бог обмана отчего-то не желал залечивать магией раны от кинжала после ночи с Ангрбодой. Затянувшийся шрам всё ещё пересекает левую ладонь.       — Мой царь. Есть одна проблема.       Ангрбода сидит на коленях бога обмана. Тот рассеянно наматывает на палец её чёрные кудри.       — Какая же, свет очей моих?       — Ваш возраст.       Желание открыться становится почти нестерпимым. Но Локи преодолевал и не такие препятствия.       — Увы, — разводит он руками. — Даже асы стареют. Тут ничего не поделаешь.       — Отчего же. Есть средство. — Из недр платья Ангрбода достаёт румяное яблоко.       Локи неплохо изучал асгардскую историю.       — Похоже на золотые яблоки с древа Идунн…       Ангрбода выпрямляется, отчего лицо Одина оказывается на уровне её груди.       — Не похоже. Это оно и есть.       — Откуда?!.. — Локи с трудом удаётся не выпасть из роли. — Все они были похищены, и сила асов начала ослабевать с их уходом.       — Мать оставила мне три яблока… Два из них закончились. Это третье и последнее. И я готова отдать его вам, мой царь.       Блеск в очах Ангрбоды становится нестерпимым.       Локи не знает, как реагировать. Он удивлён, что плоды, о которых мать рассказывала им с братом в далёком детстве, ещё существуют. И, хотя он не уверен, что это на самом деле яблоки Идунн, упускать такой любопытный артефакт не собирается.       Ссадив асинью с колен, говорит:       — Благодарю за твоё великодушие и щедрость. Я непременно отведаю сей чудесный плод. Дорогая моя Ангрбода, ты получишь достойную награду.       Та внезапно падает на колени. Сильные руки вцепляются в ноги царя, не давая сделать и шагу.       — Сейчас. Пожалуйста, мой царь. Нужно убедиться, что яблоки не утратили силу. Для меня будет величайшим счастьем лицезреть, как мой царь возвращает себе былую мощь.       Локи держит яблоко на вытянутой руке. Идея превратиться в незрелого юнца ему не по душе.       И ещё неизвестно, действительно ли это те самые плоды с древа Идунн.       Но обойти молитвенно смотрящую на него Ангрбоду, не применяя силу, он тоже не может.       Решив, что такая мелочь не стоит возни с заклинаниями, Локи заставляет иллюзию Одина откусить и якобы проглотить кусочек яблока. Сам же прячет кусок за пазуху. Попутно немного «омолаживает» иллюзию.       …Он только сейчас замечает, сколь лихорадочно горят глаза асиньи. И выражение её лица ему не нравится.       — Ангрбода, — бог обмана наклоняется к ней, желая помочь подняться. — С тобой всё в порядке?       Та не двигается, по-прежнему не сводя с царя взгляд. Видя, как разглаживается лицо Одина, бормочет:       — Сейчас, вот сейчас… Да когда же уже…       — Да что такое? — раздражённо спрашивает Локи. Весь этот спектакль его уже порядком утомил.       Ангрбода, не наблюдая ни малейших признаков отравления на заклятом враге, выхватывает у него из рук плод. Подносит к носу. К глазам.       Она ведь не могла ошибиться…       И внезапно, с веками копившейся яростью, вгрызается в брызжущий соком плод.       И понимает, что не ошиблась.       В груди словно разгорается костёр, не дающий вздохнуть. В глазах темнеет, но Ангрбода всё ещё видит с тревогой наклонившегося к ней царя.       По-прежнему бодрого и в добром здравии.       — Да неужто на тебя нигде нет… управы! — силы покидают асинью. Они покинули её ещё в тот момент, когда она позволила безрассудной ярости взять верх. И проиграла. Но отчего, отчего в порядке её враг?.. — Будь же ты… проклят, Один, сын Бёра…       — Ты хотела меня отравить? — запоздало соображает Локи. — Но… почему?       — Вспомни валькирий… Вспомни ведьм, которых ты… уничтожил… Вспомни ту, что… заточил…       Глаза подёргиваются поволокой. Голова Ангрбоды бессильно склоняется набок. Изо рта идёт чёрная пена, но скоро прекращается и она.       Локи инстинктивно отшатывается, когда под ноги ему оседает ещё тёплый труп. Медленное осознание того, что он лишь чудом избежал подобной участи, прошибает холодным потом.       «Наворотил же Один дел!», с подступившим к горлу комом думает бог обмана.       Пошатываясь, уходит, веля встретившимся стражникам прибрать тело.       Ангрбода… Она ведь успела его заинтересовать. Локи казалось, что она отличный игрок, не уступающий ему самому. И ведь так и было…       Только игру она вела не против него, а против настоящего Одина.       Если бы Локи открылся, кто он на самом деле, ничего бы не было… Но доверие — последнее, что входит в сферу интересов и умений бога обмана.       Ему повезло. В который раз.       Отчего же на душе так погано? Почти как в тот день, когда он узнал о своём происхождении…       — Вина мне в покои, — командует Локи в воздух. — Покрепче. И побольше.       Сигюн сидит с книгой на коленях, когда браслет внезапно раскаляется. Она уже привыкла к односторонней связи с Локи, но в этот раз творится что-то непонятное. Металл нагревается слишком сильно.       «Приходи немедленно».       Руны мерцают тревожно-алым и не гаснут.       Нешуточная боль заставляет деву сорваться из дома в чём была, наспех сотворив вместо себя иллюзию.       — Мой царь, какого чёрта! — Сигюн врывается в царские покои, не заботясь о приличиях. — Это у вас развлечение такое — подданных поджаривать по вечерам вместо жаркого?!..       Она потрясает покрасневшей от ожога рукой перед носом у бога обмана, но запал быстро пропадает, когда она видит, в каком тот состоянии.       Локи в своём настоящем обличии полусидит на краю неудобного ложа, держа в руке вместительный кувшин с вином. Поднимает на неё пьяный взгляд.       У Сигюн сжимается сердце от выражения его лица.       — А ты по-иному не приходишь, — отстранённо говорит бог обмана.       Жадно пьёт прямо из горла кувшина. Бордовая дорожка стекает из уголка рта на подбородок, на белоснежную шею, капает на зелёный камзол. Сигюн встряхивает головой: слишком похоже на кровь…       — Никто не приходит. Некому приходить!.. Для бога обмана это, видимо, слишком большая роскошь, — смеётся Локи. Смех его безумен. В бархатном голосе без перехода прорезается металлическая злость: — Ты мне так и не заплатила за спасение своей семьи! Может, разложить тебя прямо здесь? Чертовски неудобное ложе, но ради вас, моя красотка, я готов пойти на жертвы.       Губы его кривятся, уродуя прекрасное лицо. Сделав ещё несколько жадных глотков, Локи отбрасывает пустой кувшин в сторону. Тот падает, но отчего-то не разбивается.       От гулкого в небольших покоях звука бог обмана вздрагивает, словно от удара.       Поднимается. Нетвёрдой походкой подходит к Сигюн. Густой винный дух обдаёт её. Твёрдые пальцы подцепляют подбородок, заставляя задрать голову.       — Вот ты жива. А она нет. И это я её убил, — с внезапно чёткой трезвостью произносит Локи. Через паузу добавляет: — Потому что так и не смог довериться… Я никогда никому не доверял!.. Почему… тебе?..       Сигюн впору бежать от пьяного, явно не контролирующего себя бога. Хотя бы попытаться отвлечь его иллюзиями. Она могла бы оскорбиться от его слов, что острее иного кинжала. Но Сигюн за напускной грубостью видит полные боли глаза — и, взяв Локи за руку, ведёт обратно к ложу.       Он не сопротивляется, покорно позволяя себя усадить на ступеньки «ладьи».       Высокие борта неприятно остры, и асинья, сбросив обувь, забирается на ложе с ногами, поджав их под себя. Укладывает голову Локи себе на плечо и принимается перебирать его волосы.       Слова теснят грудь, но асинья молчит. Какие слова убедят того, кому всю жизнь лгали?..       Сигюн зарывается носом в чёрные пряди, вдыхая запах, которым с удовольствием заменила бы себе кислород. Невесомо целует Локи в макушку, почти уверенная, что он ничего не почувствует.       И вздрагивает, слыша умоляющее:       — Мама… Не уходи…