С тобой мы изменим мир

      Вдыхаю знакомый запах и тут же задыхаюсь от боли в груди. Она расходится по телу волнами, концентрируясь в голове. Ее голос… где-то далеко. Голос боли. Но он звенит в ушах, заглушая мои кричащие мысли. Даже не понимаю, я кричу или моя голова разрывается.       Пятна крови размазаны, и тянутся по полу к входной двери. На пальцах остались темные сухие кусочки. Они крошатся сильнее, если их потереть. Рядом с кровью следы широких ботинок, маленьких узких кроссовок и следы босых ног.       Запах крови сейчас вызывает только приступ рвоты. Не хочется, как прежде, вцепиться зубами в тонкую шею и осторожно, чтобы не навредить сильнее, выпить немного крови. Или напугать, просто чуть прикусив кожу. А потом посмеяться над этим и получить в ответ растерянный взгляд глубоких карих глаз. Не хочется больше кричать или злиться, когда что-то происходит не по плану. Не хочется заставлять смотреть, как я справляюсь с работой, а потом собирать кровь мертвеца, для доказательства того, что он мертв. Не хочется подглядывать, пока тонкие длинные пальцы перебирают бумаги и поправляют выбившиеся волосы из наспех скрученного пучка. Не хочется смотреть в глаза, когда слезы сами скатываются по щекам, и не можешь ничего выдавить кроме «прости». Хочется обнять и не выпускать из рук, пытаясь защитить хотя бы от злых глаз, что так долго донимали ее покой.       Солана для всех была разной. С начальством говорила уверено и беспристрастно, с заказчиками жестко и только по делу, с жертвами вообще не говорила, с друзьями ласково и с заботой. А со мной? Она была разной. Жестокой и грубой, доброй и веселой, заботливой и нежной… И кем я для нее был? Тем, с кем можно провести половину своей жизни и доверить ему свою, или тем, о ком забываешь, когда происходит что-то интересное? Не хочется больше злиться.       В доме пахнет теплом. Солана превратилась в заботливую мать, несмотря на свою прежнюю работу. Но даже через все это чувствуется жесткая рука – игрушек мало, в доме идеальный порядок, всего одна книга со сказками, и та бумажная. Не удивлюсь, если та книжка, которую таскал ее ребенок – свод правил, что делать дальше. Без матери…       Девочка приняла то, что случилось. Она без вопросов пошла за мной, ожидая, наверное, что все будет так, как сказала ее мать. Она не плакала, не кричала, не просила вернуть ее домой. Она просто смирилась и пошла. Пятилетняя девочка смирилась, а я нет. Тот, кому больше сотни лет. Тот, кто видел тысячи смертей на войне. Тот, кто сам убивал. Тот, кто пережил смерть своих постаревших друзей. Не смог смириться с одной единственной смертью. Почему нельзя отдать свою вечную жизнь ей?..       Чувство вины сдавило горло. Я не послушал ее. Сделал так, как посчитал нужным. Для себя. Таскаться с ребенком не мое. Стать для этого ребенка «отцом» я просто не могу. Сколько раз я думал, что девочка может оказаться моей дочерью, ровно столько раз я прогонял от себя эту мысль. Это просто невозможно. Солана не стала бы… да кто вообще захочет от меня ребенка?       Если кто-то заметит меня здесь, будут проблемы. Компьютер, наверное, скоро взорвется от пропущенных звонков и сообщений. Даже не знаю где он. По дороге сюда, я его выкинул. Дождь должен был убить его. Или какой-нибудь парнишка нашел его и продал за сотку в ближайшем ломбарде, оскорбившись низкой стоимости. Какая разница? Прошло уже больше месяца.

***

      Кахарл расхаживает туда-сюда, не смотря на меня. Он держит в руках сигару, но не прикуривает, дымок лезет вверх. Я морщусь, подавляя желание вырвать сигарету у него из рук. Синяя форма так и бьет по глазам. Такая яркая и ненавистная - зубы сами собой сжимаются. Мужчина, что выглядит старше меня, смотрит в потолок, размышляя над следующим вопросом. Его костяшки побелели. Видно, он еще не научился рассчитывать силу, его кости хрустнули от того, как сильно он сжал руку. Бледная кожа ему не к лицу, он будто обмазался мукой, или пудрой. Неестественно.       Откидываюсь на спинку стула, рассматривая, как мужчина ходит вокруг меня. В зеркале мое отражение выглядит как потрепанная шлюха. Знаю, что с той стороны на меня пялится не меньше пяти пар глаз. - Ты увел ребенка Соланы, - наконец говорит Кахарл. – Где он? - Это она. - Неважно он или она. Где ребенок? – начальник прикуривает, выдыхает дым. - Не знаю, - пожимаю плечами. – Отдал ее первым попавшимся торгашам.       Мужчина остановился передо мной и взглянул на меня так, будто внутри своих мыслей разрывает меня на части – глаза налились кровью. Непроизвольно ухмыляюсь. - Ты отдаешь отчет своим действиям? – Кахарл сглотнул. – Этот ребенок очень важен. Если он погиб, или оказался не в том месте, мне придется убить тебя.       Если бы он знал обо мне и Солане больше, то убил бы уже давно. Я снова ухмыльнулся, ну просто не могу сдержаться. - Она сама сбежала от меня. Ну, знаешь, вся в мать пошла. Когда поняла, что ей не нравится, что происходит, ушла, - улыбаюсь еще шире.       Кахарл этого не видит, он сжимает сигарету в зубах. Зато видят те, кто наблюдает за нами через зеркало. Камень в твой огород, ублюдок. Мужчина разворачивается ко мне, я не могу убрать улыбку со своего лица и начинаю смеяться. - Боузман, уведи этого идиота! – громко произносит Кахарл, туша сигарету о мое плечо.       Я все еще улыбаюсь, смотря в холодные голубые глаза. Сколько в них ненависти к моей тушке… В тесное помещение заходит чернокожий мужчина около двух метров ростом. Страшный человек. Не человек он вовсе. Обращенные ритуалом куда хуже, чем те, кто был обращен кровью. Ничего человеческого, никаких эмоций. Не подчиняются никому, кроме господина сраного Кахарла. Да и то из своих каких-то побуждений. На руках амбала татуировки, сделанные белыми чернилами, похожи на линии как на материнской плате… почему я подумал об этом? Красные глаза пугают и вызывают дикий восторг одновременно. Боузман кивает головой в сторону двери, и я встаю с кресла, иду за ним. Свет ламп скользит по выбритой голове мужчины, парня… На сколько он старше меня? Или младше? В спину мне смотрит Кахарл, даже оборачиваться не нужно, чтобы знать об этом. - Чувак, сколько тебе платят? – спрашиваю я так громко, чтобы начальник тоже слышал. – Или это на добровольной основе? Хотя какое там, наверняка платят. Не бесплатно же тебя так глубоко в зад… - Боузман глянул на меня через плечо. – Ах, по больному месту попал? Прости, не сдержался.       Стучащие шаги эхом раздаются в белом коридоре, слышу их, будто из под воды. У чистильщиков другая политика. Если ты провинился один раз, то садят в карцер на полгода без единой капли крови. Если дважды – на один год. А если три, как в моем случае, то грозит перевоспитание пытками мага-псионика, или еще какая-то дичь, в это я уже не вникал, так как думал, что мне хватило последнего раза. Но боженька любит троицу, а потому я "накосячил" и в третий раз, хоть вины своей совершенно не вижу. Надеюсь, бог за это соснет по самые гланды.       Шоколадка приводит меня к кабинету, в котором я раньше зависал и пустил меня внутрь первым. Несколько вампиров смотрят на меня, как на врага народа, они сидят вокруг стола, на котором вывалены камеры, жучки, несколько сотен мотков проводов и выведенные из строя ультрафиолетовые лампы. С последнего моего пребывания здесь, комната не изменилась. Раздолбанный диван справа от входа, молит о пощаде, но не пытается стряхнуть с себя задницы двух парней. Металлический стол посередине, под ним ковер с изображением целого города. Слева от входа запертый шкаф. Был запертым. Эти засранцы вытащили все мои запасы и, судя по всему, выбросили их. Стулья, кресла, остались нетронутыми, как и плакаты на стенах, которые я клялся снять, но так и не сделал этого. - Не вы, надеюсь, всю мою траву вытащили? – я задаю первым свой вопрос. - Забудь о траве, - девушка с длинными прямыми красными волосами встает с места. – Тебя должно заинтересовать это.       Она кидает мне закрытую папку с бумагами. Да какого черта? Вторая половина двадцать первого века, а все еще пользуемся этой мукула… Папка пахнет Соланой. Синяя папка с серебристым рисунком цветка на обложке. Открываю ее и понимаю, что все то, что она писала и прятала от меня, говоря, чтобы я шел нахрен, лежит в этой папке. - Перед смертью Солана собрала все, что смогла вытащить отсюда, - девушка указала на потолок, - в своей папке. Теперь у нас есть план, и мы должны немедленно приступить к его выполнению.       Четверо незваных гостей пялятся на меня, ожидая реакции, когда я прочту все, что там написано. А я просто провожу пальцами по выдавленным буквам на бумаге, вдыхая сладкий запах и не могу оторваться от воспоминаний. - Гарнар! – парень, что сидит на кресле, бросает в меня тяжелую камеру видеонаблюдения. – Сола знала, что произойдет вся эта жопа! И ты, как ее друг, должен помочь нам. - Друг? – я ухмыльнулся. – Планируете саботаж? Это вы вовремя. Если я сдам вас Кахарлу, отменят мое наказание. Так зачем мне париться?       Боузман кладет руку мне на плечо и сильно сжимает его, я сгорбился, поймав папку, пока бумаги из нее не вывалились. - Сола этого хотела. Она говорила, что ты поможешь нам, - красноволосая хмурится. - Я даже ей помочь не смог, - снова ухмыляюсь, мужчина сильнее сжимает мне плечо. – В чем подвох? - В том, что ты хочешь свалить от чистильщиков. Но если ты сделаешь это сейчас, они захватят власть в белом городе и всему придет конец, - парень, что сидит в кресле сцепил пальцы рук. – Кахарл собирается обратить в вампиров восемьсот человек с помощью ритуала, а этого допустить нельзя. - Если Кахарл чего-то хочет… - недоговорил, вспомнив о Солане. – Для ритуала нужны трое древних и один маг. Предлагаете выпустить древнего на свободу или поубивать всех магов? Вампиры переглянулись между собой, наверное, они ожидали, что меня придется долго уговаривать.