Lost in the dream

      Джун и сам не знает, почему принял такое решение. Почему привёз этого солнечного парня с нежной улыбкой и взглядом, что полон невыплаканных слёз, именно сюда. Это место давным-давно, когда будучи подростком он с родителями жил в Инчхоне, стало ему убежищем, оно оберегало его от нелепых насмешек тех других, полноценных детей. Этот пригорок, с которого, к слову, открывался просто невероятнейший вид на город, принимал в свои пахнувшие хвоей объятия, укутывал в свежесть морского воздуха и скрывал ото всех мальчишечьи слёзы. Намджун помнит проведённые здесь дни, будто они были лишь вчера. Помнит, как он, недолюбленный и недопонятый, обрёл в этом месте дом, которого никогда не мог почувствовать в стенах родной квартиры.       - Осторожно, - причитает Джун и придерживает старшего за широкие плечи, дабы избежать падения. – Ага, ещё немного. Вот так.       Он доводит парня до прогнившей деревянной ограды, хмурится и проверяет перила на прочность. Дерево крошится под пальцами и оставляет в воздухе запах сухой древесины.       - Только будь осторожен, ладно? – тихо спрашивает он и дождавшись кивка шепчет на самое ухо: «открывай».       Сокджин медлит и хмурит брови от неуверенности, но всё же открывает глаза. Он морщится в попытке заново привыкнуть к солнечному свету, но упрямо оглядывается по сторонам.       Джун, если быть честным, не был уверен в правильности своего выбора. Он всё думал, разве может понравиться нечто настолько обычное? Разве может это обычное удивить и возыметь должный эффект?       Но все мысли, что терзали его разум раскалённой лавой, смело будто дуновением ветра, когда он увидел неподдельный восторг во взгляде Джина. Старший вглядывался в очертания раскинувшегося под ногами города, разглядывал точки-корабли на глади моря, которое полыхало всеми оттенками рыжего от заходящего солнца и ловил переливы вечернего неба по которому плыли безмятежно облака.       - Как же красиво, - шепчет старший, и Нам в этом шепоте теряется, как и в глазах, которые переливами солнечными играют. – Джун, это просто прекрасно…       - Да, - тихо выдыхает Нам и не сводит взгляда с чужого, словно ангельского лица, - И правда… Прекрасен.       На часах, на которые Джун смотрит чуть ли не каждую минуту, пол девятого вечера, а это значит, что половина суток уже почти подошла к концу. Молодые люди сидят на расстеленном на земле покрывале, которое Джун так предусмотрительно запихнул в сумку, и вглядываются в горизонт, что тонет в лучах заходящего солнца. Тонкий плед тишины, что плотно окутывает парочку, не напрягает ни одного из ребят, потому что, кажется, сейчас им обоим многое понятно и без слов. Джун лишь крепко сжимает чужую ладонь в своей руке и пытается через касания передать всё то, что в душе и на сердце у него твориться.       - Джун-и, - тихо зовет его старший и придвигается ближе.       - М?       Джин сглатывает тихо и скользит подушечками пальцев по цифрам на чужой руке. Обводит касаниями невесомыми серый ряд нулей, вглядывается в них, будто пытаясь найти ответы на свои вопросы и, вздохнув, опускает голову на джуновское плечо. Намджун молчит, наблюдает за чужими действиями, грустью от каждого прикосновения пропитывается, но молчит. Ждёт, что старший скажет, ведь наверняка он не просто так по имени его позвал.       - Ты не думал, что у тебя имени на запястье нет.., - Джин запинается и напрягается всем телом, но продолжает, сводя голос до напряженного шепота, - Не думал… Что судьба тебе шанс подарила забыть обо мне и жить спокойно дальше?       - Думал, - спустя минутную паузу выдыхает Джун и чуть повернув голову бормочет в чужую макушку. - Но для меня отказаться от тебя было бы сродни Аду. И пусть я не знал твоего имени, но я ждал и звал тебя, не переставая всегда.       Джин скулит совсем тихо, еле различимо и прижимается еще ближе к Намджуну. Он руки и пальцы их переплетает, что-то шепчет сбивчивым голосом, дрожит мелко и кажется вот-вот расплачется вновь, и у Джуна от всего этого сердце кровью обливается, полыхает всё адским пламенем.       - Не надо, - тихо шепчет он, губами в чужой затылок вжимается. - Не плачь только…       - Это так не справедливо, Джун-и.., - скулит старший. – Почему мы? Почему это должны быть именно мы?       И ответ на этот вопрос тонет в тяжёлом вздохе и крепких объятиях, потому что и ответа то никакого у Намджуна нет. Он и сам бы хотел знать… Почему?       - Хочу к морю и вина, - вдруг заявляет Джин спустя час, когда перекусив какими-то закусками из сумки Джуна, парни лежали в обнимку на покрывале и смотрели на темнеющее небо.       И вот спустя ещё час двое полу-сидят, полу-лежат всё на том же покрывале, вглядываются всё в то же небо. Только умиротворяющая лесная свежесть сменилась на тихий шорох волн, солёный воздух, лёгкий, чуть влажный ветерок, что ненавязчиво треплет одежду и волосы, и запах горящей сухой древесины. По покрывалу развалены ещё два пледа, что сейчас импровизированными подушками скомканы кучками, несколько кофт и большое махровое полотенце, которые Джун так же прихватил из дома, пара яблок и апельсинов, которые были куплены к вину и опять же упаковки с какими-то снеками.       - Прости, - вздыхает Намджун. - Нужно было тебя в ресторан сводить, а я все сух пайками тебя пичкаю. Романтик хренов, блин.       Джин смеётся тихо и делает несколько глотков вина прямо из горлышка бутылки, которую ему передал Джун.       - Но мне нравится, - заверяет старший и облизывает пересохшие губы, когда в голове в очередной раз проносится мысль о косвенном поцелуе. – Это лучшее свидание, что вообще могло быть.       Джун улыбается, ерошит чужие волосы и переплетает их пальцы. Он всё за парнем наблюдает, за красными от вина щеками, за чуть мутным взглядом, за тем, как он улыбается неприкрыто восхищённо, когда вдаль морскую смотрит и за тем, как смущается весь, смешно язык прикусывает, когда взгляд на себе ловит. Намджун дышит полной грудью, кажется, впервые за несчётное количество лет, всё надышаться не может. Впервые, кажется, живёт, а не существует, и жизнь его огоньками озорными, на дне глаз джиновских, плещется. И хочется в этом миге волшебном, в этом тепле поглощающем всё джуновское нутро на вечно остаться. Утонуть в нём и затеряться на дне океанской впадины.       - Хочу купаться, Джун-и, - выдыхает Джин, когда пустая бутылка от вина летит в объятия песчаных крупинок. – Пошли?       Намджун всматривается в хмельные глаза, все за и против взвешивает, отмечает, что с костром и такой кучей согревающих материалов они не замерзнут наверняка и кивает головой в знак согласия. Он поднимается, протягивает Джину руку и помогает ему встать на ноги.       - Отвернёшься? – шепчет Джин и прикусывает в смущении нижнюю губу.       - Конечно, - улыбается Нам и отворачивается, все пытается усмешку от умиления сдержать.       Намджун стоит, в костер вглядывается, за языками пламени иссеня-рыжими наблюдает, пытается осознание того, что его соулмейт сейчас за его спиной раздевается, на корню пресечь, но всё равно в каждый тихий шорох одежды и в каждый вздох рваный вслушивается, пошевелиться не решается. Краем глаза Джун улавливает, как на покрывало одежда чужая летит, сглатывает шумно, когда понимает, что Джин там за его спиной в одном нижнем белье остался.       - Джуни? – тихо зовет Джин и хихикает, как-то нервно. – Ты в одежде пойдешь?       - Что? – Нам, забывшись, на зов разворачивается и застывает словно каменное изваяние.       Джун предполагал, конечно, что фигура у старшего, что за тканью брюк и рубахи спрятана была, что надо, но предполагать и видеть две вещи абсолютно разные. А потому он от вида ему открывшегося сглатывает громко, изучающие широкие плечи и рельефный торс разглядывает, в переливах огненных на коже оливковой теряется, подтянутые мышцы ног взглядом буквально облизывает. Парень этот, что перед ним стоит сейчас, словно скульптура времён античных, ожившая и совершенная.       - Ч-что? – выдыхает Джун и взгляд поднимает, в лицо, огнём смущения полыхающее, всматривается.       - Ты в одежде пойдешь? – бормочет старший и взгляд уводит, руками прикрыться пытается.       - А… Нет конечно же. Извини, - Джун губы пересохшие облизывает и принимается нервно одежду с себя стаскивать.       Молодой человек сваливает свои вещи рядом с джиновскими, нервно затылок чешет и теряется немного под смущённым изучающим взглядом.       - Пойдём? – неуверенно спрашивает он и протягивает Джину руку, на что тот кивает и пальцы свои с чужими переплетает.       Намджун, по правде, плавать любит не очень, и, если уж совсем откровенно, то он вряд ли когда-нибудь мог понять эту странную тягу людей к бултыханию в воде, а потому стоит просто, по грудь в голубую прохладу погруженный, и наблюдает, как Джин с грациозностью русалки рассекает морскую гладь.       - Как же я мечтал о море, - блаженно бормочет он, развалившись на поверхности воды звездочкой. – На небе только и разговоров, что о море и о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах... и еле видимый свет, словно от свечи, горит где–то в глубине...*       Нам наблюдает за чуть грустной улыбкой на чужом лице и, не в силах сдержаться, вздыхает тяжело и, кажется, отчаянно громко.       - Знаешь, - продолжает Джин тихим голосом, который чем-то напоминает переливы морских волн. - Давным-давно, ещё до того, как мне поставили диагноз, я читал одну историю. Хотя, это даже и не история вовсе, а легенда народов дальнего севера. Мы это в институте проходили…       Джин выныривает из воды и зачесывает пятерней влажные волосы, а после, бросив на Намджуна быстрый нечитаемый взгляд, отворачивается и вглядывается в горизонт. Он медлит, наверняка, как думает Джун, с мыслями собирается, а потому тишину нарушить не решается, молчит.       - В той легенде, - надломленно продолжает старший спустя пару минут. - Рассказывалось о богине, которая посмела нарушить небесные законы тем, что влюбилась в смертного и сбежала с ним на землю. Её разгневанный отец проклял род этой пары, обрекая каждого их потомка на смерть и жалкое одинокое существование. Он был непреклонен, и даже, когда увидел свою внучку, сердце его не дрогнуло и он так и не сменил гнев на милость.       Джин вздохнул и принялся водить ладонями по воде, настырно избегая взгляда подошедшего к нему Намджуна.       - Но мать юной богини, - вновь продолжил старший. - Была наидобрейшим божеством во всем небесном царстве. Она отличалась немыслимой мягкостью, что так удачно сглаживали края жесткости её дорогого мужа. Она взглянула на малышку и подарила ей небольшой подарок. Знаешь, как в сказке спящая красавица… Когда феечка сгладила проклятье злой ведьмы... Пусть она и не смогла отменить проклятие мужа, ведь сил её для этого было недостаточно, но она прошептала малышке на ухо: «Ты погибнешь, как и каждый твой потомок. Ты уйдёшь из жизни молодой. И пусть жизнь твоя будет пропитана горечью одиночества и безуспешными поисками родной души, но как только пробьёт твой час, ты встретишь того, кого искала всю свою жизнь. И будет у вас ровно 24 часа, чтобы обрести и потерять друг друга».       Джин замолкает и хмурит брови, что-то обдумывает и поворачивается к Джуну, улыбается чуть грустно, но от чего-то несказанно нежно.       - Я потомок богини вроде как, - усмехается он. – И наши 24 часа, как то уж слишком быстро заканчиваются.       Выговаривает дрожащим шепотом Джин и подходит вплотную к младшему. – А потому, Ким Намджун, поцелуй меня, пока я ещё здесь…       У Нама вмиг дыхание перехватывает и не понять никак, отчего в большей степени, то ли от близости джиновского тела, то ли от голоса его вкрадчивого, то ли от глаз этих невероятных, в которых отражение луны переливами плещется. Он в глаза эти полумесяцы вглядывается, ловит там скопление чувств разнообразных и они волнами дикими о скалы нерешительности разбиваются, все преграды на своём пути снести стараются, а вместе с ними, кажется, с ног сбивают самого Намджуна. Младший в нерешительности под водой талию джиновскую обхватывает, кожу оглаживает, ловит каждое движение чужого тела, и как парня потряхивает, то ли от прохлады ночной, то ли от волнения и смущения дикого.       - Замёрз? – шепчет Намджун и притягивает Джина ещё ближе, хотя, казалось, бы ближе то уже и некуда.       - Нет, - так же тихо отвечает Сок и губы облизывает, из под чёлки взгляды нерешительные на Джуна бросает.       Намджун всё медлит, но больше от осознания того, что Джин в его руках сейчас находится, чем по какой либо другой причине. Он всё насмотреться пытается, запомнить каждую черточку, каждую полутень, что на чужое лицо в свете лунном ложится.       - Ты такой красивый, - шепчет он, боясь нарушить ту поволоку волшебства и таинственности, что на них вуалью невесомой опустилась, а затем подбородок острый пальцами цепляет и губы чужие своими накрывает.       У Намджуна в груди сверхновые взрываются, волнами обжигающего света по галактикам разносятся, сносят к чертям собачьим всё то, что важным доселе казалось. Теперь важно лишь то, что губы Джина на вкус сладкие словно мёд, что мягкие и нежные они, как сами небеса и что, кажется, Джун умереть и воскреснуть успел за этот миг короткий раз сто точно. Джин в руках родных плавится, как плитка качественного шоколада растекается, за плечи чужие цепляется, пальцами в кожу впивается. Джину от мягких касаний его губ мысли туманом заволакивает, а стоит подумать, что Намджун весь – здесь и сейчас его только, и это расскалённой лавой мозг плавит.       - Намджун, - тихо скулит Джин в поцелуй и жмётся всё, куда руки деть не знает.       Младший на это чуть улыбается, языком по зацелованным губам проводит, тихие вздохи ловит и поцелуй углубляет, языком меж полных губ толкается. Его ведёт от шумных вздохов и от сладости рта чужого, как от самой качественной дури и голова кружится слишком уж сильно, а потому он отчаянно Джина к себе прижимает, то ли не упасть чтобы, то ли чтоб не рассыпаться к чёрту.       - Пошли на берег? – шепчет Джун, когда отрывается от губ, чтобы глотнуть воздуха.       - Пошли, - выдыхает Сок и отводит смущённый взгляд.       Джин сидит между разведёнными ногами Джуна, оголённой спиной к теплу чужой кожи жмётся, чуть ли не мурлычет от того, как Джун его к себе прижимает, и в плед кутает. Впереди, чуть поодаль трещит костёр и лижет языками рыжими вытянутые вперед ноги, согреть пытается. Джин в руках вторую бутылку вина держит, порой к губам подносит, делает небольшие глотки и Джуну предлагает, но тот отказывается и носом в копну тёмных волос утыкается.       - Сколько у нас осталось, Джун-и? – спрашивает старший тихо и взгляд хмельной через плечо бросает.       - Девять часов, - выдыхает Нам и прижимает Джина к себе, кончиком носа по шее чужой узоры выводит, а после на ухо шепчет. - Хочешь поедем домой?       - Домой? – Джин, как Намджуну кажется, улыбается, на языке слово смакует, распробовать старается. – К нам домой?       - К нам, Джин-а. К нам.       - Хочу, но ехать не обязательно.       - Почему?       - Потому что, мой дом здесь, - тихо шепчет Джин, а у Намджуна от этих слов тепло в груди разливается, затопить всё собой грозится. - И есть кое-что, чего я хочу больше…       Джин выпаливает последние слова на одном дыхании и весь сжимается будто, тушуется.       - И чего же ты хочешь? – спрашивает Намджун вкрадчиво, смену настроения старшего уловив, по волосам его гладит, успокоить пытается.       Джин молчит, бутылку вина нервно в руках вертит, этикетку с неё содрать пытается. Он напряжён весь и натянут, как струна гитарная и Ким младший на минуту сомневается в том, что ответа от него дождётся. Но сомнения рассеиваются под напряженным шумным вздохом, после которого Джин запинающимся о собственную неуверенность шепотом лишь одно слово произносит.       - Т-тебя…       И Намджуну в этот самый миг кажется, что его из самолёта выбросили. В свободное падение. Только вот парашют дать забыли. Он шумно сглатывает ставшую в миг вязкую слюну и носом в сгиб джиновой шеи утыкается.       - Джин-а, - шепчет он, - Ты хоть понимаешь, чего просишь?       - Я не маленький, Джун, - напряженно бросает Сок, а затем добавляет более мягко и тихо. – Конечно же, я понимаю.       - Но, Джин…       - Или ты не хочешь меня? – не поворачиваясь бормочет Джин и в руках чужих будто опадает весь, увядает. – Прости, я не подумал…       - Это не так, - перебивает его Джун. - Я просто не хочу, чтобы ты пожалел об этом.       - У меня нет времени на сожаление, Намджун. У нас его нет, - загнанно бормочет старший. – Всё это не правильно… Всё то, что мы в одни сутки должны уложить… Я бы хотел на года растянуть. Узнавать тебя. Целовать тебя. Любить тебя, Джун-и… Джин чужие руки со своих плеч сбрасывает, бутылку в песок вкручивает и разворачивается, в лицо джуновское вглядывается, хмурится, не разрыдаться старается.       - Я бы с тобой каждую минуту жизни своей желал провести. Я бы тебя, Ким Намджун, в любви своей искупал, как купал в ней все эти годы твой выдуманный образ. Ты для меня целый мир был, есть и будешь. Я с твоим именем на губах засыпал и просыпался долгие годы, - лихорадочно шепчет Джин и придвигается всё ближе. – От моей жизни осталось девять часов, Джун. И пусть я в твоих глазах упаду, пусть с грязью себя смешаю, но я эти часы для тебя прожить хочу. Душу свою раскуроченную, вместе с телом на алтарь положить. Вручить тебе. Чтобы твоё только и до самой смерти. И пусть я тебя всего пятнадцать часов знаю, но...       Джин в глаза чужие смотрит, но словно в душу заглядывает, всё что есть у него через взгляд этот отдать пытается.       - Но эти часы для меня, как целая жизнь, которую я с тобой провёл. Любил тебя. Желал тебя. И принадлежал лишь тебе.       Джин замолкает, всё сидит на коленях между раздвинутых ног, пальцы в кулаки до белых костяшек сжимает и взгляда от глаз чужих не отводит. Намджун виснет, переваривает услышанное, для ответа слова подбирает, слишком долго, если сказать откровенно, но Джин ждёт. Чего, не ясно, но ждёт преданным щенком у ног хозяина.       - Джин-а, - хрипит Джун и голоса своего севшего сам пугается, пытается прокашляться и продолжает. - Джин-а, ты только услышь, что я тебе сказать пытаюсь.       Он начинает, но кажется, что неправильно, потому что Сок как-то подозрительно напрягается еще сильнее.       - Я узнал, что тебя однажды не станет в тринадцать лет. Конечно, первые несколько лет я не придавал этому значения… Не находил странным и то, что твоего имени на моём запястье не появлялось. Только позже, лет в 17, до меня вдруг дошла одна простая истина - тот, кто подарен мне судьбой умрёт и я ничего не смогу с этим поделать. Я жил с этой мыслью так долго, Джин-а, что она, кажется, стала частью меня, - Джун, берет в руки чужие ладони, оглаживает их нежно подушечками больших пальцев. – Я искал тебя. Не знал и даже предположить не мог, как можно найти кого-то, чьего имени не знаешь, но искал. Отчаянно и самозабвенно. Я вглядывался в лица прохожих, штудировал интернет, но нигде не мог найти тебя.       Джун вздыхает тихо, когда видит, как по чужим щекам текут слёзы, протягивает к лицу Джина руку и стирает солёные дорожки слез.       - Лишь в институте, - продолжает он. - Я понял наконец, что не найду тебя… Что кто-то там, наверху, решил посмеяться над нами и сыграл уж слишком жесткую шутку. Но я не забывал тебя ни на миг, Джин. Ты был рядом со мной даже во снах. Являлся мне расплывчатым, смазанным силуэтом и обещал, что всё будет хорошо. Для меня Джин-а, встреча с тобой… Эти 24 часа, самый огромный подарок небес. И я их с тобой прожил точно так же, словно жизнь твою. Словно годы, а не часы. И я бы твою жизнь у неба на свою выменял. Я бы с тобой хоть в самое пекло Ада нырнул. И я нырну, Джин. Если ты попросишь, нырну не задумываясь. Мне годы не нужны, чтобы любовь свою тебе подарить. Я своё сердце тебе вручил уже давным-давно. И ничто этого не изменит.       Намджун всё слёзы чужие утирает, к себе ближе трясущееся тело притягивает. У него от слёз этих целые миры в душе рушатся, галактики взрываются, сжигают весь род человеческий дотла.       - Тише, - шепчет он сбивчиво, лицо раскрасневшееся лёгкими поцелуями покрывает и, подхватив ослабшее тело, валит Джина на спину. – Ты сокровище, Джин… Моё и только моё. Единственное и до самого конца.       Нам нависает над душой своей родственной и губы его мягкие, от слёз солёные, поцелуем накрывает. Целует глубоко и мокро, но до дрожи в коленях нежно и бережно. Намджун не торопится, в поцелуй все чувства вкладывает, всю ту боль что за годы долгие скопилась и всё то счастье, что старший успел подарить ему за какие-то пятнадцать часов. Он зацеловывает розовые губы, мажет языком по линии челюсти и плавно опускается к шее. Джин от касаний плавится, скулит тихо и всхлипывает, всё ближе прижаться к Джуну пытается.       - Джун-и... ах, - выстанывает Сок, когда младший обводит языком затвердевшие бусинки сосков и чуть цепляет их ногтями. Джун спускается ниже, покрывает оливковую кожу короткими поцелуями, облизывает каждый переливающийся под ней мускул, на сырые дорожки дует, от чего Джина трясёт будто в лихорадке, он стонами несмелыми захлебывается, скулит, как зверь подбитый. Намджун пальцами длинными края серых, не до конца высохших боксеров цепляет, стягивает их с бёдер чужих, словно завороженный смотрит, как тело под ним мурашками покрывается.       - Ты прекрасен, Джин-а, - бормочет глухо, ноги чужие оглаживает и низ живота зацеловывает.       Джин от чужих касаний дышать забывает, от голоса хриплого, что шелесту пшеницы в полях подобна, у него лёгкие выгорают словно и воздуха вокруг не хватает катастрофически. Джина от каждого слова, взгляда, вздоха джуновского ведёт и он горит будто бы, только внутри или снаружи разобрать никак не может. Он мечется по покрывалу, до белых костяшек сжимает ткань в кулаках, ногами в песок зарывается и пропадает весь, когда губы намовские дорожки поцелуев на внутренней стороне бёдер оставляют.       - Перевернись, - хрипит Намджун, и Джин переворачивается, без подсказок на колени становится, стыдливо лицо в сгибе локтя прячет.       Джин шумно дышит, у него ноги разъезжаются и он дрожит мелко не то от волнения и смущения, не то от нетерпения. Намджун слегка давит на поясницу, вынуждая Джина прогнуться сильнее и выпятить зад. Он стонет в голос, когда младший поглаживает бёдра и оставляет поцелуй на пояснице.       - Расслабься, малыш, - выдыхает Джун и раздвигает аппетитные половинки и не спеша скользит кончиком языка по колечку мышц.       - Что ты делаешь.., - скулит Джин, пытается отстраниться, но Джун его перехватывает, на месте удерживает, а после медленно языком внутрь проталкивается, отчего старшего ломает до хруста позвонков, - Джу-ун…       Нам колечко мышц вылизывает, расслабляет, растягивает и обильно слюной смачивает, а Джина от этого выгибает ещё сильнее, он стонет несдержанно своим севшим и хриплым от возбуждения голосом. Он на каждое касание языка всхлипывает, бёдрами подмахивает, в ощущениях, словно в океане открытом, теряется и тонет. Намджуна от содрогающегося под ним Джина кроет, он еле сдерживается, чтобы не сорваться. Он пальцами слюну свою собирает, которая по ложбинке вниз стекает и медленно палец в приоткрытую дырочку проталкивает, не прекращает при этом языком ласкать. Джин напрягается весь, скулит в руку от смешанных чувств и привыкнуть старается, к члену своему тянется, но Намджун его опережает, свободной рукой накрывает чужое возбуждение. Нам медленно, с терпением невероятным Джина растягивает, добавляет второй палец, стеночки нежные оглаживает, член ласкает.       - Ну же, Джин-а, расслабься, - хрипит, поцелуи на влажной от пота коже оставляет, палец третий проталкивает до самых костяшек.       А Джин под ним кусками рассыпается, он скулит и выгибается пальцам навстречу, трясётся будто от холода, но на деле горит, на костре инквизиции жарится. У Джина дисонанс полный от чувств противоречивых, от возбуждения дикого, которое Намджун поддерживать умудряется, от наслаждения, которое ему руки и губы любимые и родные дарят и от боли глухой, которую ему пальцы всё того же Намджуна преподносят.       - Намджун, - выстанывает Джин, когда тот подушечками пальцев задевает что-то, от чего волной наслаждения накрывает так, что он задыхается. – Ещё раз. Сделай так ещё раз…       И Джун толкается вновь в горячую узость чужого тела пальцами, задевает комок нервов, раздражает его, Джина плавиться заставляет, а потом словно пластилин размякший заново лепит.       - Пожалуйста, - хнычет Сок. - Пожалуйста…       Намджун от парня отстраняется, бельё с себя стягивает и, мягко обхватив чужое тело, обратно на спину его переворачивает. - Хочу видеть тебя, - шепчет, поцелуй ворует, между ног раздвинутых устраивается. – Останови, если будет очень больно.       Джин кивает коротко, а Намджун свой член слюной смазывает, про себя шипит тихо, что баран непредусмотрительный и головку к колечку мышц приставляет. Джин его за плечи обнимает, бормочет что-то неразборчивое и стонет протяжно, когда Намджун входит плавно на половину. Нам лицо старшего поцелуями покрывает, извинения шепчет и толкается бёдрами ещё раз, уже до конца.       - Тише-тише,- шепчет он, собирает губами слёзы в уголках чужих глаз и даёт Джину немного времени чтобы привыкнуть, хотя самого ведёт конкретно от узости чужого тела.       - Давай, - на грани слышимости шепчет Джин и лицо на чужом плече прячет.       Намджун на пробу делает несколько толчков, в стонах тихих тонет и боится, что всплыть обратно у него вряд ли получится. Он двигается тягуче медленно, словно патокой по телу чужому нежностью разливается, кожу руками оглаживает, губы мягкие целует и остановится никак не может. Для Сокджина мир существовать перестает, он и предполагать раньше не мог, что так бывает: горячо, нежно, страстно, а главное по-настоящему. Он даже думать и мечтать не смел, что однажды в руках чужих шоколадом молочным таять будет, что будет от поцелуев свечой плавиться и от хриплого голоса рассыпаться на миллионы кусочков. Тихий треск костра и шелест прибрежных волн перебивают шепот сбивчивый и несдержанные стоны. Намджун эти стоны губами ловит, новые выбивает, когда толкается в тело горячее под нужным углом. Он от Джина сам не свой будто, от всех прикосновений этих, от того, как старший змеёй под ним извивается, сбивчивое «ещё» бормочет. Намджун сгорает, выгорает, пеплом осесть грозится. Его Джин собой поджёг, отдачей своей и искренностью. Для Джуна все эти царапины на спине, что старший ему оставляет и метки от пальцев на плечах, словно дрова в пламя подкинутые. Разжигают лишь сильнее и искрами в небо черное взмывают, новыми звёздами загораются.       - Я люблю тебя, - хрипит Джин на ухо возбуждённо и отчаянно.       И Намджун выть белугой готов от этого признания. Ведь что есть любовь для двух обречённых? Всё и ничего. Ведь там, где другие живут и радуются, они умирают медленно и не важно даже то, что умирает лишь один только, потому что сердце его по ветру пеплом развеется, так же, как пеплом рассеется и образ Джина. А потому и не нужно никаких оправданий, чтобы тихое «я тебя тоже» в ответ прошептать. Сок льнет губами к шее, в стонах захлёбывается, в слезах то ли своих, то ли Джуна утопает, царапается, как котёнок дикий и умоляет о чём-то, краской смущения заливается. Намджун ладонью вниз между горячих тел ныряет, обхватывает чужое возбуждение и в такт толчкам своим ласкать его начинает. Джин под ним мечется, для него чувств и ощущений переизбытком, кажется. Он в ладонь чужую толкается, плечи ногтями полосует и на очередном несдержанном джуновском движении со стоном протяжным кончает.       - Джун-и, - хрипит он, пока Нам себя до разрядки рукой доводит и на чужой живот с гортанным рыком изливается. - Джун-и…       Младший валится рядом, обтирает живот Джина полотенцем и утягивает его в свои горячие объятия. Он вслушивается в дыхание чужое, подмечает, как оно спокойнее становится, оглаживает подушечками пальцев позвонки на чужой спине и мягко целует Джина в макушку.       - Поспи, - шепчет он и без того задремавшему парню. – Завтра будет новый день…       Джун осторожно накрывает себя и Джина пледом, обнимает его плечи одной рукой, а другую закидывает за голову и устремляет взгляд в тёмное небо.       - Мы смотрим на звёзды, а смотрят ли звёзды на нас? – шепчет задумчиво он и наблюдает, как с небосклона падает звезда, оставляя за собой прошитый серебром хвост. Джун медлит с секунду и, закрыв глаза, загадывает желание.       - Прошу, - вздыхает глубоко, улыбается горько. - Пусть хотя бы так…       Нам открывает глаза и переводит полный печали и нежности взгляд на сопящего рядом молодого человека. Во сне он особенно прекрасен - расслабленное лицо в свете костра и луны, будто детское вовсе. Нет пролегающей меж бровей хмурой морщинки, на губах играет лёгкая улыбка и Джуну остаётся лишь надеяться, что парню снится что-то хорошее.       - Если я отпущу твою руку, ты улетишь прочь? – вдруг тихо бормочет Нам пришедшие в голову строки. - И разлетишься на кусочки? Мне страшно, так страшно...**       - Какая же красота! – Джин вдыхает утренний свежий воздух полной грудью и оглядывается на идущего сзади Намджуна. - Джун-и, ты посмотри!       Он указывает на восходящее на горизонте солнце, но Джун туда даже и не смотрит. Не смотрит на резвящихся над водой чаек, на небо, укутанное в рыжую утреннюю дымку. Его взгляд устремлён на одинокую фигуру, на парня, который словно малое дитя, шлёпает голыми пятками по прохладной морской воде. Джин кутается в бесформенную толстовку младшего и подтягивает сползающие по голеням брюки. Он смеётся оглушающе звонко и сверкает ярче поднимающегося над водой солнца. У Джуна от такого тёплого и домашнего старшего всё сжимается нежным трепетом, где-то за клеткой ребер.       - Ракушка! – смеётся парень и запихивает, кажется, семнадцатую по счету маленькую ракушку в карман чужой толстовки. – На удачу.       - Может пойдем обратно? – младший подходит сзади и утыкается носом в изгиб шеи.       - Уже почти три часа по воде холодной прыгаешь. Нос покраснел, вон. Пойдем, Джин-а?       - Боишься, что заболею? – смеётся Сок и повернувшись, прижимается к чужим губам мягким, но холодным поцелуем.       - Да, - шепчет Джун. - Боюсь, малыш… Ты даже и не представляешь как.       - Пошли, - спустя пол минуты молчания тихо бормочет Джин и улыбается грустно, прежде чем потянуть младшего обратно к машине.       Небо плывёт пушистыми облаками, уносит за собой чьи-то радости и печали. Небо безмятежно и ему, возможно, совсем не важно, что где-то у кромки синего моря сидят в обнимку двое, доживают одну на двоих жизнь, прощаются безмолвно и отсчитывают спешащие вперед минуты.       - Намджун? – Джин, устроившись удобно меж чужих длинных ног, кутается в тепло чужих объятий, жмется спиной к сильной груди.       - Да? – Намджун прижимает к себе тёплое тело, кончиком носа по шее скользит, исцеловывает оголённое плечо.       - Не оставайся один, хорошо? – надломленно шепчет старший и смаргивает выступающие слёзы, упорно вдаль вглядывается.       - Я и так не один, - бормочет ему на ухо Джун, щекочет чувствительную кожу горячим дыханием. – У меня есть ты, разве нет?       Старший всхлипывает тихо, бросает беглый расплывчатый взгляд на циферблат наручных часов Джуна и жмурится до белых пятен перед глазами.       - Нет, Джун-и, - хрипит он. - Нет. Ровно через 31 минуту меня у тебя не станет.       В воздухе повисает звенящая тишина, сквозь которую даже крики назойливых чаек пробиться не могут. Намджуну горько очень, обжигающе больно и ещё малость самую обидно. Он в мыслях собственных плутает, как в тайге непроходимой. Он в оглушающих чувствах тонет, словно камнем на дно идёт. Что будет? Что делать? Как жить? Как выжить? Как хотя бы существовать дальше? Намджун ни на один этот вопрос ответа найти не может. Но одно он знает точно.       - Нет, Джин-а, - вздыхает он глубоко, обреченно, но полный уверенностью. – Ты будешь рядом. Всегда. И никого другого рядом мне не надо.       - Ты дурак, - старший стирает со своих щек слёзы, лицо прячет, всхлипывает безутешно, но Джун слышит слабую улыбку в его голосе. – Такой дурак, Ким Намджун.       Небо плывёт пушистыми облаками, приносит облегчение и притупляет боль. Небо безмятежно, но вовсе не безжалостно. Небо слышит искренние мольбы и признания, небо видит настоящие чувства, небо дарит маленькие чудеса тем, кто умеет ждать и умеет быть верным. Минуты летят стремительно быстро, ничто не в силах замедлить их ход. Намджун целует чужие солёные от слёз губы. Шепчет тихо признания. Он словно драгоценную куклу фарфоровую, в объятиях нежных и бережных старшего держит. Храбрится всё, чужие страхи с поцелуями забрать пытается, но внутри у него война атомная. Всё живое там дохнет от радиации. А всё что не сдохло – мутировало и тварями кровожадными стало.       - Джин-а, - хрипит он, в глаза слезящиеся вглядывается, лицо чужое в ладонях своих держит, - Я найду тебя, хоть через миллион жизней, но найду. Веришь мне?       - Верю, - старший улыбается доверчиво и неслыханно нежно, в глазах его вместе со слезами лёгкость и смирение блестят, облегчение и искры веры во что-то светлое. Джин оглядывает пустынный пляж, голубые воды, что шуршат о берег, поднимает взгляд к синему небу и улыбается лучезарно. Прикрыв глаза, выдыхает свободно.       - Спасибо тебе, Намджун, - бормочет он. – Я так боялся уйти несчастным и одиноким...       Он открывает глаза и вглядывается в чужое лицо.       - Но я ухожу счастливым и свободным. Спасибо…       Джин медленно приближается к лицу Намджуна, гладит пальцами по щекам, опаляет горячим дыханием.       - Я тебя не забуду, - шепчет в самые губы. – Даже в следующих жизнях тебя выбирать буду. Даже, если и не ты судьбой моей будешь…       Сокджин накрывает губы Намджуна поцелуем. Всю душу свою, без остатка, в этот приторный, словно мёд, танец губ вкладывает. Тянет его, как пастилу. Сиропом по венам чужим разливается. На кончике языка леденцом растворяется. Все звуки смолкают вокруг, словно в два горячих дыхания вслушиваются, уединению зыбкому помешать боятся. Всё вокруг, будто на стороне двух влюблённых, которым бы пеной морской раствориться, чтоб покой найти в глубинах синих. Вдвоём. Навечно.       - Я люблю тебя, - скулит Джин в губы чужие, но голос его пропадает за надоедливой трелью, что льётся из наручных часов.       10:03. И будильник, заранее выставленный, послушно вырывает из песчаных замков. Рушит города. Взрывает целые планеты.       - Люблю, - оседает тихий шелест чужого голоса где-то в подкорках сознания, а Джин растворяется вдруг, будто и не было его вовсе. Балахон мешковатый, цвета океанской волны, бесформенной кучей опадает меж джуновых ног. И, кажется, даже будто мираж всё, что 24 часа эти приснились, привиделись, будто сознание воспаленное картинки несуществующие подкидывало. И всё бы ничего… И на бред списать можно всё, без раздумий. Да только из бесформенной кучи выползает на свет бабочка небесно-синяя. Крыльями своими взмахивает, ветер на вкус пробует. Порхает вокруг Намджуна пока на запястье его левой руки не опускается. Джун сидит, словно заворожённый, на тропическое создание смотрит, спугнуть боится. Разглядывает узор чернильный на тонких крыльях, наблюдает, как малышка по руке его топчется.       «Ты сделал свой выбор», - вдруг в голове его фильтрами киноплёнок старых раздаётся, а бабочка вспархивает, да в синеве небесной растворяется. Намджун долго в гладь небесную вглядывается, ответы в ней ищет и помощь. Но только небо лишь раз подарок сделать может, и он теперь на запястье Намджуна тонкими линиями витиеватыми красуется. Джун вздыхает тяжело, балахон ещё чужое тепло хранящий в руки берёт и, взгляд опустив, в неверии замирает. На ранее чистой коже курсивом имя выведено, с которым Намджун теперь просыпаться и засыпать будет. Которое ему маяком светить будет.       - Ким Сокджин, - читает Нам и нежно запястья губами касается. – Думаю, моя любовь навечно и всё это для тебя, малыш.***