Hungry eyes

Этот парень… Его не разочаровал. Хосок почувствовал облегчение, когда тот едва не вспылил там, в кафе, на импровизированном псевдо собеседовании. Шантажировать его Хосок и не думал, а вот задеть за живое, что ж, — пришлось, и в тот момент он, к счастью или к сожалению, не испытывал никакого угрызения совести. И в самом деле, почему же должен был? Он лишь повел себя привычно по-деловому, предложив не просто сделку, но и выбор, который остался за другой стороной. Он был ни резок, ни жесток, а был тем, кем хотел быть, что ему блестяще удалось, пусть и всё, что он сделал — спланировал очередную покупку. А затем ожидание и ни капли раскаяния. Право, ведь нет ничего зазорного в том, чтобы купить себе что-то, что вызывает восторг, приносит покой или вдохновляет, это как купить музыкальный альбом, хорошую книгу или билет в кино. Всё просто, дело в степени доступности, необходимости и только. Порой необходимое и желаемое не совпадает, а когда в отношения этих двух понятий вмешиваются возможности или их отсутствие, всё усложняется в стократ. Как ни странно, такое противостояние людьми и движет, побуждает их к совершению поступков, и часто не очень хороших, часто плохих, потому что существует то, с чем бороться крайне сложно — скрытые или явные желания не исчезают бесследно. Каким же сильным должно быть желание человека, идущего наперекор принципам и нормам морали, Хосок ощутил в полную меру на собственной шкуре. Животное желание просто взять то, что видишь перед собой, невзирая ни на какие правила, обладать, потому что и хочется, и, кажется, необходимо, и по силам — уж точно. Отступать не видел смысла, даже когда почувствовал сострадание к искренне напуганному мальчику, чей мир так легко сокрушить. Всего несколько слов — и он сломлен, растоптан, разрушен, потому что это не то, от чего его учили защищаться. И насколько приятно за этим наблюдать со стороны: Минхёк откровенно стыдился, и как же здорово, что он мог испытывать стыд. Далеко немногие молодые люди сохраняли за собой такое исключительное качество. Хосок, например, его едва не утратил. То, что Хосок оказался Вонхо, очевидно стало большим потрясением для Ли. Раскрывать же свою личность оказалось не стыдно хотя бы потому, что Минхёка Хосок раскрыл первым, первым этим воспользовался и первым затаился в ожидании, рассчитывая на нескорый, в силу характера Минхёка, ответ. Трудно, должно быть, пришлось парню, полагал он, дать своё согласие и пойти на такой смелый шаг. Минхёк даже не торговался, и Хосок решил, что мальчишка попросту не знает себе цену. Да, он не невинный, но дорогого стоит. «Я согласен», — пришло ночью, когда Хосок уже и не ждал, что всё будет так просто, и после этого наконец смог заснуть крепким сном.

___

— Здравствуй. Ли Минхёк появился почти вовремя, впрочем, это самое почти придавало особой неряшливости его появлению: скрывающая все от макушки до пят мешковатая одежда, разлохмаченные волосы, потупленный взгляд — он пришел не на свидание, а на казнь, очевидно оттягивая момент до последнего, но в конечном счёте сдавшись. Для Хосока это было сильно. Сильно впечатляюще. Минхёк поспешно закрыл за собой дверь и, все ещё держась за дверную ручку, не решался обернуться. Хосок кожей чувствовал негодование и следующую за ним отрешённость, панику, которая передавалась по воздуху, но понимал — кто-то из них двоих должен сохранять хладнокровие, иначе наступит хаос. — Виски? Или, может быть, вина? — Хосок бросил несколько кубиков льда в стакан и прилил напиток, уже собираясь приготовить вторую порцию для Минхёка, но тот помотал головой. Старший мог бы настоять, но понял, что парень не хочет принимать что-либо из его рук. Это огорчало. Хосок поболтал стаканом, сталкивая льдинки друг с другом и оглушая этим погруженную в тишину комнату, не отпив, а лишь предвкушая. Алкоголь в малых дозах приводил его в порядок, чем он часто пользовался. В подобном ключе он думал и о Минхёке — вдруг сейчас, пока происходящее не зашло слишком далеко, он возьмет то, что ему нужно, и всё прекратит. Что, если ему повезет утолить свой необъяснимый голод, не причинив никому вреда? — Ты в порядке? Хосоку поведение парня показалось излишне взволнованным. Минхёк кивнул, лишь изобразив уверенность, однако его блеф был раскрыт мгновенно. Мужчина прошёлся по комнате, осмотрелся молча, чтобы не стоять столбом. Сам он не мог понять, что именно испытывал, может быть, упование, а вот Минхёка будто бы понимал даже слишком хорошо. Он все держался за лямки рюкзака и нервно кусал губы, проглатывая своё возмущение. Правда в том, что как бы тот себя ни вёл, он боялся. Было бы странно, будь это не так. — Если нужно, можешь воспользоваться ванной комнатой. Повисшее напряжение чуть сбавилось. Парень поспешил скрыться вместе со своими вещами и закрыл дверь изнутри. Вздохнув, Хосок оставил стакан с виски нетронутым на тумбе, а сам подошел к большому окну, любезно демонстрирующему красивейший вид на ночную столицу. С высоты город и впрямь выглядел так, как обещали — завораживающе, масштабно, грандиозно. Оттуда не было видно всех его проблем, только контуры, тени и огромное количество огней, то мелькающих беспрестанно, меняя свои оттенки, то слепящих глаза продолжительным холодным светом. В этом таилось и очарование города и его большой обман — раны человеческой души, отдающейся во власть такой прекрасной ночи, обнажаются и кровоточат, молят о том, чтобы кто-нибудь наконец их залатал. Обладателям этих ран уготовано лишь два пути: стать тем, кто будет спасать, или тем, кто будет спасен, и иногда очень трудно определить во мраке, кто есть кто. Хосок вздохнул снова. В тот момент ему бы хотелось, чтобы его спасли. Не то чтобы он не нуждался в этом раньше и терпел серьезные поражения в борьбе с жизненными обстоятельствами. Просто теперь он об этом думал, и думал об этом до странного часто, как и с некоторых пор о Черри, а потом Минхёке, будто настойчиво подводящем его к чему-то значимому. Единственно значимое скрывалось в своем прочном коконе и наверняка переживало обо всем подряд. Хосок прислушиваться не пытался, льющаяся в ванной вода и так заглушала все возможные звуки, и тому приходилось лишь догадываться о том, что происходило за дверью. Хосока действительно интересовали чувства Минхёка, потому что он не был похож ни на кого из тех, с кем он встречался, а таких у него было достаточно. Для Шина было не в новинку заводить знакомства на одну или несколько замечательных в большинстве своем ночей, как не было чем-то невыполнимым и удивительным иметь длительные и единственные отношения. Со временем, после череды потерь и разочарований, он научился относиться к этому проще, чего не скажешь о Минхёке. Оно и понятно, парень еще молод и он… Совсем другой. «Поразительный» — пронеслось в мыслях у Хосока, когда он наконец появился перед ним. Минхёк представлял собой смесь сразу всех фетишей, что были у Хосока, о которых сам он знал и о которых даже не задумывался. Неужели пытался угодить ему? Трудно представить, что реальному человеку по силам быть тем, кого хотелось бы одновременно оберегать, боясь затронуть, и сломить с садистским наслаждением. Весь его внешний вид кричал о том, что он должен кому-то принадлежать, быть чьим-то спасением, стать аккуратным швом на рваной ране. Он мог бы исцелить Хосока от любой хвори, если бы не смотрел на него так. По телу пробежала волна негодования. Минхёк хотел от него спрятаться, скрыться за тем, что Хосоку было привычно — вызывающий облик, белый парик. Какие же в самом деле мелочи, отвлекающие и никчемные, подумал Хосок, ведь это не имеет ни малейшего отношения к тому, что действительно важно, а значит, от этого нужно избавляться без оглядки. Мужчина ничего не говорил и не спешил рассматривать детали, каким бы великим ни был его интерес. Он подошёл к Минхёку, не прерывая зрительного контакта, осторожно поднял руку и стянул парик с успевшего перепугаться парня. Его пальцы легли на настоящие, черные и мягкие волосы, оставили лёгкий беспорядок из длинных прядок и заскользили вниз по виску к скуле. Нежность захлестнула с головой, вырывалась наружу едва осознанно, лёгкой дымкой опаляла чужую кожу. У этой лилейности, текучей и плавкой в теплых хосоковых руках, не было конкретной цели. Ему лишь хотелось развеять страхи и привить хотя бы толику доверия. Хотя бы на время. — Не бойся, — завидев дрожь, Хосок прижал другую руку к холодной спине, чуть направляя мальчишку к себе ближе. Сначала Минхёк поддавался, стеблем, ведомым ветром, склонялся в его сторону, но когда расстояния между ними почти не осталось, остановился и тихо промолвил: — Могу я… Попросить? В сердце кольнуло то ли от разочарования, то ли от восторга. Хосок терял связь с реальностью с каждой секундой, и был готов практически на все. Слова Минхёка с намеченной цели его не сбили, только раззадорили слегка, он приблизился к чужому лицу, касаясь кончиком носа нежной мочки, украшенной кольцом, опаляя своим спокойным дыханием. — О чем? — Без проникновения… Пожалуйста… Хосок медленно отстранился, взгляд его пусть и потеплел, стал более сосредоточен, ещё внимательнее. Он пытался читать по чужому лицу, выискивать, на что можно рассчитывать и на что надеяться нет смысла. В голову полезли громкие, отвлекающие, мысли, норовящие всё испортить, но нет, только не спугнуть, только не сейчас. Что ж. Жизнь научила его не бросать задуманное на полпути. Он вздохнул и кивнул, сразу переходя к более серьезным действиям, надеясь не принести Минхёку той боли, которой он боялся. Его руки блуждали по телу Минхёка неотрывно, мягко и тягуче, резко и сильно. Он касался всего, как бы присваивая себе на некоторое, пусть и скоротечное время каждый сантиметр кожи, каждую крупицу дрожи и тепла, страдая от давно забытых и в то же время новых ощущений. Если бы не охватившее вожделение, он бы сумел помедлить на мгновение и понять, как в груди зарождается глубокое чувство, в сравнении с которым и пламя — лёд. Стойким перманентным отпечатком оставалось едва уловимое тепло светлой кожи и прячущихся под ней импульсов живого, пугливого, нежного, искреннего. Всё происходящее пропитывалось тонкой интимной связью, как ниточками, собирающими жемчужины в ряд, всё сквозило неизбежным и заставляло сердце работать на износ, толкало идти за желаемым. Хосок знал, что ждёт его потом, но в тот момент хотел лишь черпать удовольствие, снимать его губами с желанного тела. Худые плечи, плоская грудь, тонкие бедра, все было в его власти, и властно губы коснулись шеи. Целовать Минхёка было невыразимо приятно, как приятно не встречать сопротивления с его стороны. Тело парня заметно отзывалось на ласки, плавилось под поцелуями Хосока, естественный аромат пьянил и раздразнивал. Непременно хотелось присвоить каждый его неуверенный вздох себе и никому больше. — Ты уже… Был с мужчиной? — сквозь влажные поцелуи спросил Хосок. Минхёк стоял с закрытыми глазами, ужасно смущенный вопросом, помотал головой в отрицании, подарив какую-то необъяснимую радость старшему. Хосок был у него первым, и это не могло не взбудоражить. Хосок утянул Минхёка к стоявшей у окна кровати и аккуратно опустил на мягкую поверхность. Собственная одежда казалась уже чуждой, неприятной и мешающей, ещё немного, и он не смог бы контролировать себя. Хосок стягивал одежду, оголяя накаченное тело, и не упускал возможности рассмотреть парня перед собой: ещё немного по-юношески угловатый, стройный, хрупкий, как хрустальный бокал, производил двоякое впечатление, потому что именно этот красивый и утонченный парень, умело сводящий с ума своими эротическими трансляциями, так трепетал в реальности. Хосок чуть ли не молился про себя, чтобы не быть для него отвратительным, мерзким и ненавистным хотя бы эти прекрасные вязкие минуты. Здесь, на окраине города, в отеле с едва знакомым парнем он был не одинок и без малого счастлив. Было странно и трепетно, что он чувствовал, будто вернулся лет на десять назад, когда подобные ощущения испытывал впервые с кем-то другим, когда не задавался обилием вопросов, не придумывал ответы, а просто действовал. За все эти годы груз за плечами из противостояния с другими людьми и с собой стал таким тяжелым, таким ненужным, что расстаться с ним на время стало несравнимым ни с чем облегчением, оставить его в душных костюмах, всевидящих кабинетах офиса, всеслышащих стенах собственного дома, и утонуть чужих глазах, в каких на мгновение промелькнуло яркое согласие. Не теряя времени, Хосок вновь прильнул к стройному телу, все более жадно целуя. Руками он задержался на твердеющих сосках, маленьких чувствительных капельках, настойчиво зажимая их между пальцев. Минхёк отзывался на каждое действие, осознанно или нет — подавался навстречу. Как бы хотелось увлечь его в головокружительный поцелуй, голодным зверем кусать его губы, испить до дна, но внутренний голос кричал Хосоку «нет». Не время. Слишком близко, слишком доверительно. Потом, думал он, может, будет уже не нужно, легче будет забыть, менее болезненно пройдет отвыкание, как от легких наркотиков, которые Хосок никогда не пробовал. Так происходит со всеми, кто поддается соблазну, рискуя — лишь пригубив можно сделать окончательный выбор. Лишь вовремя остановившись можно сохранить себе жизнь. Минхёк, наверное, думал так же. Из тех же соображений прикрывал глаза, не видел, но чувствовал, как Хосок спускался все ниже, охватывая все больше, не пропускал ни малейший участок кожи, и позволял продолжать. Всё его напряжение собиралось внизу, и маленькие женские трусики неизбежно натягивались, демонстрируя истинное возбуждение. — Минхёк, не бойся. Парень вздрогнул. Слова подействовали так, как надо. Боязнь не ушла, но сбавила обороты, позволяя предаться будущему удовольствию. Хосок наконец прервал череду влажных поцелуев, изрядно изголодавшись по предстоявшим ощущениям. Разгоряченные ладони легли на гладкие напряжённые бедра, прошлись осторожно, собирая рефлекторную дрожь, пальцы подцепили тонкое кружево белья и стянули вниз. Минхёк не сопротивлялся, только напрягался все сильнее, что невозможно было скрыть. Порывисто, бессовестно Хосок попробовал то, о чем раньше настойчиво фантазировал. Сжимал пальцы на возбужденной плоти, намеренно сдавливая и вызывая незамедлительную реакцию. Руки Минхёка сами тянулись к нему, не отталкивали, а прижимали ближе, прося еще. Он дышал часто, поверхностно, словно впервые бежал марафон, и был так прекрасен в своем незнании того, что почувствует в следующий момент, что Хосок неумолимо заражался этим трепетом. Даже если в ту секунду он действительно был застигнут врасплох, хотелось научить его новому и увидеть, как будет использовать это, стонать, извиваться, и не бояться элементарного и очевидного. Старший так увлекся своими ожиданиями, что позабыл о приведших к тому обстоятельствах. Всё до примитивного просто — Минхёк будто бы его настоящий любовник со всеми прилагающимися чувствами и отношениями, будто было что-то до и будет после, и в настоящем беспокоиться не о чем, ведь он так сильно этого хотел. Терзать Минхёка было невероятно приятно. Чувствовать его вкус на языке, разделять неподвластные ему эмоции, то, как он мечется, подбрасывая бедра вверх, как отчаянно кусает губы. У Хосока пелена перед глазами, но он вдруг понял давно интересующую его деталь. Бледный худенький мальчик, чья страсть вовсе не так очевидна, как хотелось бы, но искусанные в кровь губы точно вишневый сок, сладкий нектар, который хочется попробовать, вот что манило его и побуждало к таким рискованным действиям. Он еще сделает это, решил Хосок, и представлял, как украдет совсем не невинный поцелуй…Еще никто не делал с ним такого, он еще и не знал, что такое может быть. Мимолетный взгляд, и Хосок понял, что Минхёк лишь продолжал закусывать губы и гасить рвущийся наружу стон. Мужчина отстранился и вжался всем телом в изнывающего Минхёка, ощущая кожей капельки пота, и попытался убедить, шепча на ухо: — Не молчи, не сдерживайся… Первый слабый стон утонул в шорохе простыней и тяжести дыханий. Тела были так близко, что чувствовалось напряжение, чувствовалось что-то еще, подобное тысяче электрических разрядов, мелких и острых, сливающихся в непрерываемый ток, сближающий до невозможного. Минхёк обхватывал Хосока руками, впиваясь ногтями в кожу, скользил по влажной от жара ткани простыни. Инициативу Хосок взял на себя, обхватил оба пениса, стараясь не отстраняться от Минхёка, чтобы не потерять столь приятное ощущение близости, и стал сжимать, вести вверх-вниз отрывистыми движениями, размазываю естественную смазку. Стоны полились один за другим, лаская слух, сливаясь в одну волну с частыми движениями бедер. Хосок был счастлив в эти мгновения в преддверии яркого оргазма, ускоряя движения и надеясь на максимальную, если не абсолютную, взаимность, однако Минхёк не дал себе выразить его громким стоном, потухая как свеча от слабого дуновения ветра. Ослеплённый происходящим Хосок кончил с младшим одновременно, и оба притихли, раздаваясь лишь сдавленным дыханием. Шин всё еще держал руку на чужом предплечье, хоть Минхёк и отвернулся почти сразу, падая на подушку тяжелым грузом, и это было единственным, что их связывало. Туман наслаждения развеялся, гася прежнюю уверенность. Хосоку нужно было удостовериться в том, что это всё, что ему было необходимо изначально, что он готов, прежде чем всё закончить, обнять Минхёка и посмотреть в его лицо смело. Только он собрался придвинуться к нему ближе, прижать к себе, как уже тот смело и настойчиво отстранился, а затем поднялся и скрылся в уборной, оставляя Хосока наедине со своими решенными или все же не до конца проблемами. Его еще пять минут назад такое «значимое» встревожило не на шутку, и не понять, почему. Не решить, не сделать вывод, не распрощаться так легко, как это предполагалось, не разорвать слабую связь по обоюдному желанию, потому что Хосок… Вряд ли этого хотел на самом деле. До того, как Минхёк, уже переодетый в обычную одежду, вернулся в номер, Хосок накинул на плечи белоснежный халат и оставил на тумбочке конверт, который надеялся отдать немного в иных чувствах. — Деньги в конверте, — сразу же предупредил он, всё же собираясь вернуть ситуацию в другое русло, — ты можешь остаться до утра, если хочешь… Но не успел он договорить, как Минхёк, сорвавшись с места, затравленным зверьком схватил конверт и, не сказав ни слова, убежал, бросив лишь мимолётный прожигающий взгляд. Хосок схватил стакан с виски, лёд в котором давно растаял и разбавил насыщенный вкус любимого напитка, сделал небольшой глоток и с ненавистью швырнул стакан в стену, чувствуя себя не лучше разлетающихся в стороны осколков прозрачного стекла. В мыслях на повторе было только одно, о том, что он мог бы исцелить его от любой хвори, если бы не смотрел на него так.

___

Действительно добрым утро бывает редко, мало кто сохраняет в себе наивную веру в светлое завтра после регулярных встреч с трудностями. Отношения с бедами и депрессией самые устойчивые и длительные, переживают даже верных и терпеливых партнёров. Многие из них исчезают ещё загодя осыпаясь прошлым прямо в руках темной ночью, а тоска караулит уже следующим утром, растворяясь ядом в кофе, колкостями в приветствиях, мраком в начищенных до блеска поверхностях рабочего кабинета. То утро было именно таким — приветливым на уныние. — Менеджер Пак просил передать копии графиков, — обыкновенно, вполне доброжелательно изъяснила Джиён, улыбнувшись своему начальнику, и не встретив привычной взаимности, робко покинула кабинет, оставив папку с бумагами на столе. Хосок собирался сказать ей спасибо. Хосок, вообще-то, многое собирался сделать, но так и не сделал, и потому злился с того самого времени, как понял, что момент бездарно упущен, и даже с тем, что умел делать лучше всего — быть непоколебимым в работе, справлялся отнюдь не хорошо. Что-то выбросило его из прежнего равновесия, и как вернуть это состояние обратно, он плохо представлял, как ни пытался, и все ещё нуждался в помощи. К полудню незадавшийся день так лучше и не стал, сосредоточение только на собственном упадке уверенности в действиях не добавляло, а на вопрос «что, черт возьми, происходит?» ответа не было даже в умной и рассудительной обычно хосоковой голове. Не все задачи решаются умом, но кто же догадается отключить привычные анализаторские навыки, когда в этой самой голове кавардак? Хосок вышел на террасу с единственным желанием побыть в одиночестве без риска вторжения кого-то ещё в его личное пространство. Теплое почти летнее солнце и ещё свежий майский ветерок резко контрастировали с тем, что творилось у него внутри, оно, то пространство, в котором раньше было вполне комфортно, подверглось нападкам катаклизм похуже дождей или гроз, типичных для этого времени года. Все его состояние было нетипичным, и это заводило в тупик. То, что произошло прошлой ночью, повлияло как-то совсем иначе, чем он предполагал. Для кого-то подобное было недопустимым, для другого — было бы мелочью, не стоящей внимания, но Хосок был кем-то ещё, кому было важно совершенно всё от тайного желания до его незавершённых последствий. По правде, он не находил себе места не потому, что жалел о содеянном, просто произошедшего оказалось, увы, недостаточно. Думая, что поиграв единожды со своей фантазией на яву, он насытится, остынет, забудет и оставит все, как есть, он в итоге лишь почувствовал себя уязвимым, ненасытным и беспомощным. Стоя на свежем воздухе и радушно впуская ветер в тяжёлую голову, он и не представлял, что что-то способно усугубить его положение. — Доброго дня. Хосоку даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто его побеспокоил, он знал лишь одного человека в компании с таким глубоким проникновенным голосом, звучащем вместе с тем до безобразного равнодушно. Хосок ответил с тем же «энтузиазмом». — Отличное место, чтобы собраться с мыслями и побыть одному, верно? — неспешно начал разговор Чангюн, усаживаясь на стилизованную под камень скамью. — Было. Ровно минуту назад, — не пытаясь церемониться ответил Хосок. — Обнаружил его на прошлой неделе. Странно, что никто не показал мне раньше. — Должно быть, каждый хотел бы сберечь его для себя. Чангюн затих и улыбнулся, видимо, очень точно понял мысль Хосока. То, о чем не говорят, бережно хранят для себя и только. И никто не любит, когда посторонние посягают на это. Хосок в долгу не остался, и вместо того, чтобы уйти, хоть компания младшего и не была желанной, присел на другом конце скамьи, попутно исследуя возвышающийся напротив небоскреб. Ничего, если он решил потерпеть эту неловкость, уступать был не намерен. — Это мужчины, я прав? — Что? Хосок вмиг позабыл о своем маленьком упрямстве. Он взглянул на непрошенного собеседника, искренне удивляясь содержанию вопроса и его внезапности. — Тебя интересуют мужчины, — Хосок напрягся, но Чангюн продолжил, не дав измениться в лице и попытаться апеллировать. — Как я понял? Не трудно догадаться. Ты единственный, кто безразличен к женщинам в нашей компании. Даже Джиён с её внешностью… За три недели я успел понять, что мозгов у нее нет, но как-то же она получила эту работу… Хосоку нечего было сказать. Он и не заметил, как за ним следили во все глаза, стремились зацепиться. Не думал, что его предпочтения окажутся в центре чьего-то внимания, и тем более, станут темой обсуждения. Каждое слово как змеиный укус, а он отвык всё время носить с собой противоядие. — И что, если так? Чангюн вдохнул, прикрывая глаза, а затем вздохнул, с блаженством подставляя лицо солнечному свету. Его строгое в пропорциях лицо было настолько расслабленным, что любому, услышавшему его слова, стало бы страшно. По ту сторону стеклянных дверей, вдали от звуков, всё это наверняка выглядело как обыкновенная беседа ни о чем существенном и серьезном. — Значит, я прав, — не то спросил, не то подтвердил он. — Это то, что ты скрываешь. Тебе некомфортно? Странно, что он спросил об этом только теперь. — С какой стати? — Вдруг кто-нибудь узнает об этом и воспримет… Не так, как я. — Как ты? Что ты хочешь этим сказать? — Что это нормально. — он взглянул на часы и встрепенулся. — Мне пора, извини. Послезавтра я еду на конференцию в Японию, нужно завершить кое-какие дела. Едва успевая переключиться с темы на тему, Хосок напрягся вдвойне. — В Японию? Директор отправил тебя? — Да, я думаю… Я хорошо потрудился в течение этих трёх недель. Чангюн коснулся ладонью плеча Хосока, вызывая тем самым путаные чувства, и скрылся. Хосок решил, что не знает об этом человеке совсем ничего.

___

Уже немного успокоившись, Хосок обрабатывал рану на большом пальце руки, которую получил, пока безмолвно и очень рьяно бушевал после услышанного. Ничего удивительного, ведь полететь в Японию должен был именно он, и терять такую великолепную возможность себя проявить не входило в его планы. Да он был лучшим в этом, пока не появился Им Чангюн, а его даже не поставили в известность. И как Чангюн сумел так быстро очаровать руководство? Хотя не только его. Неприятно было осознать, что до сих пор Чангюна не за что было ненавидеть. В конце концов, то, что секрет Хосока стал ему известен, заслуга его проницательности. Хосок не был собран последние дни, а тот, напротив, очень аккуратен, и вот результат. Настоящее фиаско во всех отношениях, и некого винить, кроме себя. Будь Хосок чуть более дерзок и самоуверен, он бы поаплодировал Иму. На протяжении пяти лет его гомосексуальность была скрыта от большей части окружения, и Хосок довольно легко поддерживал иллюзию традиционности в глазах коллег. Младший раскрыл его так ловко, но, как ни странно, больше всего злило вовсе не это. Хосок терял хватку, вот из-за чего стоило переживать. Все следующие дни, когда Им уже покинул страну, Хосок крепко взялся за работу. Он засиживался допоздна, делая даже то, что делать был не обязан, кое-что забирал домой для изучения, чтобы в дальнейшем не падать в грязь лицом. Очередная конференция должна быть его, и он сделал бы для этого многое, неважно, что головные боли стали мучить чаще обычного, что времени не оставалось даже на сон. Главное, хорошо подготовиться и показать свой профессионализм, начальство это любит. Проигрывать — не любит Хосок. Всё происходящее напоминало ему более ранние годы, когда он только начинал взрослую жизнь. Она тогда была насыщенной, бурлила, как горячий источник, распространяясь на все сферы — и публичную и личную. Инициативность, когда она в самом деле требовалась, для того Хосока была характерной чертой. Он строил карьеру и отношения из лучших материалов, юности и любопытства, смешанных в полный пылкости коктейль. Прошло всего несколько лет, и прежний запал поутих, яркие краски покрылись слоем пыли из рутины и привычек, а добыть новые оказалось не так-то просто. Жизнь Хосока местами раскрошилась, стала зыбкой, как песочный замок, строительство которого заморозили на неопределенный срок. Слишком многое успело уйти за несчастные пару лет и слишком многое было ещё не испытано. Ещё бы чуть-чуть, и он бы стал сожалеть о том, чего не добился и вряд ли уже добьется, если бы не Минхёк. Всё-таки встреча с обладателем такого сладкого псевдонима не была заурядной. Хосок на интуитивном уровне узнал в ней некую судьбоносность, чувствовал неумолимую тягу, важность их связи, которую в итоге не хотел разрывать, ответственность, что буквально застала его врасплох. Нужно было многое решить, сказать, сделать, да хотя бы узнать, ведь несмотря на то, что Хосоку была известна пикантная деталь его жизни, душа оставалась потемками. Хосок бы затерялся в них навсегда. Раз — и часы на стене стали слишком громко и пронзительно тикать. Компьютер шумел, словно самолёт на взлетной полосе, и Хосок наконец очнулся, вышел из состояния сомнамбулы и обнаружил себя в своем кабинете в девятом часу вечера. Своих сотрудников Хосок великодушно отпустил по домам еще давно, совсем не печалясь за собственную участь и вот уже несколько часов находился за единственным источником света в кабинете — монитором, за которым работал над презентацией. Он бы не удивился, если бы уснул и пробыл здесь всю ночь, потому как целую неделю спал лишь по три-четыре часа, не уделяя должного внимания собственному здоровью, тем временем усталость нещадно копилась внутри него, а организм давал сбои подобно этому. Конечно, Хосок старался делать перерывы, но все они, как правило, заканчивались тем, что настроенные на рабочий лад мысли уходили совсем в другую сторону, поэтому отвлекаться надолго он себе не давал, становясь всё менее похожим на прежнего, уверенного в себе, привлекательного Шин Хосока. Если бы так продолжилось еще немного, он бы вскоре сломался, потому сменить обстановку было необходимо, и из всех вариантов он выбрал самый легкодостижимый. Позвонив другу, Хосок начал собираться, без оглядки оставляя рабочее место на те стремительно пролетающие по обыкновению выходные, которые мог посвятить не своей карьере или репутации, а себе лично — и тем эти дни ценнее и желаннее в его представлении, тем же сильнее усталость обрушивалась на него с каждой последующей минутой. Через сорок минут Хосок появился в небольшом баре, почти случайном выборе среди того, что успел просмотреть из нежелания собираться в привычной и изведанной атмосфере, ему только и хотелось, что поместить себя куда-нибудь, где он не станет спотыкаться об обыденное и неизбежно напоминающее унылое настоящее. Там он надеялся скрыться, вернее, скрыть себя от собственной навязчивости и впервые за долгое время побыть вправду максимально откровенным. Хёну встретил его дружеским хлопком по плечу и приветливой улыбкой, постепенно угасающей в напрашивающемся вопросе. — Твой звонок был внезапным. Что-то произошло? Хосок устроился на стуле у барной стойки справа от друга, к нему сразу же подошел бармен, готовый принять заказ. — Ром, пожалуйста, — озвучил мужчина и повернулся к своему собеседнику всем корпусом, пытаясь при этом не выглядеть слишком уныло. — Разве я не могу выпить с тобой раз в… — он запнулся, вспоминая, когда подобное вообще происходило, но не смог. — Знаешь, это забавно. Мы не очень уж много общались в университете, а теперь мне кажется, ты мой лучший друг. Сон рассмеялся. Не так и часто можно было услышать от Хосока нечто сокровенное. Вечер определенно обещал быть интересным. — Раз так, не расскажешь лучшему другу о том, зачем позвал меня сюда? Тебе придется найти вескую причину, ведь мне пришлось оставить Чонхву ради тебя. Хосок закусил губу, разворачиваясь на стуле обратно к барной стойке, мысленно отвешивая себе тумаки за украденное у друга время, а тот продолжал улыбаться и слушать внимательно, и хотя бы за это стоило быть ему благодарным. — Дело в том, что, — его прервал бармен, поставивший перед ним стакан с заказанным напитком, так что Хосоку пришлось пристально посмотреть ему в глаза, мол, не стоит больше беспокоить, и только потом, взяв стакан с золотистой жидкостью, продолжить. — Я и сам точно не знаю, зачем. Сделав приличный глоток, Хосок задумался о том, как бы подступиться к тому, что его беспокоило и чем бы он реально мог поделиться. Существовала большая пропасть между этими двумя величинами, и дело не в возможном осуждении, он просто не хотел выворачивать себя наизнанку со всем сопутствующим как оно есть. Даже у лучших друзей имеются границы допустимого. — Что ж, ответ неверный, — Хёну снова рассмеялся, по-доброму, без намека на издевку, и именно поэтому с ним в очередной раз было спокойно — он чудесным образом выравнивал состояние Хосока. — Тогда придется потрудиться мне. Шин с заинтересованностью посмотрел на друга, все еще держа прохладный стакан в руках. — Дай угадаю. Мучает бессонница? Или, может, ты ночуешь на работе, пытаясь угнаться за невозможным? Я прав? Это так похоже на тебя. — На меня? — Хосок усмехнулся. — Еще как. Великолепный Шин Хосок: умен, хорош собой, всегда жутко дружелюбный и, увы, так здорово держащий дистанцию… И как тебя угораздило ни разу не вляпаться в историю? Хосок только теперь заметил уже опустошенный бокал рядом с другом. Тот успел выпить до его прихода, потому и был чуть более многословен, чем обычно, что было забавно и уже ради этого стоило проявить взаимность. — Иногда я думаю, что всё-таки стоило. Они оба засмеялись, а потом снова стали серьезными, всё же сразившую Хосока тоску нельзя было не заметить. — Как бы там ни было, тебе стоит развеяться. Прямо как сейчас, только по-настоящему. В самом деле, Шин Хосок… За чем ты гонишься? Деньги и имидж — это еще не всё, не так ли? Шин медленно закивал, полностью соглашаясь с другом. Он повел рукой, держащей стакан с ромом, и опустил на стойку, узнавая в насыщенном цвете жидкости искорки того безумия, что действительно его беспокоило. Он вспомнил о Черри. О Минхёке, том вечере и других вечерах вдали от него, и стал еще мрачнее. — Ты прав. Увы, не всё можно купить за деньги. Хёну скривился. — Оставь хоть что-то этому жалкому миру, что нельзя получить за бумажки. Между ними повисла гнетущая тишина. Звуки музыки понемногу убаюкивали, скопившаяся усталость делала своё дело. Возможно, Сон подметил связь между недавней необычной просьбой и текущим разговором, и тем лучше, ведь не пришлось бы объяснять. А может быть, всего лишь проникся тоскливым настроением. В любом случае, Хосоку казалось, что не сказав многого, он выдал главное, и Хёну не мог этого не уловить. Пусть он не являлся отменным психологом, был хорошим другом, а этого уже было достаточно на один вечер и бесцеремонный звонок посреди свидания с девушкой. Под внимательным наблюдением Хёну Хосок допил свой напиток разом, давая понять, что ему хватит. — Я знаю, ты вряд ли прислушаешься к моим словам, — начал мужчина, — но попытайся разобраться, отделить главное от ненужного и не налегать на всё сразу. На таких, как ты и я, мир держится, но статистика показывает, и тебе это лучше знать — такие хорошо не заканчивают. Хосок улыбнулся. — Но кто-то ведь должен творить эту статистику? Захмелев незначительно, Хосок продолжал возвращаться к тому, что его беспокоило, и после встречи с Хёну. Может, на том этапе он и не разобрался с тем, что происходило в его жизни, но понял одно: можно сколь угодно долго искать себя в чем-то, отвлекаться и уходить с головой в то, что кажется нужным. Однако существует что-то, что заставляет думать об этом вновь и вновь, сводит с ума, постоянно преследует — оно и есть то важное, на что следует опереться. А там — найти в этом своё наказание или спасение, избавиться или добиться — как повезёт. И будучи не последним в списке любимчиков фортуны, Хосок решил, что не остановится и будет пытаться снова.