Hungry eyes

      В лицо ударил яркий свет от фонарного столба, что немного ослабило испуг Хосока. Всё-таки он действительно был не из впечатлительных — не настолько, чтобы сразу воспылать ужасом при любом для него неудобном случае. Чангюн пугал его своим поведением, но, в конце концов, что он такого мог иметь против Шина?       Сбоку от Хосока выдохнули глубоко, он увидел пар, растворяющийся в воздухе. На улице было довольно прохладно, и Хосок, только-только это заметив, поежился. Они молчали.       — Так о чем ты хотел поговорить?       Было не определить, куда Чангюн смотрел и всматривался ли хоть куда-нибудь, либо обратился весь в себя и свои мысли. Он стоял возле Хосока, убрав руки в карманы своего пальто, пока за их спинами изредка проезжали автомобили, нарушая молчание. Из оставленного позади ресторана доносились негромкие трели музыки шестидесятых, спокойных нераздражающих песен, под которые их старшие товарищи наверняка увлеклись воспоминаниями, докучая всем остальным.       — Я думаю, мы ушли как раз вовремя, — бросил Чангюн, чем вызвал непонимание, но затем дополнил свой ответ. — Говорить необязательно, но если тебе хочется, я не возражаю. Мне показалось, там тебе было скучно.       Безумно скучно, подумал Хосок, соглашаясь. Чангюн там, за пределами стесняющей обстановки других людей, выглядел куда более расслабленным и не таким пугающим своей непоколебимостью. Если он и впрямь заметил угрюмость и скуку Хосока, испытывая то же самое, то это всё в корне меняло. Хосок был не в настроении много болтать, но разбавить тишину чужим дыханием и сходными мыслями был не против. Особенно если это как-то бы разрешило бытующее напряжение между ними.       — Чувствуешь себя некомфортно в подобных компаниях? — поинтересовался старший, переменаясь с ноги на ногу. — По тебе и не скажешь.       — Как и по тебе. Главное — угодить ожиданиям других, верно?       — Ну, это обычная практика. Иерархичность, этикет, вежливость никто не отменял. Это общество.       Хосок вдруг почувствовал себя изнуренным, не разговором с Чангюном, нет, тем самым обществом, в котором, по правде, ему приходилось и лгать, и подчиняться, и лицемерить. С младшим, однако, он ещё не выстроил границы допустимого, не установил нужные для собственного спокойствия параметры общения, а ведь следовало сделать это в самом начале. Вот только было бы совсем… Подходящее слово вертелось у Хосока на языке.       — Это утомительно, — закончил за него Чангюн.       Хосок повел плечами и вскинул бровь в удивлении.       — Именно поэтому ты такой? Серьезный и обходительный… Знаешь, в твоём возрасте это…       — Странно?       Едва заметная смена интонации и лёгкая усмешка. Чангюн не был шокирован впечатлением Хосока. Наверняка уже приходилось слышать подобное, его это, скорее, забавляло, иначе как объяснить ту пышащую уверенность, которой он заставлял испытывать смешанные чувства.       — Ты не многим старше меня, — Им вздохнул, — но вот, что действительно странно. Мы оба говорим об этом. И у нас немало общего. А знаешь, что интереснее всего?       Хосок нахмурился, впрочем, никак не отвечая. Весь хмель выветрился, осталось лишь стойкое чувство уязвимости, что однозначно не добавляло очков в пользу ситуации. Чангюн подошёл ближе, никак не меняясь в лице, будто то, что собирался сказать, входило в первоначальный план, а не являлось спонтанным выводом.       — Интересно не то, о чем мы оба говорим. А то, что молчим об одном и том же.       Хосок пытался уловить смысл сказанного как можно более четко, чтобы не мучить себя потом ложными сомнениями. Он бы возразил, слова уже собирались сорваться с языка, как вдруг телефон Чангюна издал характерный звук оповещения. Младший отвлекся и, видимо, прочитав сообщение, поспешил к своей машине.       — Тебя подвезти? — бросил он напоследок, словно всего этого разговора не было, но получив отрицательный ответ, скрылся.

___

      Хосок устал теряться в догадках, путаться в наблюдениях и ошибаться в выводах. Чем больше он пытался разобраться со всем — с отношениями, со своей жизнью, да с самим собой, наконец, — тем меньше понимал. Возможно, ответ был на поверхности, а он просто его не замечал. Возможно так же, что никакого особого смысла в текущих событиях не было, а Хосок углублялся без надобности, по инерции или, может быть, со скуки. Да, именно из-за нее.       Человек, как правило, чтобы разнообразить свою устоявшуюся жизнь, пробует что-то новое или возвращается к чему-то давно позабытому. Будь то занятие или общение с кем-то, оно хотя бы визуально разбавляет пресную организацию существования и является так называемой затравкой для того, чтобы перемешать и сконцентрировать свое мироощущение, может, и не по-новому, но по-другому. В большинстве случаев это работает, и тоска не давит с прежней силой. Главное лишь найти, за что зацепиться. Поиски Хосока имели перманентный характер. Он не гнался за новизной и приключениями, не был пристрастен к частым изменениям — так был воспитан. В целом его жизнь была устоявшейся, даже статичной, в чем, разумеется, были и плюсы. Но и такому человеку, как Хосок, необходимы перемены, пусть мелкие и смешные. Самая большая потребность что-то изменить пришлась на двадцать девятый год его жизни неожиданно даже для него самого.       Ежедневная работа, периодические командировки или вылазки с друзьями-приятелями, занятия в спортзале и очень редкие встречи с семьёй. Все это было, есть и, казалось, будет ещё какой-то достаточно долгий отрезок жизни. Во всяком случае, если бы ничего не поменялось. Чтобы двинуться вперёд, помимо перемен нужно брать в расчет и риск потерять то, что уже есть, а это непросто. И вот вопрос: как же решиться?       Хосок размышлял долго, упорно и настойчиво, так, что наверняка стало очевидно окружающим то, как он прочно периодически уходил в свои мысли. Хоть это и заметно, но ещё не то, к чему он шел, он только готовился, и, не любящий рисковать, он обдумывал все варианты и последствия. Потому что-то, что его беспокоило, было куда более значительным, чем казалось ему в самом начале. Это не смена одеколона, новая стрижка или какой-нибудь отличный от старого маршрут до работы, например, это то, о чем и подумать порой страшно. Это не предметный мир, а чувственный.       Сформулировать свое желание оказалось ещё сложнее, чем что-либо предпринять. Чего же Хосок хотел на данном этапе своей жизни, чего ему на самом деле так не хватало? Глядя в зеркало, он смеялся. Чего же? Любви?       Вот так сразу не ответишь, хотя бы потому, что подобное признание смущает больше чего бы то ни было. Легче признаться в нехватке секса или общественного признания. Человек, истинно нуждающийся в любви, ни за что не признается в том, как нельзя лучше осознавая, насколько это явление зыбкое, неясное и глубокое, как бьёт по самым больным точкам, и оправиться бывает крайне сложно. Естественно, что Хосок, не считая себя таким уж слабым и несостоявшимся, не так и охотно признался бы себе в недостатке тепла и чувств. Нет, это для него слишком — это слишком не для него. Пусть и глаза в отражении говорили об обратном.       Тренировки в спортзале, безусловно, бодрили и отвлекали, как и ожидалось, но ненадолго. Хосок хорошо был знаком с механизмами сублимации, и вместе с тем испытывал слишком странные и бурлящие в нем сомнения, цепляющиеся мелкими иголками после тщетных попыток их от себя отвести. Огромное желание сделать первый шаг преследовало его постоянно. Сначала он собирался покончить со своим увлечением, переросшим во вредную привычку, окончательно и бесповоротно, но затея провалилась уже на пятый день воздержания. Он просто не мог ничем заниматься, пока не увидит блондина хотя бы на экране своего ноутбука. И в тот момент, когда Хосок осознал, что его желание не просто каприз, а необходимость, поместил маленькую разъедающую идею в ноющую противоречиями голову — он хотел увидеть Черри в реальной жизни.       Шин не спрашивал себя, зачем ему это нужно, как и что ему это в итоге даст. Вопрос был только в том, как осуществить свою идею и подвести к тому, что в действительности было не так уж и просто. А ещё ему было неловко, и он не знал, почему.       То, чем они оба занимались, выходило за рамки норм, потому чисто по-человечески скучая, Хосок не понимал, уместно ли пытаться выразить свою привязанность: какими словами, способами, да и нашли бы они отклик или остались безответными. Правда в том, что он не хотел ограничиваться, но был вынужден подвергать всего себя контролю, и, ко всему прочему, не знал о человеке, занимающем все его мысли, абсолютно ничего. В каком-то смысле Хосок видел в том плюсы, ведь знай он наверняка, как проходит жизнь Черри, как с мальчишкой могут общаться другие люди, могут докучать ему, смущать, издеваться, он бы сошел с ума гораздо быстрее. Пускай он в том же положении, что сотни других клиентов, и не имеет возможности претендовать на что-то ещё, — он только смотрит — зато блондин в безопасности. В том числе и от его собственных намерений, в которых сам он разбирался из рук вон плохо.       Ему нужно было увидеть парня снова. Опять надломить внутри себя что-то хрупкое от одного только созерцания. А ещё дать понять, что он ему нужен. Больше чем кто-либо.       Спустя ровно пять дней после предыдущего сеанса Хосок осмелился на новый. Ещё никогда он не был таким постоянным в своих предпочтениях, ему было не так важно видеть перед собой одного и того же человека. Человека, который разрушал бы все принципы и заставлял пойти на большее, что и делал Черри. Хосок платил сверх запрашиваемого, и не потому, что считал плату достойным поощрением за полученное удовольствие, а по той причине, что другого и не мог. Он знал, что его личность была строго засекречена, а видеозвонки конфиденциальны, но также ему было известно, что любой неосторожный шаг, угроза, предложение могло быть раскрыто, и с целью защиты работников ресурса его могли заблокировать без возможности восстановления. Если бы он предложил Черри встретиться посреди диалога, вполне вероятно парень бы испугался и сообщил администратору. Поэтому все, что мог Хосок, это попытаться объясниться в своей симпатии.       Хосок был в приятном расположении духа. Может, оттого, что признал поражение в чувствах и решился перейти к действиям, а может, надеялся на положительный исход задуманного. Лёгкая усталость после физических упражнений, которыми он увлекался несколько лет, приводила в относительное равновесие, немного успокаивая. Теплый душ, напротив, освежал, и в целом мужчина чувствовал в себе уверенность ровно до того момента, пока не оказался на прежнем месте. Уютная для гостей и надоевшая самому Хосоку гостиная, будто напоминала ему о том, чем он занимался, проводя в ней время. Как бы ни было велико его желание поддаться искушению, на сей раз он не должен был так всё закончить и остаться в итоге ни с чем. Кто знает, смог бы он оправиться после провала, найти себя в другом?       Надежды и ожидания стоили больших моральных и денежных издержек.       На счёт администрации сайта была перечислена огромная сумма, в десятки раз превышающая оплату одного сеанса. Не то чтобы Хосок рассчитывал купить Черри, как какую-нибудь игрушку, но если значительный взнос помог бы перешагнуть на новый уровень, то почему бы и нет. Эффект проявился вполне ожидаемый — администратор, заявив сначала, что парнишка в этот момент недоступен, тут же кинулся решать проблему. Не прошло и пяти минут, как запрос одобрили, а Хосок снова смог увидеть его.       Пальцы отрывисто застучали по клавиатуре.       «Я скучал»       Черри явно не был готов ко звонку. Учитывавший обычно специфические предпочтения клиента, он был одет в длинную свободную футболку серого цвета. Светлые волосы взьерошены, от макияжа только лёгкий румянец и блеск на губах. В глазах паника — и понятно, почему.       Страшно подумать, что парню могли пригрозить, что, однако было наиболее вероятным, ведь упускать такого клиента, как Хосок, хотелось бы едва ли. Да, наверное, Черри и сам получал неплохое вознаграждение за свою востребованность, но теперь Хосок в его глазах явно выглядел одержимым. Почему именно он? И к чему это все приведет? Хосок и сам не знал, но испытывал сильнейшее волнение, увидев парня.       Растерянный и все такой же хрупкий с виду, распалял желание, и не просто наблюдать, а непосредственно участвовать в процессе, ласкать его нежно и в то же самое время заставлять задыхаться от грубых действий. Главное, чтобы продлить момент как можно дольше и оставить впечатления — самые яркие, пылать на коже отметинами, саднить укусами на губах, комом в горле стоять до хрипоты, до болей во всем теле гореть — настолько сильно хотелось. И чтобы хотя бы на миллиметр приблизиться к желаемому, нужно было держать себя в руках, не спугнуть от себя, по возможности приблизить. Животная страсть Хосока соперничала с тягой эмоциональной. Связь между ним и Черри была, несомненно, нарочитой, фиктивной, ограниченной, но в фантазиях старшего развивалась до настоящей зависимости. Ему почему-то нужно было овладеть им, словно от этого зависела его будущая жизнь, расположившаяся как раз на перепутье.       «Я правда очень скучал»       Ответа не последовало. Да и что мог сказать парень человеку, который был для него не больше, чем виртуальными символами, заработанной не лучшим способом платой и одним из многочисленных клиентов. Пять букв никнейма, пара сотен долларов и очередной звонок. Поздний на сей раз и так не вовремя!       — Извините, я… — начал было блондин, потянувшись рукой к краю своей объемной футболки, но Хосок прервал его мгновенным и внезапным возражением.       «Тебе необязательно это делать»       И, чуть поразмыслив, добавил:       «Я просто хотел тебя увидеть»       Беглое чтение сообщений на экране, потупленный взгляд. Неловкость разыгралась с новой силой. Очевидно Черри не был готов к сеансу, а к разговору и подавно, да такому, что ничего в ответ и ни сказать, ни сделать. А порой, как и тогда, сказать в разы труднее, чем что-то предпринять. Ведь не ему же, достаточно опытному, тушеваться до дрожи в руках, ощущать влагу на коже от избытка волнения перед кем-то. И уже не просто кем-то, а именно тем самым клиентом.       Хосок смотрел на Черри как на актера со зрительского места в старом душном зале маленького убогого театра, где мальчишка среди всех артистов был самым настоящим самородком и любимцем. Хосок смотрел и мог только надеяться на то, что когда-нибудь его на мгновение заметят в толпе, одарят частичкой истинного внимания.       «Ты нравишься мне»       Черри, прочитав, закусил губу, сник больше прежнего и, будто к чему-то прислушиваясь, обратился в сторону. Он бы не смог ответить тем же, Хосок это понимал, продолжал смотреть и пожирать глазами — большее, из всего, что мог.       Была в этом всем опредеоенная раскованность. Не свобода действий, скорее, снятие обязательств, влекущее за собой некоторую произвольность и отсюда — непривычность. Даже комната Черри выглядела иначе, ведь Хосок пусть и не сосредотачивались внимание на антураже, все-таки помнил кое-какие детали, за которыми стало интересно наблюдать. Хосок будто бы узнавал о настоящем Черри чуточку больше того бескрайнего ничего, что его мучило. Так за поникшей спиной парня располагалось незашторенное окно, плотно скрытое темными занавесками обычно, а за окном разливался густой кобальтовый вечер, такой же мерзлый и тоскливый, каким видел его Хосок из окна сорок второго этажа своей квартиры. Смиренно мерцающими брызгами искрились вывески, фонари и светильники редко попадавших в поле зрение помещений. На фоне светлых молочных стен комнаты и близкого по оттенку пледа выделялось несколько вещей, очевидно совершенно случайно попавших в кадр: что-то темное и похожее на небрежно оставленную одежду. Вся обстановка, походившая на его собственную, брала за живое и неумолимо заставляла трепетать, как какого-то подростка, отчаянно ищущего в каждом новом знакомом схожие черты и интересы. Был ли Черри таким же безнадежно одиноким, в достаточной степени неудовлетворенным действительностью, чтобы принять чувства Хосока? Не лгать, отвечая услужливо и в удовольствие — пусть и мимолетное — своему клиенту, а просто принять, точно подарок, преподнесенную симпатию. Хватило бы у него на это сил? Стойким он мог быть, но сильным, к сожалению или счастью, вовсе не казался.       После продолжительной паузы, видно, собираясь с мыслями, чтобы действовать, парень неуверенно спросил:       — Я могу что-нибудь сделать для вас? — глянул точно в камеру, но тут же стушевался на выдохе. — Вонхо…       Сердце Хосока пропустило удар, другой, едва усмирилось. Колющая досада обрушилась реальностью на кроткие надежды, потому что, конечно же, не мог. Только не то, чем они занимались до этого, а Хосок бы не стал просить, теперь ему было бы недостаточно, точно — ничтожно мало, а после было бы лишь хуже.       Суррогат, каким бы ни был качественным, настоящего никогда не заменит: искаженный голос в динамике — мягкиее объемные вибрации; плоское изображение — теплое нежное тело; редкие импульсы — живое общение. Черри наверняка было чуточку легче, он жил, не зная, кто скрывается по ту сторону экрана, что думает себе и о чем мечтает, глядя на него. И что мечтает, да, наивно, увидеть воочию и сделать своим.       Время шло, ничего не происходило. Это было странно для обоих. Хосок накрывал ладонями клавиатуру, надеясь, что сможет сообразить нечто стоящее вместо избитых плоских фраз, но ничего не приходило на ум. Он поглядывал на Черри, не знающего, чем себя занять, и понимал, что позже пожалеет и сам о своем бездействии.       — Я, я… — начал мямлить Черри, озираясь по сторонам, окончательно себя расстеряв. — Мне немного непривычно…       И только Хосок собрался ответить, сказать, что все в порядке, что ему не нужно притворяться и заставлять себя вести по-особому, как Черри подскочил на месте, посмотрев в сторону и успев только испуганно ухватиться за свой ноутбук, резко прервал вызов.       Может, Хосоку показалось, что он слышал стук, но все же их аудиенция прервалась так некстати. Он не сумел разубедить себя настойчиво врываться в чужую жизнь, не присытился, не утолил свой интерес вообще, и потому, потеряв связь, мог лишь уповать на то, что ещё не всё потеряно, и он добьется своего. Не сейчас, так значит, чуть позже. Ведь если и есть что-то, на что Хосок в силах повлиять, он повлияет непременно.

___

      Ранним субботним утром Хосок уже был на ногах и в весьма неплохом расположении духа. До самого вечера он не снимал маску друга и товарища, обрадованного встречей со своей дружной компанией, и было бы не лишним сказать, что эта маска ему очень нравилась. В глубине души Хосок всегда хотел бы быть таким: бесконечно доброжелательным, в меру шутливым, практически не отстраненным от происходящего вокруг. Это удивительно, насколько быстро он способен был поменяться в кругу друзей, изменения эти происходили сами собой, необычайно естественно, и, несомненно, ценились окружающими. Наверное, за это его и любили — что бы ни случилось, Хосок вселял уверенность, мог подбодрить, помочь в трудную минуту. С ним было просто, просто и хорошо, и вряд ли кто-то даже из друзей догадывался, что он может быть чрезвычайно вдумчивым, порой хмурым без какой-либо очевидной причины, закрытым и, в общем-то, вовсе не готовым это обсуждать. Шин Хосок в глазах друзей славный, успешный и великодушный парень. Хосоку нравилось быть таким и он успешно поддерживал образ из года в год.       Наступила пора очередного звёздного часа для Хосока, когда он и пятеро его университетских друзей устроили традиционную для их компании встречу. Все шло более чем хорошо, и поводов усомниться в правильности принятого решения отдохнуть с ребятами на горячих источниках и быть не могло. Друзья наслаждались поездкой, оставив заботы позади, даже Хосок думать забыл о тревогах, которые терзали его. Он уже готов был настроиться на нужный лад, полностью отбросив привычные оковы, формальности и тяжбы, но поток жизни неизбежно нагонял, не желая отпускать однажды окунувшегося в нее. То и дело Хосоку поступали звонки, становились все настойчивее, и мужчина не мог их игнорировать — вот-вот погрузившись в приятную атмосферу, он постоянно отвлекался, чтобы потом, когда вернётся к своей серой незамысловатой обыденности, не сделалось хуже.       В очередной раз завершив телефонный разговор, уже достаточно нервный и поспешный, Хосок положил смартфон на стол экраном вниз и облегчённо выдохнул.Такая жизнь с бесконечными оглядками назад определенно не сделает его счастливее. О том же подумал и сидевший напротив него Хену.       — Работа тебя ни на секунду не отпускает, — одаривая сочувственной полуулыбкой, подметил друг, и впервые за долгое время Хосок открыто продемонстрировал всю свою усталость, опрокинув в себя оставшийся в стаканчике соджу и глядя куда-то в воображаемую точку, мимо окружающих его людей.       А потом посмотрел на Хену.       Глядя на этого человека, когда-то давно нельзя было не улыбнуться. Крупноватый, немного несуразный среди тощих и бледных студентов, он выглядел как иностранец: немногословный, как будто бы застенчивый и самую малость наивный. С годами черты его мягкого и приятного характера заострились, приобрели новые грани. Люди поняли, что неразговорчивость — побочное явление ума и хорошей концентрации; что застенчивость довольно относительна, и при желании высокий мускулистый парень с необычно смуглой кожей способен найти общий язык с кем угодно. Видимо, это ему и помогало на протяжении всей жизни — без особых усилий для себя и ущерба для других налаживать контакты и добиваться целей. Почти как Хосок за одним лишь исключением. Хену, кажется, вовсе не испытывал внутренних волнений.       Хену почти не изменился. Возмужал ещё больше, стал более представительным, но в целом оставался отличным парнем, на плечах которого, наверное, мог уместиться целый мир.       — Отвлеклись. Ведь для этого мы и собираемся, — Хену плеснул Хосоку ещё немного соджу, приглашая тем самым выпить вместе с ним, и тот, не долго думая, осушил стакан.       Рядом весело смеялись Юно и Соквон над пресными, но довольно милыми шутками Ганхи; Кванчжи, как всегда, молча наблюдал за младшими, время от времени вспоминая какие-то давно ушедшие из жизни события, о которых будто бы не помнил уже никто из присутствующих, и то и дело следовал за самой шумной частью компании всякий раз, когда они выходили покурить или сделать очередной заказ. Эти четверо вполне могли составить цельную и не требующую дополнения команду, более того, Хосок почему-то уже давно подумывал о том, что когда-нибудь только они, Кванчжи, Ганхи, Юно и Соквон, будут неуклонно следовать традиции и собираться иногда ради таких вот посиделок. И не потому, что сам Хосок и Хену готовы в любой момент отстраниться, переставить местами приоритеты или что-то в своей жизни кардинально изменить. Просто они изначально были другими.       Об этом не говорят, но думают вполне очевидно — Хосок единственный из всей компании, да и некогда потока, кто достиг действительно немалого для своих неполных двадцати девяти. Знают все, что не обошлось без связей, удачи, но так же и упорного труда, потому никогда эту тему особенно не бередят, да и не завидуют, впрочем, ничуть. Однако еле уловимая грань, тонким лезвием рассекающая дружбу, все же ощущалась Хосоком. Он думал: дело ли в его характере, имея который, он склонен постепенно приобретать и неизбежно терять связи? И ощущал ли подобное Хену, на которого Хосок без преувеличения смотрел как на спасителя.       Если из жизни пятерых мужчин друг другу было известно достаточно многое, то о делах Хену не знал никто из присутствующих почти ничего. «Почти», значит, что не более того, о чем сам Сон изредка, но все же рассказывал, например, что у него появилась девушка, и он даже готов на ней жениться. А каким образом устроена жизнь, в которую он собирался посвятить другого человека, никто не знал. Никто не был в курсе того, чем занимается старший. Но Хосок догадывался. Хосок боялся, что предположения верны, и к собственному стыду надеялся на их правильность.       — Выглядишь озадаченным, — обратил внимание Хену, когда остальные вышли на террасу арендуемого ими этажа.       Хосок, видимо, неосознанно позволил маске общего благополучия и удовольствия стереться с лица. Отрицать было бы глупо.       — Немного, — кивнул он в ответ и застыл, не решаясь произнести то, что весь вечер терзало его.       С террасы доносились радостные голоса, Хосоку даже послышалось его имя, он глянул через плечо на веселившихся друзей, которые пытались перекричать друг друга и активно махали руками двум оставшимся внутри, но совершенно тоскливо улыбнувшись, Хосок даже не дернулся со своего места. Он набрал в лёгкие побольше воздуха, полагая, что это поможет ему справиться со своим вопросом, и всё-таки замер.       — Хочешь что-то сказать?       Может быть, это был первый раз, когда Хосок не был способен побороть свои переживания, находясь в компании и чувствуя себя довольно комфортно. Ему хотелось понимания со стороны человека напротив, понимания его смятения и опасения. Было странно и непривычно озвучивать нужду в помощи, но уверенность в том, что именно Хёну мог бы ему помочь, заставляла сердце биться быстрее, а мысли формироваться в слова и звуки.       — Дело в том, что… Возникла ситуация, с которой в одиночку я не справлюсь, — заметив интерес хёна, Хосок улыбнулся и помотал головой, — нет, это не связано с работой.       С террасы снова послышались веселые вскрики. Оба мужчины невольно обернулись, увидев размахивающих бутылками с крепким алкоголем друзей, но не прервали разговора. Хосок вдруг стал серьезее, в мгновение более трезв, а его друг чрезвычайно внимателен, совсем не двигаясь и будто бы даже не моргая.       Хосоку нужна была помощь. Он не знал причину своей уверенности, и все же почему-то думал, что по счастливому и единственно возможному стечению обстоятельств Сон Хёну единственный из всех людей, что он знает, кто выполнит его просьбу. Непростую и очень важную просьбу.       Шин опустил взгляд вниз, проводя указательным пальцем по грани низкого фарфорового стакана, покрытого испариной, а затем вновь посмотрел другу в глаза, набирая в лёгкие решительным вдохом необходимое количество воздуха. Перед глазами был даже не Хёну, к которому он с надеждой хотел обратиться, а образ, что одновременно делал его уязвимым и решительным, как никогда прежде.       — Мне нужно узнать один адрес. Ты поможешь мне?