Hungry eyes

11 июня, 11:03

Что-то изменилось.

Кофе не бодрил, холодный душ не отрезвлял, капли не помогали убрать белую пелену перед глазами. В голове бродил туман, воспоминания впивались осколками, и нет, Хосок не был ранен. Что эти раны по сравнению с теми, что он усердно зарабатывал до встречи с Минхёком, — ничтожная попытка оправдать свою несостоятельность. Цель стала прихотью, прихоть — зависимостью, а как известно, зависимость порабощает, вытаскивая и обнажая самые страшные пороки. Осознание настигало вспышками. Вспышка. Хосок в темноте улавливает мысль, как ему кажется, верную. Затем свет гаснет, увиденное ранее преображается, и он видит совсем другое, еще не понимая своего отношения. Темнота. Вспышка. Он не узнает, теряется, разоблачается перед тем, что видит, и когда входит во тьму, его настигает паника. Он не знает, чего именно он хочет и почему. Вспышка, вспышка, вспышка. В Хосоке много огня, который он не выпускал — он не дебошир! Да только всё вокруг к тому и стремится, чтобы столкнуть его с обрыва. Или сделать тем, кто толкает с обрыва других. А он так не хотел. А чего он хотел? Наверняка он перебрал накануне, наверняка зря, ведь уже утром было не хорошо, но лучше, чем ночью. А всё почему? Причина в том, как рассудил он сам, запивая рвотную массу мыслей крепким кофе, что он не почувствовал от Минхёка того тепла, что хотел почувствовать. Что он смотрел на Минхёка всё-таки как на ребёнка, как на красивую фарфоровую статуэтку со сломанной рукой, к которой нужно было относиться предельно осторожно, чтобы не разбить вдребезги, что он, собственно, и пытался делать. Он всё настойчивее кричал Минхёку «я стараюсь быть аккуратным, тяну тебе руку, так почему же ты не ухватишься за неё?». Украв его поцелуй, холодный и боязливый, Хосок почему-то надеялся, что перевернется всё и в нём, и в Минхёке, и в них обоих одновременно. И только когда этого не произошло, он, облученный вспышками своих неисполненных желаний, наконец, понял, что сломанная рука даже самой красивой статуэтки не восстановится, а рана живого человека не зарастет так быстро. На всё нужно время, много времени и терпения. И поняв это, Хосок решил обратиться к самому терпеливому на его взгляд человеку. Может, он искал вдохновения, а может, решил убить в себе наивную надежду на успех, было уже не так важно, как стремление встретиться со своим страхом лицом к лицу.

___

Чангюн, по мнению Хосока, обладал куда большим терпением, чем он сам. Забрасывать удочку с провокациями на протяжении долгого времени и не сдаться первым — в некоторой степени достойно уважения хотя бы потому, что теперь Хосок сам шёл навстречу, пусть ещё и не знал, для чего. Ни для кого в компании не стало бы удивлением, если бы они узнали, что Хосок пригласил Чангюна сыграть в бильярд, потому что это вполне естественно, ведь по распространенной версии они друзья, почти друзья, или неплохие приятели. Всё лучше, чем вражда, для такой в сущности белой вороны, как Хосок. Враждовать он не был намерен ни тогда, ни в будущем, и Чангюн, видимо, понял это с самого начала, потому и вёл себя так уверенно и местами надменно до тех пор, пока рыбка не заглотнула наживку и не начала барахтаться, подавая сигнал, что она готова: сопротивляться, сдаться или ускользнуть. Хосок, пойманная рыбка, становился параноиком, когда видел Чангюна, сразу кидался судорожно перебирать все сказанное, брошенное в его сторону как песок сквозь сито, надеясь в итоге получить награду. Серебряный песок был редкий, мелкий, вылетал, пронзая резким отблеском на свету и оставляя Хосока ни с чем до поры до времени. Он терялся, он искал, злился и не находил, снова злился и бросался в бурное течение на очередные поиски. Он думал об этом всём чаще, чем следовало бы по его собственному мнению, в конце концов, все уважаемые им люди в свое время были озадачены иными, более серьезными проблемами. Так ему казалось. «Всех нас что-то интересует, — вспоминал Хосок слова Чангюна перед встречей с ним, — все мы рабы своих пристрастий. Порой, сущая мелочь, к которой мы возвращаемся снова и снова, готова держать нас на плаву» Про прошествии нескольких недель эти странные слова приобретали новую, более отточенную форму. Чангюн будто не рассуждал, обнажая полёт своих мыслей, а красноречиво утверждал, точно зная, о чём и, главное, кому говорит.

«Надеюсь, ты найдешь то, что тебе будет интересно. Или станешь более честным» «Тебя интересуют мужчины» «Это то, что ты скрываешь. Тебе некомфортно?»

Перед Хосоком всё это время были разбросаны кусочки пазла: жёлтые, синие, красные. Стоило сделать шаг назад, чтобы убедиться в том, как они плавно собираются в одну серую полоску, вызывающую отвращение. И это отвращение вызывает он сам. — Рад встрече, — кивнул Чангюн, улыбнувшись, Хосок постарался ответить тем же, решив, что нервничал напрасно. Однако это был поспешный вывод. Игра началась тихо и размеренно. Они провели раскат, не проронив ни слова, и Чангюна, похоже, это полностью устраивало, но не устраивало Хосока. Бархатный полумрак помещения, где не было лишних глаз и ушей, мягкие тени, которыми он опутывал, редкие, утопающие в интимности обстановки, звуки располагали к плавной, как удар кия, беседе. Но с чего же начать? — Ты хотел поговорить, — начал Чангюн, — о чем? — О нас. Я всё еще не понимаю. Чангюн, не отвлекаясь от своей миссии, помелил кий и подошёл к своему шару. — Ты всё-таки решил, что об этом стоит говорить… Затем он плавно положил левую руку на стол, установил кий и сделал аккуратный удар. Хосок наблюдал за ним неотрывно. Шар попал в лузу. — Похвально. Хосок отвернулся, чтобы не показать свое разъяренное лицо, но стоило это сделать, как он вновь настроился на прежний лад. — Ты говорил, что между нами много общего. Что ты имел в виду? Подошёл черед Хосока забивать шар, но чувствуя внимание младшего, он испытывал трудности. — Мы похожи. Тем, что держим в секрете. Вспышка. Хосок вдруг подумал, что это могло быть связано с тем, в чём уличил его Им. Но всё-таки у каждого есть свои неповторимые скелеты в шкафу. — Например? Чангюн не торопился отвечать. Он, держащий бокал, с улыбкой смотрел в вино, возможно, он разглядывал в насыщенном алом напитке собственное отражение, и то его улыбнуло. — Например, пристрастие к алкоголю. Хосок крепко удерживал свой кий, передавая ход оппоненту. Слова Чангюна не очень уж и подорвали его уверенность, и всё же желание попробовать напиток из своего бокала исчезло. Он был прав. — И не только к нему. И снова шар каким-то волшебным образом незаметно, будто кто-то намеренно пытался отвлечь Хосока от хода игры, попал в лузу, а слова в самые лёгкие, мешая вдохнуть. По правде, Хосок скучал по этому ощущению. Раньше на глазах были шоры, и вот их нет, и пусть открываемый перед ним вид не нравился ему, он мог его увидеть. Хосок молчал и не пытался найти хоть что-нибудь в ответ, просто чтобы отразить удар. Он задумался о том, что если он действительно в чем-то выдавал себя настоящего, то с самим Чангюном то же самое не получалось. Им ведь достаточно образован, чтобы производить должное впечатление, сообразителен, стало быть, и хитёр, отсюда, вероятно, умело скрытен, влиятелен благодаря семье… У него и самого, в отличие от Хосока, есть семья, он женат… — Знаешь, с тобой это как-то не вяжется, — озвучил Хосок, сделав попытку разобраться вслух. Теперь прошлые усилия узнать, кто же такой Им Чангюн, казались ничтожными. — Что насчёт тебя, твоей жены? Чангюн безразлично оглядел потолок. — Линдси? Наш брак — сделка наших родителей. Он говорил это так холодно, Хосок понял — не имел никаких теплых чувств за душой к женщине, с которой жил. Что ж, бывает и такое, точнее, такое совсем не редкость, и, возможно, Хосок должен быть счастлив, что не оказался в подобной ситуации. Где бы он был сейчас? — Твой ход. Подойти к своему шару было сложнее, чем в начале игры. Хосок вдруг потерял весь интерес к процессу и играл не так чисто, как обычно, хотя и считал себя хорошим игроком в пул. Ничего, подбадривал он сам себя, когда-нибудь и игра, и его внутренняя мятежность закончатся, а пока нужно продолжать. Вкус неозвученного въедался в язык кислинкой разлитого по бокалам вина. К теме, как и к напитку, они подходили, он, Хосок, подходил, осторожно, в полсилы. Оба знали, о чем говорят и что имеют в виду на самом деле, но их положение, их выстраданные за годы привычки и выдержка не давали так просто сорвать с себя красивые дорогие ярлыки. Не будь они оба птицами достаточно высокого полета, давно бы содрали друг с друга маски, влили бы в себя столько алкоголя, сколько было бы недостаточно, чтобы умереть, но достаточно, чтобы, не боясь презрения, признаться в себе настоящем. И бог знает, чем бы это всё закончилось для них. — Считаешь это правильным? — Что именно? Быть не таким, как большинство, или скрывать это от того самого большинства? — И то и другое. — Тогда, скорее, не считаю это неправильным. Хосок прикусил губу, сдерживая язвительность, которой заслуживал Им. Извилистые ответы, что вызывали лишь больше дополнительных вопросов, совсем не нравились ему. Эта неприязнь сообщила немного смелости, немного — чтобы высказать своё неодобрение. — Не будет ничего хорошего, если кто-то в компании узнает. — Не узнает. — Откуда такая уверенность? — Хосок… Ты считаешь меня своим врагом? Напрасно. Нам не зачем воевать. Твой страх — побег от проблемы. Как доказательство самому себе, что Чангюн сильно ошибается, Хосок обернулся в стремление снова играть так же достойно, как в начале игры. Он сделал свой ход успешно, совсем не думая о смысле сказанных слов. Внутри всё так перемешалось от негодования, что отделить одно от другого стало проблематично. Чангюн, должно быть, всю игру только и рассчитывал на его искренность, и все же почему-то Хосок никак не мог её из себя вытащить. Для него это равносильно маленькому белому флажку, ознаменовавшему о поражении в битве более чем деловой, скорее, личной. За хаотичными размышлениями о том, что, нет, Хосок не готов капитулировать, за твердым шагом к слабому свету бра у стены, за едва заметной дрожью правой, ведущей руки, он не заметил, как игра перестала быть просто игрой, как Чангюн уже сделал очередной ход, обошел стол, что странно, ничего не говоря, и оказался рядом. Оказался в легко преодолимом шаге о того, чтобы сорваться и потерять контроль над ситуацией. — Так что по твоему мне сделать, чтобы проблема перестала быть проблемой? — наконец подал голос Хосок, не выдерживая продолжительного молчания и все более непредсказуемого финала. — Может, перестать считать её таковой? Хосок слишком долго, непривычно для себя, реагировал, по сути, на простейшие слова, пытался осмыслить то, к чему тот же Чангюн подходил гораздо свободнее. Для него не было чем-то противоестественным подойти к Хосоку так близко, как не позволял ранее соблюдаемый этикет, протянуть руку к его щеке, едва ощутимо провести пальцами, не говоря ни слова, но заставляя вспыхнуть так, что ещё секунда-две, и Хосоку понадобилась бы помощь. На рефлекторном уровне, уже совершенно не задумываясь ни о чем, он отшвырнул от себя сухую ладонь, делая шаг назад, потом ещё, и, один бог знает, почему не ушел совсем. Хосок наконец взглянул на стол, так как не имел малейшего понятия, куда себя день в конкретный момент, и оказалось, что Чангюн забил свой последний шар, что закрепило за ним победу. — Спасибо за игру, — улыбнулся тот, не совершая больше никаких выпадов и выглядя привычно спокойно, на что Хосок не нашел ответа, схватился за свой почти полный бокал, как за подмогу, махом осушил его и покинул зал, оставляя кий глухо соприкоснуться с поверхностью стола. — Рад был познакомиться!

___

9 июня, 18:25 У них впервые появилась возможность комфортно помолчать друг с другом. Прогулка по пляжу, с одной стороны, наделила энергией и смелостью для преодоления выстроенного между ними барьера, а с другой, утомила, подарив приятную усталость. Минхёк быстро заснул и проспал почти весь путь до дома. Хосоку посчастливилось расслышать в этом молчании успокоительную мерность и уловить обманчивое ощущение того, что так было и будет всегда. Чужой сон, который не хотелось тревожить, пробуждал что-то теплое и искреннее внутри, что так же нельзя было разрушить неосторожным проявлением слабости. Хосоку хватало того, что он успел сделать до этого, будучи излишне самоуверенным — на губах все ещё горел тот неловкий поцелуй. Всё, что между ними происходило до этого момента, было бы абсолютно нормальным при иных обстоятельствах, но они, едва ли являясь друг другу хоть кем-то, не имели тех романтических отношений, которых хотел бы по крайней мере один из них. Если присмотреться к окружающим, можно найти много подобных примеров, где чувства застыли на стадии эмбриона, так и не развившись до полноценного и существенного, и Хосок, понимая это, не считал себя каким-то особенным, скорее, наоборот, той малой составляющей большинства, которой доводилось наблюдать, но не влиять. А взять и смириться с этим ох как непросто. Чем больше Хосок наблюдал, наблюдал за чем-то неизвестным его физике вещей и явлений, происходящим в душе Минхёка, а он не делился этим, тем ближе становился порог, когда можно подойти поближе, ещё немного, и уже нельзя, сгоришь. Не успеешь разобраться, как погрязнешь в том, что и сам разучился понимать или не умел в принципе, как невзаимность и холодность станет привычной, а отсутствие даже её, уже не такой и разочаровывающей, окунет в панику, окунет обязательно, потому что её вкус ощущается задолго до и прогнозирует, как ни отрицай, очень точно то, во что верить не хочется до самого конца. Хосок наблюдал, смотрел внимательно, не веря в собственное поражение, что однажды сдастся, и всё прекратится, что когда-нибудь не станет и малого, этих минут жадного наблюдения за человеком, которого хочется называть любимым. Удивительно, как жадность развивала голод на фоне привычного самоконтроля. В воздвигнутых рамках импульсы желаемого прыгали мячиками, расшатывая конструкцию, грозя и вовсе её разрушить. Вот он, Минхёк, на расстоянии вытянутой руки, можно было бы к нему прикоснуться, а лучше применить силу и не отпустить совсем, ведь будет жаль, если всё закончилось бы, а Хосок этого так бы и не сделал… И не сделал. Хосок лишь совершил лишний круг по пути к дому, чтобы дать Минхёку отдохнуть, и привез его обратно. Позу, в которой он находился, трудно было назвать расслабленной, веки дрожали, грудь его периодически вздымались так, словно и во сне он продолжал куда-то идти или даже бежать, и только иногда все в нем выравнивались на несколько секунд, которые Хосоку всё же удалось заметить. Конечно, интуитивно и чувствуя что-то, Хосок бы не сделал ничего, а Минхёк бы и не сказал, что его тревожит, что вполне закономерно для чужих друг другу людей, вот только Хосоку это не нравилось настолько сильно, что он, невзирая на привкус неудачи, готов был побороться с обстоятельствами, и что важнее, с самим собой. И борьба эта оказалась действительно впечатляющей, а Минхёк, проснувшийся и едва не убежавший по-прежнему неловко, скомкано и стыдливо, остался тем самым образом, который для себя Хосок решил перевернуть во что бы то ни стало.

___

11 июня, 19:10 Понимание нахлынуло внезапно. Стоя посреди оживленной улицы и не имея возможности пошевелиться, словно секунду до того он израсходовал весь потенциал, Хосок вдруг осознал, что не владеет ситуацией. Немного оторопев, что ему не свойственно, он как по щелчку понял, что так, как чувствует себя сейчас он, чувствовал себя Минхёк, может быть, пару дней назад, а может, на протяжении целого месяца. И это действительно трудно как-либо описать, тем сложнее и сознаться в этом хоть кому-то. Ярость в нем поутихла, да и злиться оставалось исключительно на себя. Он ведь уже прочувствовал все эти уловки, на которые мог бы не вестись, как мальчишка с неокрепшей психикой. На самом деле так, как он поступал раньше, всегда расчётливо, выверенно, строго, можно сказать, здраво, и было легко, комфортно, безопасно, потому что так его научили опыт, обстоятельства, возможности и ограничения. Ограничения, в первую очередь, на свободу, на ту живую и подвижную составляющую души, что отчаянно выцарапывала себе путь к свету. Путь этот, как оказалось, был тернист и полон трудностей, которые ещё начинали переворачивать всё то, что, как думалось, стояло точно на своих местах. Им Чангюн решительно взял на себя роль прямолинейного гостя, заметившего внутренний беспорядок Хосока и не постеснявшегося заявить: «Да у вас тут не прибрано». Он был чертовски прав, каким бы ни был сам по себе, и эта злость, злость, что заставляла Хосока метаться, не была адресована ему. Рано или поздно нашелся бы такой человек, способный сорвать с Хосока маску и бросить ему вызов, пусть даже тому это доставляло какое-то садистское наслаждение. Да ему и самому, Хосоку, абсолютно точно что-то давало это условное превосходство. Вот и она, незримая связь, объединяющая его с Чангюном, та правда, которой сложно было посмотреть в глаза. Но всё, что происходило, кричало яростно: «Смотри смотри!». Смотри на то, как горит твоя маска у тебя под ногами, как обнаженное лицо кривится и плавится вместе с ней, покрывается изъянами. И не напрасно оно так стремительно стареет, это нужно. Необходимо для того, чтобы понять, принять, сделать что-то по-другому. Просто сделать и изменить. И начать хотя бы с малого. Позвонить Минхёку и извиниться. Последняя и самая яркая вспышка поразила молнией, и после этого настало спокойствие. Наверное, давно Хосок не мог испытать всего этого многообразия чувств просто так, лишь потому что они сами рвались наружу, и пусть совсем его не утешали, но делали другим. На порог собственной квартиры Хосок ступил не тем человеком, что покидал её несколько часов назад. Существующие проблемы не решились за столь короткий срок, зато появилось само понимание, смутное, с усилием вырванное из контекста, кажущееся таким ценным и нужным для всей его жизни, и это придавало сил. Впервые алкоголь не украшал вечер, впервые даже поздние неотложные звонки по части работы принимались им даже радостно, будто и его голос стал другим и мысли были где-то далеко от обычного мирского раздражения. Он размышлял о том, что с минуты на минуту позвонит Минхёку, что тот, возможно, не ответит, тогда придется ему написать в очередной раз, но так, как не делал этого раньше, и если он опоздал так круто всё перевернуть какими-то ещё не подобранными, хоть и искренними словами, то действовать будет необходимо. Пока он вертел телефон в руках, сидя на лоджии в компании мутного темно-серого беззвездного неба, обдумывая в рациональном ключе свои последующие действия, кто-то уже был на шаг впереди него. Кто-то, кто по щелчку пальцев сделал в нем переворот, кто всё ещё не являлся ни другом, ни врагом, ни конкурентом, ни соратником. Но тот, кто определенно имел планы относительно их взаимодействия. Вдруг засветился экран. «Мне показалось, ты был расстроен» Хосок бы хотел получить такое сообщение от кое-кого другого, его это даже рассмешило. А что, если бы так, подумал он. Новое сообщение от того же адресата пришло прежде чем он успел придумать не компромитирующий его ответ. «Надеюсь, между нами больше не возникнет недопонимания» — Что ж, — высказал Хосок вслух, — и я надеюсь. А сам отправил короткое и уверенное: «Безусловно» Ни в тот, ни в последующий вечер дозвониться до Минхёка ему не удалось.

___

Порой, чтобы вернуть былой тонус, человеку много и не нужно: хороший сон, отдых, положительные эмоции или просто извлечение острого негативного фактора, каким-то образом мешающего быть. Хосоку хватило непродолжительного сна для перезагрузки и пока слабенькой веры в то, что угрозы в лице Чангюна для него отныне быть не должно. Благодатная улыбка того при встрече была тому подтверждением. Вот так вдруг присутствие Чангюна стало освежать. — Мне нужно обсудить с тобой кое-какие пункты этого соглашения, — шурша веером бумаг, озвучил Чангюн, мельком просматривая отмеченное на листах. — Мог бы просто отправить их мне, в самом деле… Но Чангюн, осознавая верность замечания старшего, все же устроился напротив него, всем видом показывая, что он здесь надолго. — Предпочитаю живое общение. И улыбнулся так, как не улыбался ранее. Время за обсуждением прошло очень быстро и плодотворно. Хосок был искренне доволен подходом к работе, которым руководствовался младший, и разделял его мнение практически во всем. Было бы великолепно, отметил он про себя, если бы так, не больше и не меньше, было всегда. Правда, необычно свежо. Если то произошедшее между ними недоразумение было неизбежным, то в итоге пошло на пользу. — Это всё? — на всякий случай переспросил Хосок, когда они закончили, но Гюн вдруг сделал то, на что Хосок уже и не рассчитывал. — Только если ты не захочешь продолжить. И назвал адрес, от которого у Хосока почему-то по коже побежали мурашки.

___

От этих постоянных перепадов симпатии и антипатии к Чангюну Хосок чуть ли не физическом уровне уставал и терялся, словно бродил по лабиринту. Ему то интересно, то сложно с ним, и тот постоянный тонус, в котором он держал, с одной стороны, был полезен в связи с последними событиями жизни, точнее, их отсутствием, а с другой, испытывал на прочность, пределов которой Хосок и сам никогда не знал. Он уже было справился со своими эмоциями, как Чангюн снова подлил масла в огонь, да ещё таким эффектным образом. — О таком переписки не ведут, так что рекомендую запомнить. И Хосок действительно запомнил то, что сказал ему младший, не имея понятия, к чему приведут подобные игры, но лелея свое неудержимое любопытство, совсем недавно тщательно скрываемое ото всех. До последнего он сомневался, но солгал бы себе, отказавшись от всего. Ждало ли его очередное откровение взамен тому, что он успел открыть перед Чангюном, или это лишь новая затравка для отвода глаз, после которой снова неминуемо головные боли, метания и вынужденное принятие. Так или иначе, Хосок решил, что использует возможность и кинется в объятия неизвестности, тем более что альтернативы у него пока не было — Минхёк по-прежнему не отвечал ему, и справиться с игнорированием в одиночестве было бы не лучшей идеей. Выбор для компании в данный момент не велик, и вот настоящее проявление одиночества, — алкоголь либо малоизученный сотрудник. И выбор в пользу второго, разве что потому, как тот изредка мог ответить хоть на какие-то его вопросы. А вопросов становилось лишь больше. Подъезжая к нужному месту, Хосок немало изумился. Вряд ли он мог ошибиться, но почему-то оказался возле больничного комплекса. Здесь он не был никогда, и встречающиеся на указателях названия не были ему знакомы. Массивы сооружений, статичные и неброские, как нельзя лучше характеризовали его собственные мысли, словно приведшие его в тупик. Традиционный для сезона дождей холодный ливень хлынул как раз в тот момент, как он собирался подъехать к самому большому и по-видимому главному зданию и припарковаться, что вынудило сделать это чуть раньше, спешно раскрыть зонт и остановиться у первого попавшегося крыльца, отнюдь не приветливо расположенного вдали от центра архитектурного комплекса. И Хосок бы правда не знал, что делать со всем этим дальше, если бы не увидел, как на той же меньшей из двух гостевой парковке появился Чангюн на незнакомой машине, в непривычно простой, невзрачной одежде. Повторив все действия Хосока, он нырнул под козырек крыши, и только когда наконец взглянул в слегка недоумевающее лицо, стало понятно, что следил за ним изначально. — Что все это значит? — Прибереги вопросы. Возможно, они тебе даже не понадобятся. Такое положение дел разволновало серьезно. И зачем только двум взрослым и здоровым людям понадобилось сделать такой изощрённый путь в стоящую у черта на куличках клинику? С учётом того, что конечная цель так и не была известна, Хосок относительно спокойно последовал примеру младшего. Они обошли здание и вошли внутрь не отличающегося от любых других клиник месте. Молочно-белые стены, и потолки, и полы, сияющие чистотой, редко встречающиеся и такие же светлые, словно нарочито отмытые работники, то ли врачи, то ли представители других профессий, сразу не понять, окружили общим чувством стерильности и тревоги. Следующее из детства ощущение, режущее и выскребающее, невольно прорывалось через установленное с взрослением понимание — здесь лечат! Даже отсутствие характерного лекарственного запаха не помогло избавиться от назойливой мысли, что Хосок болен, хоть это было и не совсем так. Тревожность вливалась в кровеносное русло капельно, как и подобает для подготовленного, разогретого интересом пациента. Они все шли, минуя коридоры, и на них никто не обращал никакого внимания, пока Чангюн вдруг так же молча не выхватил у Хосока его зонт и не скрылся за углом. Дверь с матовым стеклом даже не скрипнула, за ней не слышно было голосов. Казалось, Хосок думал громче всего, что происходило в этом месте, уж слишком деликатном к таким пугливым гостям. Через несколько минут Чангюн вынырнул в коридор с двумя белоснежными халатами вместо зонтов и ловко накинул один из них на свои плечи. Следом за ним вышел мужчина с бейджем в общем фирменном стиле клиники, но, приветственно поклонившись, зашагал слишком быстро, удаляясь прочь, так что Хосок не успел идентифицировать человека перед собой. Хосок всё хотел спросить что-нибудь ещё, что бы хоть как-то прояснило происходящее, но то и дело осекался, не находя сути своей тревоги. Он позволил Чангюну вести его дальше и заранее приготовился принять то, что его ждало. И по тому, как беспокойно билось его сердце в преддверии, ждало что-то очень и очень впечатляющее. Облаченный в белые халаты, они совсем слились с окружающей средой, выбиваясь из общего только частным, тревожным состоянием Хосока. Чангюн же не подавал вида ни для большего беспокойства, ни для утешительного умиротворения, он просто шел и вел за собой по коридорам, то становившимся широкими и людными, то узкими и пустыми. Наконец они очутились в более просторном месте, где будто и задышалось лучше и увереннее. Там же они наткнулись на того самого мужчину, имя которого Хосок не успел разглядеть. Не выражая никаких эмоций, он подошёл к ним и передал Чангюну тонкую папку с бумагами, а затем просто растворился, пока Хосок переключил внимание на то, что у Чангюна в руках. — Это то, ради чего я бываю здесь два-три раза в неделю. Сказав это, Чангюн вытащил несколько бумажек из папки. Некоторые из них Хосок узнал сразу же — чеки, причем на солидные суммы. Там же была похожая на тетрадь карта пациента, Хосок узнал и её, ещё не успев забыть, как это, помогать с лечением собственного отца. Именно на этой карте Чангюн сделал акцент, положив ее сверху. — Ли Хёнвон, — продолжил он, пока старший читал следом за ним то, что было написано. — Тысяча девяносто девятого года рождения. Поступил в клинику в конце октября прошлого года с поперечным поражением спинного мозга в зоне поясничных позвонков. С каждым произнесенным словом все отчётливее становилось не по себе. Что это могло значить для Чангюна? Тут же посыпались догадки, но Чангюн сам же прервал их шокирующим фактом. — Он нуждается в операции и длительном восстановлении. Всё это стоит огромных денег, а у него уже нет семьи. Чангюн вдруг замолчал и отвёл взгляд на дверь за его спиной, после чего снова посмотрел на Хосока. Старший понял, что тот, о ком шла речь, находится там. Номер палаты мгновенно запомнился, вьедаясь слишком глубоко. Чангюн снова вернулся к бумагам. — Даже содержание в этой клинике одно из самых хороших и дорогостоящих. Он бы не потянул всё это… — Так к чему ты ведёшь? — сдавленно прошипел Хосок, на мгновение скрывая лицо в ладонях, казалось, кровь прилила к лицу, вызывая жар. Томление в молчании тянулось мучительно долго. Теперь не Хосоку, Чангюну нужно было набраться сил и нужных слов, как будто бы это было непросто. Он походил немного взад-вперед, и уткнулся в бумаги снова. Когда он смотрел на данные перед собой, фотографию, что Хосок заметил лишь едва, на его лице расцветала новая, не наблюдаемая за ним раньше улыбка, и в ней Хосок не видел ничего хорошего. — К счастью, эта клиника тесно сотрудничает с влиятельными людьми, — продолжил Им, прикасаясь пальцами к тексту в карте. — Они вкладывают свои средства в поддержание самой клиники и в лечение пациентов, которым не на кого положиться. — Благородное дело, — искренне отметил Хосок, но был вынужден забрать свои слова обратно, потому как этим признанием все не ограничилось. — Те, у кого есть деньги, не могут их отдавать просто так, Хосок. Всегда что-то отдается взамен. Границы так размыты. Знаешь ли ты цену настоящего удовольствия? Кто-то мечтает ходить так, как делаешь это ты каждый божий день. А у кого-то просто есть всё… И чтобы получить необходимое, всегда нужно жертвовать. Равноценный обмен, что-то в этом роде. — Я все равно не понимаю, ты предлагаешь мне заняться благотворительностью? — Не совсем. Но ты мог бы найти себя в этом, найти того, кто отдал бы себя взамен. Разве это не лучший способ получить желаемое? — Желаемое? — Ты даже не представляешь, насколько благодарным может быть человек. Как он может быть готов к тому, чтобы с ним делали все, что захочется… В голове нещадно шумело. Где-то в мозжечке будто бы гулко тикало, отсчитывая время до необратимого. Голос Чангюна и тиканье крохотной бомбы — спусковой механизм не вернуть в прежнее положение. Ещё каких-то несколько слов для подтверждения, и все взорвется. — То есть ты… — у Хосока остались считанные секунды. — Используешь человека в своих целях? Ты… — Да, и это лишь обоюдное решение. Сделка. Взрыв произошел, Хосок заметался, как обожжённый, и не знал, за что схватиться: за свое самообладание или за горло Чангюна. В этот момент он был для него омерзительным. — Как же это мерзко! Ты мерзкий! Едва удержав себя от того, чтобы не наброситься на Има, однако, очень спокойно воспринявщего такую реакцию, Хосок бросился прочь, вышагивая интуитивно туда, где мог находиться выход из этого адского места. — Чертов ублюдок… И так не слишком приветливые стены этого мраморного склепа чьих-то грязных дел буквального выдавливали взбунтовавшегося Шина, как организм избавляется от неприжившегося пересаженного органа. Хосок чувствовал себя покалеченным и задетым, одержимым лишь тем, чтобы поскорее убраться как можно дальше, потому что-то, что он узнал, инфицированной иглой протыкало его насквозь. Потому что-то, как бы ни сопротивлялся, было ему бесконечно близко, и ведь он сам до недавних пор считал это абсолютно нормальным. Он услышал правду, звучащую чужим голосом, о нем самом и том, как поступал до настоящего момента. Так ли он ненавидел Чангюна после этого? Может, он ненавидел себя? Он бродил по коридорам в поисках выхода, шел иным путем и оказался возле главного входа. Не глядя на встревоженных его нервным побегом окружающих людей, он скинул халат, бросил, куда пришлось, и пулей вылетел на улицу, где его встретил уже не такой сильный, редкий дождь. Переполненный яростью, бросился вперёд мимо дружелюбно прогуливающихся работников и пациентов, через всю площадку пронесся, ненавидя всё вокруг, и… Вдруг остановился. Первая мысль — привиделось, вторая — заставила ускорить шаг. И всё ушло на второй план, нет, совсем вытеснилось из его головы и сердца. Оно, другое по своей природе, занимало много места и было сильнее всего остального, когда появлялся он. И как-то неважно стало, почему он тоже был здесь. — Минхёк! Парень сразу обернулся и стушевался, когда увидел Хосока. Из всех встреч эта — была самой неожиданной. Хосок подошёл ближе, не зная, что сказать, но нужно было, нужно было сделать хоть что-то. — Ты не отвечал на мои звонки. Минхёк склонил голову, складывая свой зонт. — Именно поэтому ты решил меня преследовать? — Вовсе нет, это случайность! Кстати, почему ты здесь, что-то произошло? Хосок напирать не планировал, но искреннее волнение взяло верх. Минхёк выглядел подавленным, а эта случайная встреча могла пойти на пользу обоим — так хотелось думать. — Ничего… Нахождение на узкой пешеходной дорожке возле клиники, от которой бежать хотелось, не было самым подходящим для откровенных разговоров. Хосок вдохнул полной грудью свежий влажный воздух, потоптался на месте, стараясь перевести дух, не сокращая при этом расстояния. То, что Минхёк, несмотря ни на что не оставил его, уже было достижением. Вероятно, он готов был выслушать. — Я понимаю, как всё выглядит. Теперь понимаю. Но мне это не нравится, я бы мог… Постараться всё исправить. Только помоги мне. Конечно, если ты тоже этого хочешь. Минхёк выслушал, внимательно глядя в глаза и ни разу не шевельнувшись, хотя дождь снова усилился. После всего он слабо кивнул, будучи настолько поникнувшим, словно в любой момент мог надломиться, оставшись сломанным у Хосока на руках. Скорее всего, немало сил потребовалось ему, чтобы согласиться с предложением Хосока и пойти вместе с ним под предлогом плохой погоды. По нему было совершенно непонятно, поменялось ли в нём что-то так же, как в Хосоке, и имеет ли смысл вытаскивать это наружу. Они сделали круг, ютясь под одним небольшим зонтиком и серьезно замерзнув, прежде чем пришли к той парковке, где оставил свою машину Хосок. Произошедшее ранее утратило своё влияние, и Хосоку хотелось только, чтобы Минхёк рассказал хоть что-то, что его тревожило. — Так почему ты приезжал сюда? — снова попытался Хосок, звуча даже слишком осторожно на фоне приглушенных звуков оставшейся за пределами салона автомобиля улицы. — Навещал кое-кого. — Кое-кого? — Брата. Удивление пришлось загасить. Прочие вопросы стоило оставить на потом. — Так значит, с ним… — Он не ходит. Я пытаюсь его оттуда вытащить… — Так почему ты сразу не сказал? — Хосок уже еле сдерживался от бессилия, чтобы не закричать на этого глупого ребенка, потому что уже давно переживал о нем, а тот молчал все это время. — Что я должен был сделать? — так же с трудом скрывая дрожь в голосе, возмутился Минхёк. — Заявить, что мой брат болен, и именно поэтому я… — Что? — Неважно. — Черт, Минхёк… Хосок с чувством ударил руками по рулю. Правда, которую он только что узнал, была такой неожиданно горькой, что не имел понятия, как с этим справляться. Минхёк, по всей видимости, был в таком же пограничном состоянии, и, вот так разом разложив очень личное перед другим человеком, просто замолчал. Замолчал очень глубоко, и Хосок запереживал, чтобы не навсегда, чтобы не как раньше. Он так хотел чего-то другого для них обоих, что спасло бы их в данный конкретный момент и изменило всю жизнь. Чтобы не пришлось, как умалишенному, побираться в поисках своей крупинки счастья, чтобы не бродить городским сумасшедшим, звеня колокольчиком в жёстких стенках своей черепной коробки. Только в критические моменты есть шанс набраться смелости, разрушить пределы и изменить то, что привычно, в каком-то смысле комфортно и нормально, и Хосок понимал, что откладывать нельзя, ведь другого такого шанса не подвернётся. Просто потому что он такой один. Согласившись с молчанием на несколько минут, Хосок отбросил все мешающие факторы и сказал так спокойно и рассудительно, как только смог: — Переезжай ко мне.