Hungry eyes

Шаг вперёд, два, три, и ни одного назад. Нельзя. Минхёку бы не позволило отступить упрямство и убедительные слова о том, что он и так уже многое сделал, поменялся сам в своем внутреннем мире, едва сохранившем что-то о себе прошлом. Меняться снова, может, не так уж страшно? Порой он думал, что хуже и некуда, хуже только пустить все на самотёк и потихоньку угаснуть совсем — во всех смыслах. Нет, и все же не такой уж он и слабый. Ослабленный обстоятельствами — без сомнений, изможденный, но не слабый. Было бы замечательно решить все проблемы, висевшие над ним дамокловым мечом, и одной только силой мысли, решением что-то изменить, да только так не бывает. Опуститься на дно можно в один миг, а вот карабкаться наверх придется долго, таковы законы этого мира, и чтобы в нем жить, нужно подчиняться чему-то или даже кому-то. Нужно лишь принять это и пропустить смирение через сознание, что само по себе не так-то просто, а некоторым и вовсе недоступно до самого конца жизни, какая у Минхёка, хотелось надеяться, должна была стать долгой и всё-таки счастливой. Счастливой, конечно, в том случае, если бы то положение вещей в конце концов изменилось. Не сказать, что Минхёка упрямо запугивала сама мысль о кардинальной и резкой смене деятельности, возможно, вслед за этим его быт и дальше уже целые жизненные позиции претерпели бы изменения. Существовали определенного рода страхи, но именно сомнения, на интуитивном уровне тормозившие решимость, кружили возле Минхёка, как надоедливые мухи. Каким бы мерзким ни был кокон, сковывающий человека на пути к счастью, покинуть его сложно, иногда до смертельного опасно, потому что всё вызывает привычку, вызывает устойчивость и… Привязанность. Настолько сильной привязанностью Минхёка была среда, в которой он находился, выживал. Не всё то, что происходило изо дня в день, доставляло удовольствие, отнюдь, парень редко ловил себя на том, что какая-либо мелочь способна обрадовать его. И тем не менее, вырваться из плена было трудно, о чем свидетельствовали беспрестанные метания от готовности до откровенной трусости в пользу решения, способного внести в жизнь определенные коррективы. Но попытаться стоило. Минхёк позвонил по указанному номеру и спустя всего пару часов уже подходил назначенному его новым знакомым месту.

___

Минхёка не трясло, сердце наружу выпрыгнуть не пыталось, да и в действиях он не путался. Довольно быстро он смирился с мыслью о том, что ничем особо благополучным встреча не закончится, а потому и волнение за несостоятельность своей попытки поутихло, едва зарождаясь. С самого начала происходящее было довольно странным, поэтому многого Минхёк не ожидал, можно сказать, он почти сразу смирился с поражением, и как ни странно, именно это помогло ему держаться достойно. Хотя, конечно же, о каком достоинстве шла речь? Первый встречный с ходу предлагает работу и при первом же обращении назначает собеседование, да не в компании, как это принято делать, а в совершенно «непринуждённой обстановке». Шин Хосок просил лишь прислать по электронной почте резюме, в бесполезности которого Минхёк был более чем уверен, а обо всем остальном обещал расспросить и рассказать непосредственно с глазу на глаз. И Минхёк был бы слишком наивным и глупым, если бы не определил во всем этом большой риск и малую правдоподобность. Он быстро догадался, что в очередной раз будет иметь дело с чем-то неофициальным или даже запрещённым, ведь однажды уже окунулся с головой в нелегальную сферу услуг. Он бы не удивился, если бы это повторилось с ним снова, и для таких мыслей был целый ряд причин. Непонятно было лишь одно. Почему именно он заинтересовал Шин Хосока? Молодого, состоятельного и уверенного в себе человека, он, вчерашний подросток с охапкой проблем и душевных травм. Может, он и не выглядел несчастным, но и счастливым — абсолютно точно нет. Открыв дверь незнакомого ему кафе, Минхёк уже пожалел о том, как резко разговаривал с Хосоком при знакомстве. Тогда он не думал о возможных последствиях, а им руководили усталость и раздражение. Обе эти надоедливые особы никуда не делись, лишь продолжали нагнетать впечатлительного парня, но теперь-то он понимал, что должен вести себя иначе, ведь неважно, что этот пунктуальный и обоятельный человек собирался ему предложить. Кто предлагает — тот и имеет власть. — Добрый день, — почтительно поклонился Минхёк, подойдя к уже ждавшему его мужчине. На нем была обычная и наверняка очень дорогая белая рубашка, голубые джинсы, он допивал кофе, и ничто не выдавало в нем участника какой-либо серьезной встречи. — Выпьешь чего-нибудь? — он кивнул в сторону меню и почти улыбнулся приветливо, как Минхёк, присаживаясь наротив, резко сдал назад. — Извините, но я думаю, в этом всем не будет смысла. Вряд ли я могу быть нужным вашей компании. Хосок несколько омрачился после сказанного Минхёком, если прежнее его настроение можно было назвать радостным. Он казался чувствительным, возможно потому, что готов был к любому ответу. И к такому тоже. — Ты прав. Как бы ни было скверно это признавать, компании ты не будешь нужен, — в его голосе появилась твердость, какую Минхёк все же не ожидал услышать. Наверное, так и должно было получиться, кто-то осадил бы нелепые надежды Минхёка на более лёгкую жизнь рано или поздно. Это было бы настолько правильно, что Минхёк уже примирился, он готов был уйти ни с чем, расставшись с Шин Хосоком навсегда. Он готов был это услышать из его уст, но не то, что в действительности прозвучало. — Ты нужен мне. Минхёк в мгновение напрягся, сжав опущенные на коленки ладони в кулаки. — Я знаю, чем ты занимаешься, Минхёк. Эти слова вытряхнули из Минхёка последнее спокойствие, он не смог удержаться на месте и поднялся, пытаясь немедленно покинуть место встречи, ничего не говоря и не оборачиваясь. Он даже не заметил, как часто задышал и почти перестал моргать, глядя в пустую точку впереди себя и совершенно мимо собеседника, который уже не просто настораживал, а являлся настоящим источником страха. И он это понимал тоже. — Я знаю, но не собираюсь этим пользоваться, — спокойно, почти успокаивающе проговорил он, — и рекомендую тебе вернуться на место, чтобы дослушать то, что я хотел сказать. Как бы ни хотелось убежать прочь, Минхёк был не в том положении, чтобы ослушаться, благоразумие все же одержало верх, и он присел на стул, не смея более шелохнуться. Он не понимал, чего жаждал сильнее — выплеснуть весь страх и всю злость на сидящего перед ним человека, или выслушать его, перетерпеть унижение и вновь искать выход из лабиринта под названием жизнь. К лицу прилил жар, он наверняка раскраснелся и где-то внутри отчаянно цеплялся за попытки устоять. Он держался, стиснув зубы, и едва не ломался с хрустом под давлением сказанных ему слов. Привлекать внимание посторонних хотелось меньше всего. — Я не намерен осуждать тебя, — наконец после продолжительной паузы заговорил Хосок. Он не смотрел на Минхёка так же, как и Минхёк на него, словно их знакомство преодолело отметку в несколько лет и дюжину совместных переживаний. — Как бы там ни было, всё, что я хочу, предложить сделку. Где-то из глубины зала послышался звон разбитого стекла, на секунду все помещение притихло, и Минхёк смог сделать вдох. Чувство, что его жизнь разбивается в точности, как какая-нибудь стеклянная посуда, неосторожно сдвинутая с краешка стола, не отступало ни на дюйм, но сила, которая могла бы стать противодействием, удерживала в нем стойкость. Он опустил взгляд, сосредотачиваясь на безупречно белой скатерти в надежде найти малейший изъян, просто чтобы тотчас не пасть духом, пока мужчина напротив диктовал условия сделки словно оглашал приговор. Хосок делал паузы, позволяя Минхёку переварить услышанное, что, конечно, не делало его в глазах последнего милосердным. В целом он говорил сухо и уверенно, будто знал, что отказаться не получится, что у него есть власть. Минхёк ещё не встречал никого, кто бы так же деликатно своей властью распоряжался. — Одна встреча, и ты получишь в десять раз больше, чем получаешь обычно. Минхёк вздрогнул всем телом, хоть до конца и не осознавал, о чём идёт речь. Одно он понимал верно — за его послушание будет заплачена большая сумма. Не этого ли он так ждал все то время, пока унижался за более-менее приличные деньги? Не это ли та самая возможность, ради которой он вообще решился встретиться? Внутренние сомнения разрывали настойчиво, не давая прийти к чему-то конкретному, если бы ответ потребовался сиюминутно. Обычно скрывающий настоящие эмоции, Минхёк вдруг обронил свою маску сильного и стойкого к колебаниям судьбы человека, обнажив истинное волнение, пойманное взглядом напротив. Пойманное, но не принятое. Хосок приблизился, неотступно всматриваясь в напуганные глаза, пока ему не ответили тем же. Таким же точно животным страхом. Звон в ушах, фоном преследовавший Минхёка, поутих, беспорядочные мысли угасли, будто их смогли потушить, он бы и хотел ответить, не не смог проронить и слова, упуская единственную возможность. Приблизившийся Хосок вновь отдалился и стал холодным, как металл. — Я вышлю адрес, и если согласишься, половину суммы переведу авансом. Он прикоснулся к чашке, аккуратно, но сильно сдавив ее ручку, поднес к губам и отпил, словно это был самый обычный для него разговор. Минхёк запомнил его пальцы и губы как что-то потенциально опасное, и как можно быстрее покинул заведение. Сердце отдавалось пульсацией в висках, пока Минхёк убегал подальше от этого места, от Хосока, от себя, едва справлялось с возложенной на него нагрузкой. Минхёк слышал, как на телефон пришло новое сообщение, но решился проверить лишь спустя два квартала. Глупая надежда наконец уступила место большому и липкому страху, когда он прочел всего две до пронзительного ужасающие строчки с неизвестного номера. «Я буду ждать ответ. Вонхо» ___ Минхёк никогда не был плаксой, не лил слезы даже тогда, когда бы нужно было выплеснуть всю горечь, скопившуюся на душе. И он бы не ответил на вопрос «почему», что сделало его таким, он бы не сказал, отчего так бережет эмоции внутри себя, оберегает боль и продолжает жить с ней, как с лучшим другом, рука об руку. Может быть, Минхёк просто не находил случая, чтобы быть откровенным хотя бы с самим собой, а то время, когда он мог положиться на самого близкого в жизни человека, ускользало, оставаясь лишь воспоминаниями, которые хотелось непременно возродить. Однако как бы ни было в прошлом, критическая точка невладения собственными эмоциями была достигнута в тот самый момент, когда Минхёк больше всего надеялся с ними справиться. И тогда-то он наконец смог заплакать в тишине своей комнаты, не обращая внимания на обеспокоенных его состоянием соседей. Минхёк обрушился ливнем, оглушая коридор звонким хлопком двери, не заботясь об аккуратности и сохранении обычного порядка. Беспорядок творился в голове, тяжёлой и горячей как раскалённый котелок, хаос поглощал его целиком, без остатка погружая в отчаяние. Он плакал навзрыд, так, как плакал, лишь узнав о смерти родителей. Те горькие чувства поугасли со временем, но тяжесть была ничуть не меньшей, чем от потери самых родных людей, потому что Минхёку казалось, что он терял самого себя, казалось, что все, чего бы он хотел, чего был достоин и к чему стремился, у него пытались отнять. Его хотели унизить. Его хотели купить. Горячие слезы продолжали бесконтрольно капать на одежду, а мысли роиться неустанно. «Привет, Черри. Зови меня Вонхо» Теперь Минхёк слышал этот голос и видел лицо того человека, что необъяснимо пугал его ещё будучи условным персонажем в обычных трудовых буднях где-то на просторах интернета. Даже тогда, испытывая дрожь от его наблюдения, Минхёк и представить не мог, что однажды встретит его в реальной жизни, будет разговаривать с ним и будет настолько зависим от его условий, что не сможет выстоять и пережить очередное испытание с прежней лёгкостью. И ведь страшно, страшно подумать, что и без того шатким будущим жонглирует кто-то известный и совсем незнакомый, крайне привлекательный и бесконечно властный. Как бы ни хотелось обвинить в своей беспомощности кого-то подходящего, такого, как Шин Хосок, Минхёк все же не смел отрицать очевидного — не будь их тайного общения ранее, он бы ни за что не поверил, что Хосок способен на подобные манипуляции. Хосок не виноват в том, что Минхёк погряз в позорном, омерзительном состоянии, пусть и сам был не лучшим примером. Они оба не безгрешные, но именно Минхёк из них двоих был наиболее уязвим, и это целиком и полностью его ошибка. Как же дорого теперь обходилась эта ошибка парню. Сколько бы ни скрывался он за выдуманным образом, не Черри стал объектом чужого вожделения. Не Черри предстояло преодолеть все трудности, чтобы выжить. Не Черри утирал слезы с распухшего лица и не спал целую ночь, поглощённый в болезненные раздумья. Черри лишь остался наблюдать по ту сторону зеркала, когда слезы наконец кончились, и времени себя жалеть просто не осталось, как не осталось причин убегать от принятия решения. Мальчик из сервиса интимных услуг остался аккаунтом на сайте с десятком непрочтенных писем, а Минхёк, поверженный, но ещё живой, пошел дальше. Если бы Минхёк мог оградить себя от излишних объяснений, он бы не чувствовал себя так гадко, поникнув и всхлипывая, объясняя доброй и сочувствующей Хендже, что горюет по утерянным родителям, в унынии покидая свое убежище. Ведь не расскажешь, что сломлен каким-то мимолётным знакомством с крайне приятным и интеллигентным человеком, каким ей самой запомнился Шин Хосок. Не докажешь, что Шин Хосок — это некий Вонхо, готовый заплатить невинному Минхёку за его тело. Это не укладывается в голове, и если не знать об этом, подозрения не возникнет никогда. Чего и говорить, приличная и консервативная женщина была бы в ужасе, узнав, чем этот невинный мальчик занимается прямо в ее доме. Минхёк удалялся от своего дома, от ее дома, протаскивая с собой все свои печали сквозь узкие улочки. С городским шумом и резким мельканием огней его захлестывало чувство вины. Естественно, оно сопутствовало всем его действиям и раньше, но с тех пор особо остро напоминало о себе. На самом деле, все это время у него была веская причина поступать так, но никто не мог знать о ней, ведь Минхёк сильный и выносливый, не демонстрирующий свою слабость, как и прежде. И чтобы оставаться таким же ради этой самой причины, он должен был действовать. «Я жду ответ. Вонхо» Минхёк остановился далеко от дома, когда уже не чувствовал ног. Мимо проходили десятки людей, но никто не мог помочь ему решиться с тем, что не давало ему покоя. В руках он сжимал телефон, все время включая и гася экран. Паника и смирение поочередно меняли главенство, и цель неизбежно приближалась, наталкивая на ответ. Что произойдет, если он откажется? Сохранит ли тем самым свое достоинство или навлечет на себя ещё больше неприятностей? Станет ли Хосок шантажировать его? Ведь зачем-то он нужен ему… Зачем? Он нашел Минхёка, а не кого-нибудь другого, он обманул его, чтобы привлечь и воспользоваться, называя все это таким сухим и до пошлого циничным словом — «сделкой». Но страшнее всего то, что Минхёк раздумывал о ней, он примерял на себе отчасти новую, непривычную роль, которая была ему по силам. «Ты мне нравишься» Написанное когда-то Вонхо не оставляло в покое, задевало и пугало все сильнее, ведь ни Вонхо, ни Хосока Минхёк не знал. Шин Хосок — работник крупной компании, наверняка богатый и влиятельный человек, с каким Минхёк при иных обстоятельствах вряд ли бы смог пересечься хоть раз. А Вонхо… Вероятно, незнающий меры извращенец, иными словами тот, кого Минхёк не хотел бы повстречать никогда. А что насчёт Черри? Минхёк закрыл глаза, вдыхая вечерний воздух, словно тот был наполнен всем, в чем тот только нуждался. Обида выветрилась, наступила трезвость. До конца дня оставались считанные часы, по истечении которых Минхёк уже не был бы способен так отчаянно сопротивляться дискуссиям внутри себя, и неважно, что именно было правильным. Важно одно: Минхёку нужны деньги, а к Черри они притягиваются точно магнитом. Кому-то из них пришлось бы пожертвовать собой, чтобы в итоге добиться того, что нужно было обоим — вернуть утерянное однажды.

___

Занятия прошли слишком быстро — Минхёк надеялся оттянуть наступление вечера и отвлекался при любой возможности, таким разговорчивым в пределах университета он не был давно. В нем говорили не отступающее волнение и страх перед тем, что его ожидало. Он постоянно проверял новые сообщения, но как будто никак не мог запомнить ни точного времени, ни адреса назначенного места. Всё в тот день было на другом языке, на другой планете и словно не с ним, ни на одном даже самом сложном экзамене он не чувствовал себя так растерянно, и тому была виной более чем веская причина. Не каждый день Минхёк мчался на другой конец города, регистрируясь в отеле, чтобы отдать себя почти незнакомому человеку. И даже с Черри это случилось впервые. Дрожала каждая клеточка тела, хотя Минхёк отчаянно пытался это замаскировать за торопливостью. Он старался не смотреть ни на кого дольше двух секунд, кто бы ни встретился на его пути. Для него было важно не запомниться, чтобы больше никто не знал и не догадывался о нем. И все же несмотря на его старания скрыть себя от посторонних глаз, был тот, кто не упустил бы ни одного его вздоха. — Здравствуй. Шин Хосок встретил его на пороге номера, как и обычно, ужасно пунктуальный и вызывающе привлекательный. Минхёк поспешно закрыл за собой дверь и, все ещё держась за дверную ручку, не решался обернуться. Он не знал, как себя вести, и что в данном случае вообще является правильным. На мгновение он даже забыл, поклонился ли при входе, что добавляло раздражения, ведь правила этикета никто не отменял, а он не собирался показаться невежественным. Хосок ведь продолжал быть тактичным и вежливым. Было трудно его ненавидеть. — Виски? Или, может быть, вина? — мужчина ловко бросил несколько кубиков льда в стакан и прилил янтарной жидкости, уже собираясь приготовить вторую порцию, но Минхёк помотал головой. Алкоголь в его руках смотрелся на удивление гармонично. Возможно, все из-за странного ощущения превосходства, ненавязчиво, но прямолинейно и будто бы бесхитростно исходящего от него, заставляющего чувствовать себя… Чувствовать… — Ты в порядке? Минхёк кивнул, и только потом понял, что нет, не в порядке, иначе почему он не может выдавить из себя хоть слово? Хосок прошёлся по комнате, небольшой, но довольно просторной, осмотрелся молча, так же едва заинтересованно, как при первой их встрече. Теперь он был одет в деловой костюм и выглядел ещё более впечатляюще. Одной рукой держа покрывшийся испариной стакан, другой он ослабил галстук, и Минхёк с трудом смог отвести взгляд в сторону. Сам он все ещё держался за лямки своего рюкзака и нервно, сам того не замечая, кусал губы. — Если нужно, можешь воспользоваться ванной комнатой, — вдруг предложил Хосок, за что Минхёк был благодарен, хотя и чувствовал себя при этом крайне неловко. Он  тут же скрылся вместе со своими вещами и закрыл дверь изнутри. Тяжёлый вздох сам собой вырвался наружу, рюкзак был наконец оставлен на полу. Все могло бы быть гораздо хуже уже сейчас, но и что ожидало впереди — не совсем понятно. У Минхёка было достаточно времени, чтобы нарисовать самые разные варианты развития событий, и он откровенно был готов к худшему. У Минхёка никогда не было секса с мужчиной. Да, он многое знал и был вынужден справляться соответствующим образом в силу деятельности, но ему было страшно делать это по-настоящему, отнестись к такому легкомысленно — невозможно для него. Поэтому он подготовил себя, отнёсся к предстоящему со всей ответственностью, чтобы потом не было мучительно больно и неприятно. Быстро приняв душ, он растянул себя, нанес лёгкий макияж, чтобы выглядеть, скорее, уверенно, чем привлекательно, и надел подготовленное бельё. В рюкзаке, в котором обычно носил письменные принадлежности и бумагу, он принес комплект женского белья, и это было ужасно смущающе: черные кружевные трусики, ажурный пояс и чулки, то, что должно было понравиться Хосоку или Вонхо. В заключение тот самый светлый парик, который Минхёк использовал, чтобы перевоплотиться, и вот — он уже другой человек. И вот — ему уже не так страшно смотреть в глаза своему отражению. Страшно доверить себя. Прошло достаточно времени, но по возвращении Минхёк заметил, что Хосок так и не выпил ни капли, лишь продолжал скучающе выжидать, глядя в окно на засыпающий город. Его пиджак лежал на кресле, а на широких плечах оставалась белая рубашка, несколько пуговиц которой были растегнуты, обнажая бледную кожу. В голове Минхёка промелькнула неожиданная мысль, будто в иной ситуации ему могло бы это понравиться, тем более, нет, мужчина не был ему неприятен. Парень сглотнул вставший в горле комок, шагнув вперёд и привлекая внимание. Хосок обернулся и посмотрел ему в глаза. Почему? Для чего? Минхёк невольно сжался. Ему ведь нужно было его тело, тогда для чего он смотрел так обжигающе, так насквозь, до мурашек по коже, до оцепенения. Лучше бы всего этого Минхёк не видел. Хосок ничего не говорил и не спешил рассматривать, должно быть, он был слишком голоден, чтобы тянуть. И всё-таки не спешил покончить с установившейся неловкостью. Он подошёл к Минхёку, не прерывая зрительного контакта, осторожно поднял руку и стянул парик с успевшего перепугаться парня. Его пальцы легли на настоящие, черные и мягкие волосы, оставили лёгкий беспорядок из длинных прядок и заскользили вниз по виску к скуле. Неожиданная нежность лёгкой дымкой опаляла кожу, прося успокоить напуганное сердце, унять страхи и забыться на время, отдавшись в эти теплые руки. И Минхёк не мог, никак не мог противиться. Его губы дрожали, но он бы не хотел разделить поцелуй, и он по-прежнему боялся. — Не бойся, — словно прочитав беспокойные мысли, Хосок прижал другую руку к холодной спине, чуть направляя к себе ближе. Сначала Минхёк поддался, но когда расстояния между ними почти не осталось, остановился и тихо промолвил: — Могу я… Попросить? Игнорируя заминку, Хосок приблизился к чужому лицу, касаясь кончиком носа нежной мочки, украшенной кольцом. — О чем? Теплое дыхание сбивало с толку, было трудно собраться и позволить боязни защитить себя. — Без проникновения… Пожалуйста… Хосок медленно отстранился, взгляд его пусть и потеплел, был все так же пронзителен и потенциально опасен. И в чем же истинная его опасность? На разгадку мгновение, и оно тает безвозвратно. Он вздохнул и кивнул, сразу переходя к более серьезным действиям. Его руки блуждали по телу Минхёка, не ожидавшего того, что тот выполнит его просьбу, обжигали резким противостоянием то нежных, то жёстких прикосновений. Плечи, грудь, бедра, все было в его власти, и властно губы коснулись шеи. Ощущения нахлынули стремительно, скрывая Минхёка под толщей неразберихи и противоречий. Его тело отзывалось на ласки, плавилось под поцелуями Хосока и дрожало, прося ещё. Что бы ни кричал рассудок, его не было слышно, будто кто-то предусмотрительно выключил его и отдал беднягу на растерзание его слабостям и страхам. Так страшно признать, что сердце трепещет в ожидании, что ноги подкашиваются от одних только ласк. Минхёк же рассчитывал быть хладнокровным, собирался терпеть, но никак не выжидать, затаив дыхание. — Ты уже… Был с мужчиной? — осыпая грудь частыми поцелуями, спросил Хосок. Минхёк стоял с закрытыми глазами, ужасно смущенный вопросом, помотал головой в отрицании и сжал руки в кулаки. Его напряжение не осталось без внимания. Хосок утянул его к стоявшей у окна кровати, и аккуратно опустил на мягкую поверхность. Сопротивляться не было смысла, и Минхёк поддался, немного расслабляясь и пытаясь надышаться. Тем временем Хосок стягивал с себя одежду, оголяя накаченное тело, и не упускал возможности рассмотреть парня перед собой. Ощущая себя безвольной куклой, Минхёк с неловкостью отмечал про себя, что обязан своему хозяину за то, что тот ему не отвратителен, не мерзок, не ненавистен так, как он думал тогда, в один из редких случаев рыдая в одиночестве, запершись в стенах, что и так не защищали его от всех напастей. Здесь, на окраине города, в отеле с едва знакомым мужчиной ему не было настолько одиноко в своем жалком существовании. Ему было жарко, тесно и легко без каких-либо четких в своей неприглядности мыслей. Каждую вторую секунду он забывался и, наверное, не зря. Его партнёр остался без одежды, красивый и мужественный, совсем не такой, как сам Минхёк, не скованный и не сожалеющий. Не теряя времени, он вновь прильнул к стройному телу, все более жадно целуя. Руками он задержался на твердеющих сосках, маленьких чувствительных капельках, настойчиво зажимая их между пальцев. Минхёк невольно вытянулся в ответ, подаваясь навстречу, весь как оголенный нерв, воспринимал каждый шорох и вздох отчётливо. Он прикрывал глаза, не видел, но чувствовал, как Хосок спускался все ниже, охватывая все больше, не пропускал ни малейший участок кожи. Вся восприимчивость собиралась внизу, и маленькие женские трусики неизбежно натягивались, демонстрируя истинное возбуждение. — Минхёк, не бойся. Парень вздрогнул. Ещё никто не произносил его имя так интимно. Боязнь не ушла, но сбавила обороты, позволяя предаться будущему удовольствию. Хосок наконец прервал череду влажных поцелуев, без которых почему-то мгновенно стало холодно. Вместо этого разгоряченные ладони легли на напряжённые бедра, прошлись осторожно, собирая дрожь, пальцы подцепили тонкое кружево белья и стянули вниз. Минхёк едва сумел сдержать протестующий возглас, понимая, что уже не сможет отказаться. Поздно убегать, и того, что должно было случиться, не обойти, поэтому сопротивляться не было никакого смысла. Минхёка пронзило осознание. Он хотел Хосока, Вонхо или всего лишь взаимодействия с ним, но хотел сильно. Стыдно было признаться самому себе, и избежать последствий было невозможно. Если бы только Минхёк относился к этому проще, если бы он не задумывался, он бы набросился на Хосока без сожалений. Рваный вдох — и Минхёк чувствовал его пальцы на своем члене. Его руки сами тянулись к нему, они должны были оттолкнуть, но лишь прижимали Хосока за плечи ближе к себе. Пухлые губы и влажный язык на истекающей смазкой головке — и Минхёк задыхался в захлестнувших его эмоциях. Поджимая пальцы на ногах, сгибая в коленях, подбрасывая бедра вверх, он отчаянно кусал губы. Вкус металла на языке ознаменовался непознанным ранее удовольствием от ощущения влаги чужого рта вокруг собственной плоти. — Мн, мхм… — он мычал, продолжая жевать истерзанные губы и не смея выразить свои эмоции вслух. Его член погружался все глубже, грядущая нега была все ближе, и отделяла от нее животная страсть, которую Хосок больше не мог утаивать. Мужчина отстранился и вжался всем телом в изнывающего Минхёка, на ухо шепча низко и проникновенно: — Не молчи, не сдерживайся… Первый слабый стон утонул в шорохе простыней и тяжести дыханий. Тела были так близко, они сливались, Минхёк чувствовал упирающееся в живот возбуждение, он чувствовал… И хотел кричать от переполняющих его чувств. Под тяжестью мускулистого тела, вжимающего его в упругий матрас, Минхёк сходил с ума, обхватывал его руками, впиваясь ногтями в кожу, скользил, собирая мелкие капельки пота. Кружевной пояс неприятно натирал, а чулки постепенно сползали вниз по худым ногам, но все это было не так важно, когда возбужденные, налитые кровью члены соприкасались. Своей сильной рукой Хосок обхватил оба пениса, стараясь не отстраняться от Минхёка, чтобы не потерять столь приятное ощущение близости, и стал сжимать, вести вверх-вниз отрывистыми движениями, позволяя чувствительной плоти тереться друг о друга. Стоны полились один за другим, сливаясь в одну волну с частыми движениями бедер. Минхёк до конца не верил, что позволяет себе быть таким несдержанным, фривольным с тем, кого боялся. Напряжение неизбежно достигло своего пика в преддверии яркого оргазма, но Минхёк не дал себе выразить его громким стоном, изо всех сил пряча истинные чувство глубоко внутри. Когда Хосок, ослеплённый происходящим, крепко сжал распухшие головки членов, семя одновременно хлынуло, попадая на кожу. Кончив одномоментно, оба смолкли совсем, освобождая лёгкие сдавленным дыханием. Туман наслаждения развеялся, гася прежнюю, с трудом выработанную уверенность. Отсутствие тревожных мыслей компенсировалось стыдом и мрачным образом, всякий раз нарушавшим покой Минхёка. Он пожалел, что не был пьян, пожалел, что не смог заснуть в чужих объятиях. Возможно, пожалел, что лишил их себя, чуть погодя освобождаясь и удаляясь в уборную, где, как показалось, не дышал совсем, и только действовал механически точно, поскорее одеваясь и собираясь домой. Вернувшись в комнату, он обнаружил Хосока, одетого в фирменный белый халат, слегка утомившегося и чем-то встревоженного. — Деньги в конверте, — он кивнул в сторону тумбочки у изголовья кровати, — ты можешь остаться до утра, если хочешь… Но не успел он договорить, как Минхёк, сорвавшись с места, затравленным зверьком схватил конверт и, не сказав ни слова, убежал, бросив лишь мимолётный прожигающий взгляд. Всё, чего он хотел — вычеркнуть этот день из своей жизни.