Hungry eyes

Одиночество не всегда можно измерить предельно достоверно. Одиночество гибкое в своем проявлении и допускает большую погрешность, которую не просчитать заранее, и потому многолико, потому никогда не знаешь — каким будет его лицо глядеть в твое собственное. У одиночества лик того, кого нет рядом, того, кого видят глаза. У хосокова одиночества сразу несколько обличий, потому как по-настоящему один Хосок остался без Минхёка и, как ни парадоксально, Чангюна. Некому было разбавить его собственные мысли, подкинуть надежду на какой-либо контакт, необязательно положительный, конфликт тоже может сойти за общение в пору нехватки других его проявлений. От недостатка тех, к кому успел привыкнуть, было невыносимо сухо, до осязаемого холодно, и Хосок не собирался с этим мириться. Прошла целая неделя, прежде чем Хосок составил буквы в слова, а слова в предложения, чтобы наконец написать Минхёку что-то, что он не удалит, едва успев получить. Прошло ещё несколько минут, пока он понял-таки, что слова здесь ничем не помогут, нужно действовать, и как можно более решительно. Он не нашел ничего лучше, а это и впрямь была достойная идея, чем воспользоваться уже имеющейся информацией и застать Минхёка врасплох, тем более что это ничего ему не стоило — изменить свой маршрут после рабочего дня сущий пустяк, если некому ждать дома и если сам от этого давно ничего не ждёшь. Хосок остановился у ворот университета, где учился Минхёк. Разумеется, он не знал, когда начинаются и заканчиваются занятия, мог лишь предполагать, что по счастливой случайности встретит его в тот день или любой другой, когда их дороги наконец пересекутся. Вероятность была довольно низкая, и все же лучше, чем наседать на парня другим путем, судя по всему, он и без того был в непростой ситуации. Иначе зачем согласился бы на то, что произошло между ними неделю назад? На самом деле, Хосоку было сложно выбросить из головы те мгновения их близости. Всё, чего он хотел, оказаться рядом с Минхёком снова, может быть, на день, может быть, гораздо дольше, он не знал. С высоты пережитого он понимал, что «навсегда» мера настолько же непостоянная, как любая другая, и что в один момент может смениться на такое же мнимое устойчивое «никогда». Когда ты молод, кажется, что можешь управлять своими обещаниями и вершить невозможное и недоступное для других. Но вот Хосоку без малого тридцать, и он слишком хорошо осведомлен о зыбкости чувств, что, однако, не помешало ему впустить ветер в голову и уничтожить привычный порядок в пользу того, о чем, ей богу, неловко думать и без чего, на секунду, — ужасно трудно жить. Что так ловко им управляет и движет, толкая на безумия, которых раньше себе он не позволял. Хосок бродил у больших кованых ворот и периодически ловил на себе любопытные взгляды, что довольно быстро перестало его хоть как-то смущать. Время было оживленное, и студенты толпами покидали свои корпуса, рассредотачиваясь кто куда, среди них легко было затеряться, практически слиться с ними, если не пытаться привлечь к себе внимание. Хосок только хотел не потерять свою цель и, естественно, успеть её перехватить до того, как попытается сбежать, а это непременно произойдет — он был в этом уверен. Трёх непродолжительных встреч хватило для того, чтобы понять, что сблизиться с Минхёком задача непростая. Слишком много в Минхёке всего, много скрытого, это чувствуется, это видно, это хочется проверить. Он, должно быть, сам не понимал, насколько сильно привлекал этим внимание, как ни пытался получить обратный результат. Даже его поспешные шаги вниз по лестнице вкупе с задумчивым выражением лица выделялись из толпы, не заметить было невозможно. Он шел не один, но клеймо одиночества читалось издалека. Рядом тащился парень с выкрашенными в ярко-рыжий цвет волосами, всё время пытавшийся нагнать Минхёка и что-то ему рассказать. Он был удивительно упрям для того, на кого почти не обращали внимания, а еще наверняка слишком эмоционален и назойлив, так, что Хосок едва не возненавидел его, стоило ему коснуться плеча Минхёка своей рукой. Вспышка гнева утихла, когда незнакомец свернул в противоположную сторону, махнув рукой на прощание. Хосок вдруг почувствовал себя уязвимым. Задумчивость Минхёка никуда не делась, а лишь усилилась, как только знакомый покинул его. Он смотрел под ноги, реже вперед, прокладывая путь, и не заметил другую уже знакомую ему фигуру, что возникла резко, не оставляя шансов на отступление. — Минхёк, — начал Шин без какого-либо вступления, — нам нужно поговорить. Младший сразу же подался впёред, попытавшись продолжить движение, но был пойман под локоть, что остановило его и заметно напрягло. Уязвимость Хосока, испытанная им минутой ранее, взяла верх, ему хотелось защитить себя от недопонимания даже путём неуместного и грубого убеждения, даже если после он стал бы себя винить. И чувство вины не заставило себя ждать — смущенный и испуганный, Минхёк двинулся в сторону от университета в попытке уйти от чужого внимания к столь напряженной сцене. Хватка ослабла практически тут же, а остановились они в тени небольшого университетского кафе, где в тот момент уже не толпились люди. Минхёк смотрел мимо. Мимо Хосока и его желания вступить в диалог. Казалось, он был готов отрицать всё, что бы ни сказал Хосок. — Знаю, ты не ожидал. Это был единственный способ. Нам нужно поговорить. — Поговорить? Хосок осекся. По правде, он не заготовил речь, ведь, как и ожидалось, в этом не было никакого смысла. — Прозвучит странно, но я хочу предложить начать всё сначала, — Хосок вздохнул и посмотрел наверх, в небо, где безмятежно плыли перья облаков, совсем не как мысли в его голове — пьяно и хаотично. — Мы могли бы встречаться время от времени, узнать друг друга получше. — Для чего? Хосок искал ответ. Он наконец посмотрел Минхёку в лицо, в его блестящие вопрощающие глаза. — Просто так. Чтобы встречаться. Встречаться и больше ничего. Последние слова Хосоку дались особенно тяжело. Не то чтобы он обманывал, но и сам не знал, на что готов был пойти ради этого общения. Непривычно было выпрашивать что-то, что-то настолько личное и отдающее необъяснимым трепетом в душе, стоя перед человеком, явно не стремящимся ответить взаимностью. Эта ситуация показалась ему до боли знакомой. А он не намеревался погружаться так глубоко. — Я прошу только это. Все варианты и аргументы утонули в вязкости нерешительного молчания. Кто-то прошел мимо них, не обращая внимания, но нарушая целостность окружившего их смятения, уничтожающим фоновым шумом подтолкнул в одну из сторон. Если перед ними было два пути, одним пойти вместе, а другим разминуться навсегда, то невидимая чаша весов перевесила на какую-то тысячную долю в пользу неожиданного для обоих выбора. — Хорошо, — то ли от испуга, то ли смущения тихо согласился Минхёк. Он не переменился, не смирился, казалось, и сам со своим решением, но Хосок был несказанно рад и этому. — А теперь… — нужно было как-то скрасить непростой разговор и вознаградить друг друга за смелость, поэтому Хосок не стал заканчивать неопределенностью. — Позволь подвести тебя до дома. Тихое согласие, какая-то до ужасного уместная инструментальная музыка по радио, свежий воздух из приоткрытого на две трети окна — можно было бы посчитать за успех такое неожиданно хорошее окончание дня. Они почти не говорили всю дорогу, да и незачем было делать это тогда, просто находились в салоне автомобиля около получаса в пути, что чуть дольше, чем было бы для Минхёка привычным пешим ходом с наушниками в ушах и полным отключением от окружающего мира. Хосок не пытался так сходу заменить весь этот мир, заполнить его разговорами. Ему приятно было не делать ничего, только вести машину и знать, что Минхёк рядом. Если бы таким было их знакомство с самого начала… — Спасибо, — быстро проговорил Минхёк, как только они припарковались возле его дома, немного не доезжая до него, и быстро, не оглядываясь, удалился, беспорядочно шаря в карманах ветровки. От этой безучастности и хладнокровия не становилось больно. Хосок смотрел на него, или не смотрел, но знал, ощущал поблизости, и этого было уже достаточно. Пока достаточно для поставленной цели. В тот вечер Хосок пообещал себе не делать резких движений. ___ Добиваться поставленных целей настолько замечательно, что к этому легко привыкнуть. Сложные алгоритмы разбивать на небольшие, простые и понятные, следовать им и в последствии наслаждаться полученным результатом. Так определяется целеустремленность для Хосока, и это не много, не мало — нормальная и доступная для него черта. Всего лишь элемент стиля жизни. И он, правда, привык. С появлением Минхёка и Чангюна в его жизни восприятие маленьких достижений изменилось. Причина тому и предшествующее затишье, и стремящийся к балансу, разрушительный порядок на фоне общего бессилия, и опустошение после расставания, серьезно сломавшего его опору. Приобретая головоломки в форме двух поражающих его людей, он получал стимул для того, чтобы попробовать снова жить, собирая логические паззлы в психологические портреты и понимая себя чуть больше, чем раньше. Отныне каждое собственное усилие оценивалось по достоинству и разжигало новый огонь любопытства. Хосоку было любопытно узнать о Минхёке если не все, то максимально много, мысленно собрать все сведения, подшить и заархивировать. Каждый свой промах или успех в общении с ним он помечал как страничку в личном деле ярким цветом, объемным примечанием или пустым пространством, обещая заполнить его в будущем. Это продолжалось почти семь дней, выражаясь лаконичными переписками, скромными недолгими встречами после занятий, но успело захватить Хосока с головой, пусть чаще всего Минхёк был просто ответчиком, предметом воздействия, держащимся на дистанции. И всё равно Хосок был увлечен только им и так, что не заметил возвращения Им Чангюна и головной боли, которой чаще всего сопровождалось общение с ним. Весь вид его «заклятого друга» излучал превосходство, иначе то, что видел Хосок по приезде Има, описать не мог. Тот разве что не страдал излишним самолюбованием, либо хорошо его маскировал, однако и то и другое в равной степени бы возвысило его над другими, выталкивая из ряда общей серой и не очень массы, и сделало бы лидером, если бы он того захотел. Этому не учат в школе, этому невозможно научиться за несколько недель, такое преимущество не обрести по щелчку пальцев, даже если очень захотеть и отдать за это круглую сумму. В отличие от Чангюна, у Хосока было больше времени, чтобы узнать это не в зыбкой теории, а настоящей и жёсткой практике, и потому неизбежно ловил себя на вынужденном восхищении перед младшим. Восхищении и сумрачной благодарности. Несмотря на то, что отношения между Хосоком и Чангюном были далеки от дружеских, многие в компании искренне верили в то, что они неплохо сработались за столь короткий срок. Некоторые завидовали самому факту существования внешней устойчивости в их взаимодействии, ведь, на самом деле, никто не хотел бы иметь такого врага как Хосок и уж тем более Чангюн. Подобный альянс внушал уважение и страх у окружающих, и создавал напряжение внутри условного союза, в котором они, сами не осознавая до конца, нуждались уже долгое время. — Рад тебя видеть, — отметил Чангюн, столкнувшись с Хосоком после совещания. Хосок ухмыльнулся и не ответил взаимностью, хоть в действительности и был приятно взбудоражен присутствием коллеги. Предвкушение от очередной словесной эстафеты подкидывало новые сюжеты для развития событий. Как же поступить, чем ответить? Все эти ситуации дразнили его, распаляли спрятанный им глубоко внутри азарт и стремление к лидерству. — Как Япония? — широко улыбаясь, спросил он, чувствуя, как за ними наблюдают издалека. Предчувствуя, что другие ловят каждый его жест, он принял максимально расслабленную позу, едва не распахивая объятия. Чангюн же был статичен и не менялся в лице, только глаза его бегали, расценивая каждый этюд Хосока во всех деталях. — Все так же прекрасна, как и два года назад, когда я был там последний раз. Не выстрел и не осечка. Спокойный голос и отражение атаки. Да это обычный small talk, заявил бы Чангюн, но это целое противостояние, построенное на чем-то большом, осязаемом и ускользающем каждый раз, как сделан шаг вперёд по хрупкому мостику из стремлений их обоих. Ну и конечно, только Им Чангюн мог ответить, срезая все мосты разом, если ему было это нужно. И он это сделал. Хосок заметил подчиненных, жадно наблюдающих за этой сценой через стеклянные перегородки, и весь настрой опал карточным домиком. Внутренний ребенок обиделся и сдался, позорно проиграв, и ему не оставалось ничего, кроме как покинуть поле боя, отдавая победу другому ребенку. Но лишь победу, а не оружие. ___ Каждый день окружают сотни людей. Какие-то не успевают оставить и малейший след, другие же задерживаются надолго и лишь единицы приобретают значимость и добиваются статуса «незаменимых». Говорят, незаменимых не бывает, система восполняет пробелы так или иначе, но доказать это человеческой памяти не так-то просто. Вытаскивая из бушующего моря незнакомцев какого-то одного, люди кидают ему спасательный круг сразу вместе с ярлыком, имеющим некоторое количество наименований, редко меняющихся со временем. Если однажды круг прекращает быть спасательным, человек его лишается и исчезает вместе со своим ярлыком, а на его месте практически всегда появляется кто-то другой, пока маяк жизни продолжает освещать действительность. Всё достаточно примитивно в этом процессе, если заведомо ничего не усугублять. Нет необходимости быть чрезмерно дотошным в выполнении алгоритмов, ведь каждая ошибка чему-то учит. А для чего ещё людям нужен весь этот нехитрый инструментарий, если не для учения? Способность делать выводы оказывается едва ли не самой важной в человеческом обществе, и уж этому Хосока, к большому счастью, научили. Своим умением выделить главное от второстепенного, нужное от ненужного, Хосок обязан не каким-нибудь учителям и наставникам, этому научили его люди, с которыми он сталкивался на протяжении жизни. Одни оставляли преимущественно хорошие воспоминания, другие сопровождались негативным опытом, были и те, кого сложно отнести к какой-то определенной группе. Случалось разное, совсем легко не было никогда, но то, с чем Хосок столкнулся теперь, не входило в прежние рамки. Хосок получил на горизонте четкий пример того, на что невозможно нацепить пресловутый ярлык. Так уж вышло, что с Им Чангюном не шло никакого сопроводительного письма о том, как эксплуатировать данное знакомство, к кому отнести и стоит ли вообще иметь с ним дело — ничего такого не было. Наверное, впервые Хосок не знал, нужно ли и как общаться с таким человеком, и к чему это может привести, потому и находился в смятении всякий раз, как им приходилось пересекаться в компании. Может быть, не существовало подкреплений тем опасениям, что возникали при общении с ним, ведь до сих пор Хосок не мог, да и не стремился унять свой интерес, вступить в открытый конфликт, чтобы побыстрее всё разрешить. Опасливость перемежалась с благосклонностью, желание понять с желанием не знать, что там внутри, смешивались и не давали никаких рекомендаций к действиям, что сильно выбивало Хосока из равновесия. Именно равновесия лишался он в общении с Чангюном. Чего стоило одно то высказывание об ориентации старшего — Хосок сделал всё, чтобы свести свою реальную реакцию к минимуму и не возвращаться к этой теме впредь. Но кто же знал, что внутренне он уже не отпустит эту деталь и рано или поздно ему придется с этим что-то делать. Ничего не происходило. Всё было ровно так же, как и всегда, но Чангюн вернулся в Корею, и Хосоку уже казалось, что что-то в его привычной жизни может пойти наперекосяк. На него вдруг свалится критика, на него посмотрят не так, он допустит оплошность — все подозрения на Има. И почему? Он, казалось, знает слишком много или понимает так, как не понимают другие. Как ловко он определил направленность Хосока. Что же он мог знать ещё? Или, возможно, был таким же? Эти головоломки напрягали, и вот уже не Чангюн наблюдал за Хосоком, а наоборот — Хосок пытался понять, подловить младшего. Он настолько увлекся этим процессом, что не замечал, как сильно это раскрасило его скучные будни и стало неотъемлемой частью происходящего — балансировать на грани, воевать на разных фронтах, что в результате не осталось не замеченным. Хосок вцепился в телефон, чтобы написать Минхёку посреди рабочего дня. Они не так много болтали, инициатором всегда был Хосок, но и ему везло, когда Минхёк соглашался встретиться. Непродолжительные прогулки по городу стали для Хосока буквально всем, и ему, что закономерно, хотелось сделать их регулярными. На сей раз он собирался предложить принципиально другое место для встречи, чтобы сменить обстановку, и это, конечно, требовало определенной смелости в их непростых отношениях. Вероятно, он раздумывал об этом чуть дольше, чем обычно, и не заметил, как после ухода Джиен из его кабинета на пороге появился Чангюн. Он возник так, как делал всегда — без лишних движений, звуков, но абсолютно уверенно и твердо, будто у него имелась какая-то важная информация, и ей непременно нужно было делиться со всей ответственностью. Пройдясь по кабинету под строгий провожающий взгляд Хосока, Чангюн сел в кресло напротив, неторопливо проведя ладонями по подлокотникам, словно оценивая материал, из которого они были сделаны. Хосок чувствовал себя не удовлетворяющим запросам элементом декора, но никак не главным героем собственной жизни. Какое-то время они молчали так — Хосок с телефоном в руке и Чангюн, смотрящий в стол перед собой. Последний все же обмолвился через какое-то время. — Не хочешь начать? — Что? Чангюн сложил руки перед собой и посмотрел на Хосока совершенно буднично. — Другие считают, что мы друзья. По-моему, хороший повод узнать друг друга получше. Хосок усмехнулся, фыркнув и отъехав на стуле немного назад. — Для чего? На мгновение в кабинете стало заметно тихо и задушенно. Поставленный вопрос слишком сложен, назревающий конфликт переполнен напряжением, как треснувший стеклянный шар, а оба чересчур упрямы, чтобы бесконечно сходить с дистанции. В глазах Чангюна застыло много того, чего Хосок не хотел бы видеть или подтверждать. Если бы заискивание и какое-то гипнотическое давление оказалось бы всего лишь жаждой власти, стремлением доминировать, то так тому и быть, и у Хосока нашлась бы соответствующая тактика. Но что это? Откуда этот мороз по коже? Кресло скрипнуло под тяжестью тела, когда Чангюн приблизился, опуская руки на холодную поверхность стола. Его веки вдруг потяжелели, полоска губ дрогнула, пока нужные слова подбирались им тщательно, кропотливо или даже вымученно. — Может, для того, чтобы понять, что между нами на самом деле не так уж мало общего? После этих слов рука Чангюна, напряженная, как струна, чуть двинулась вперёд, его прохладные пальцы едва-едва коснулись пальцев Хосока, и тот непроизвольно вздрогнул. Осознание пробило молнией — до сих пор Хосок лишь раз пожимал его руку. В следующую секунду зажатый в другой руке телефон Хосока завибрировал, оповещая о новом сообщении, что отвлекло и спасло обоих. Чангюн отстранился и прошел к двери. — Я уже предлагал тебе посетить одно место. Предложение всё ещё в силе. И ушел, оставляя Хосока наедине с торнадо, наводящим в его душе свои «порядки». ___

«Давай встретимся сегодня. Ты не против?» «Окей, согласен»

Ещё никогда Хосок так не радовался всего двум простым словам, никогда так не спешил убежать из оков текущего состояния. Скажи кто-то, что Минхёк его спас, он бы даже не вздумал спорить. Предложение поехать к дикому пляжу сформировалось само собой. Хосоку просто нужно было что-то сделать, осуществить иллюзию побега от происходящего, а Минхёк не сопротивлялся этой идее. Не исключено, что он нуждался в этом так же сильно, потому не отклонил предложение, хоть дорога была не близкой и заняла немало времени, и именно путь позволил Хосоку отойти от своих эмоций и обнулить все сорванные показатели. Они гуляли вдоль берега, немноголюдного и не особо приветливого в такое время и хмурую погоду, просто шли друг возле друга и смотрели то под ноги, то по сторонам. Плеск волн замещал неловкие разговоры, за что Хосок был ему благодарен, и по-своему умиротворял, хотя море отнюдь не было спокойным в тот день. Они находились слишком далеко от привязанных к ним мест, чтобы вспоминать о том, что тревожит обычно, разъедая изнутри, что не даёт взглянуть на вещи по-новому и измениться. На некоторое время все привычные уже проблемы стали фоновыми, сливаясь с городским ландшафтом где-то позади. У воды можно было почувствовать себя гораздо свободнее и делать что-то особенное для этого было совсем необязательно. Хосок почти не смотрел на Минхёка, точнее, не делал это так, как обычно — жадно. На тот момент его грела мысль о том, что здесь, возможно, ему не захочется убежать от него или от чего-то ещё хотя бы потому, что они уже сделали это вместе. Даже если всего на пару часов — этого пока достаточно. Хосок не чувствовал себя прежним, будто что-то, что ему в себе не нравилось, он оставил, когда ступил на территорию этого дикого пляжа. И не было ничего, что бы он смог точно определить, лишь дышал спокойно и уверенно. Ему не мешали ни работа, ни личные терзания, или, например, другая насущная проблема, с которой он и пытался разобраться, взяв Минхёка с собой. Он просто вдыхал свежий воздух и выдыхал те слова, которые вертелись на языке. — Тебе трудно улыбаться в моем присутствии, я прав? Минхёк такого вопроса явно не ожидал, не имел и заготовленного ответа. Хосок оценил заминку и неловкое молчание — это уж лучше, чем ложь. Хосок запомнил парня неулыбчивым или не находящим повода для улыбки с самого начала. То, что большую часть времени Минхёк задумчивый или вовсе понурый, сначала не беспокоило Хосока так настойчиво, у него попросту не было повода выяснять причину такого настроения или, вообще, черты характера. А потом, когда их встречи стали чуть более частыми и осознанными, Хосок хотел знать и хотел быть, может, и не сейчас, но когда-нибудь, поводом, причиной для его улыбки. Да хотя бы не являться причиной ее отсутствия. И он был прав. Он не ожидал что-то другого, и ему было достаточно того, что Минхёк не убеждал его в несуществуемом и неиспытываемом на самом деле. Эта маленькая невесомая честность стала найденной жемчужиной в жёсткой и плотно сжатой раковине из страхов. — Почему мы здесь? Теперь повременить с ответом пришел черед Хосока. Дело в том, что он и сам не знал, почему они приехали сюда, почему он привез Минхёка к морю. Просто захотелось, просто ничто не помешало. Не было никаких планов, и именно их отсутствие делало момент таким волнующим. — Ты поймёшь, как только перестанешь задаваться этим вопросом. В тот момент он дал ответ им обоим, такой простой и важный. Истина, точно маленький белый парусник, неслась по волнам — стоило лишь заметить её. Хосок решил пойти до конца. — Знаешь, было бы здорово, выскажи ты все, что обо мне думаешь, — проговаривая это, он немного отстал, подобрал с земли несколько маленьких камушков и стал бросать в воду. — Даже если бы это было что-то неприятное. — Почему? Камушки с большим всплеском погружались в воду. Минхёк смотрел не на них, а на Хосока. — Потому что ты всё ещё нравишься мне. Мне было бы легче. После сказанного Хосоку действительно стало легче. Некоторые его соображения насчет Минхёка и отношения к нему вместе с брошенными камушками потонули в море, очистились и коснулись дна. Оказалось, что ему этого так не хватало. Не нужно было делать много, чтобы сделать важное. Минхёк смотрел на него с широко распахнутыми глазами. Ветер колыхал его длинные темные волосы, ворот куртки тревожно трепыхался сродни трепету сердца Хосока, вмиг ощутившего прилив сил. Он подошёл к младшему, не прерывая зрительного контакта, по сдавленному молчанию понял, что тот пока не готов ответить ему, и, оставив сомнения, осторожно позволил себе прильнуть к его губам. Минхёк не шелохнулся. Он не отпрянул, и это уже было большим шагом вперёд, ведь Хосок впервые коснулся его после той их близости, и готов был поклясться, что до этого момента они вовсе и не были близки. Короткий и поверхностный, поцелуй украл дыхание обоих, заставив замереть. Они чужие друг другу люди, но в тот момент на короткие мгновения Хосок почувствовал, как границы разрушились. Пусть временно, пусть вынужденно, но он осознал, что это его волнует, как не волнует больше ничего. Он отстранился первым, так, словно ничего не произошло, сказал, что им стоит вернуться в город, и они вернулись. А он больше всего не хотел возвращаться. ___ Дома его ждала привычная прохлада одиночества и пустота, просившая заполнить себя тревожными мыслями и алкоголем. За пределами нерушимой крепости осталось так много всего, что сделало бы его заполненным до краев, а внутри он почему-то всё ещё слышал свист этой пустоты. То, о чем хотел думать, и о чем не желал вспоминать, смешалось в вихре и не давало уснуть. Он слушал тишину какое-то время и по его истечении залил в себя беспроигрышное снотворное, терпким вкусом оседающее на языке и перебивающее ворох мыслей, но он не уснул спокойно, он погрузился в странный сон, который окутал его темным и густым как нефть чувством, размазывал по его нутру золотые полосы, завершая в своем творении объемные помехи, играл странной гипнотической музыкой и сводил с ума. Хосоку снился Минхёк. Он не видел его лица так четко, как несколько часов назад, но был уверен, что это он, что его нежной кожи Хосок касался и сжимал до боли, его прижимал к себе крепко, до потери воздуха в лёгких и контроля, срываясь на животную страсть. Минхёк такой открытый, красивый, настоящий, он не отталкивал его, не стремился сбежать, а позволял вторгаться и брать все до последней капли. Это то, что было нужно, — нет, необходимо! Потеряться в этом безумстве, утонуть в его омуте безвозвратно, будто он — единственное решение всех проблем. Тягучесть сливалась в марево горько-сладкой патоки, движения, звуки, запахи, всё это так реалистично оживало, вживалось в Хосоке, что на утро, проснувшись, он не мог поверить в окружающую реальность. Его сердце всё ещё загнано билось, а разум с радостью проигрывал то, что Хосок прочувствовал в своем безумном сне. Разом обрушилось всё, что принесло покой прошлым вечером. На него накатил и страх и ужас, злость сжала его, удушая, он снова ощутил это предательское одиночество, узнал панику в своих чувствах. Внутри него кружились неразрешенности, невозможности и неясности, от которых он так мечтал избавиться. Существующие выходы из каких-либо ситуаций разом закрылись, уверенность исчезла, и осталось только одно немыслимое желание. Хосок понял, что ему необходимо встретиться с Чангюном.