Hungry eyes

— Минхёк! Ему не послышалось, действительно, окликнули именно его и именно тот, кого он никак не ожидал встретить в это время и в этом месте. Хосок быстро нагнал его, и про себя Минхёк уже делал предположения о том, как это вообще случилось и главное — зачем. — Ты не отвечал на мои звонки. Минхёк склонил голову, складывая свой зонт. Пока он шёл, погруженный в свои мысли, не обратил внимания, что дождь заметно стих, и всё, что от него осталось — редкая морось. И если осадки не преследовали его по пятам, то один человек занимался, похоже, как раз этим. — Именно поэтому ты решил меня преследовать? — Вовсе нет, это случайность! Кстати, почему ты здесь, что-то произошло? Его заявление не походило на ложь, но Минхёк и не знал его так хорошо, чтобы быть уверенным в честности, тем более что однажды он его уже обманул, сделав вид, что не знает и видит впервые. У него отменно получилось, и кто знал, может, он поступал так постоянно. От этого сделалось совсем тоскливо, а ведь Мин и не был чрезмерно счастлив после того, как повидал Хёнвона. — Ничего… Нахождение на узкой пешеходной дорожке возле клиники не было самым подходящим и безопасным для откровенных разговоров. Хосок вдохнул полной грудью, потоптался на месте, не сокращая при этом расстояния, за что студент был, по правде говоря, благодарен. Вежливость или что-то ещё не отпускала его, и он не уходил, не кинулся бежать, хотя мог бы. Наверное, ему всё-таки нужна была компания, в которой можно было бы пережить тяжесть от встречи с Хёнвоном. — Я понимаю, как всё выглядит, — продолжил Хосок. — Теперь понимаю. Но мне это не нравится, я бы мог… Постараться всё исправить. Только помоги мне. Конечно, если ты тоже этого хочешь. Минхёк выслушал, внимательно глядя в глаза и ни разу не шевельнувшись, хотя дождь снова стал накрапывать сильнее. Ему показалось, что и сам он в глазах Хенвона такой — пытается объяснять, убеждать, чего-то добиться, взаимности, вероятно, да вот бестолку, ибо второй, к кому направлены все попытки, избирательно и жестоко к ним слеп. А Минхёк совсем не хотел быть жестоким, даже если с ним поступали плохо. За несчастные пять минут ничего вдруг не перевернется, как стрелка компаса с севера на юг, но к чему-то, в конце концов, нужно было прийти, и он кивнул, соглашаясь с худшим исходом. Страдать в одиночестве было невыносимо. Они сделали круг, ютясь под одним небольшим зонтиком и серьезно замерзнув, прежде чем пришли к парковке, где оставил свою машину Хосок. Внутри автомобиля было тепло и сухо, и точно не так легко сбежать, если вздумается. Минхёк смотрел через лобовое стекло на дорогу и выжидал, когда мужчина заговорит первый, не знал, с чего стоит начать. — Так почему ты приезжал сюда? — снова попытался Хосок, звуча даже слишком осторожно на фоне приглушенных звуков оставшейся за пределами салона автомобиля улицы. — Навещал кое-кого, — вырвалось само собой, и было понятно, что ограничиться этим не придется. — Кое-кого? — Брата. Спустя немалое количество времени Минхёк стал по миллиметру открывать спрятанные им грани своей жизни. Откровенничать настроения не было и теперь, но если не скажет сам, Хосок узнает другим способом, ведь так? — Так значит, с ним… — Он не ходит. Я пытаюсь его оттуда вытащить… — Так почему ты сразу не сказал? — Хосок заметно рассердился, и Минхёк неминуемо встревожился вслед за ним. — Что я должен был сделать? Заявить, что мой брат болен, и именно поэтому я… — Что? Парень осекся, надеялся, что вовремя. Жаловаться на жизнь? Ну уж нет, и точно не Хосоку. — Неважно. — Черт, Минхёк… Хосок с чувством ударил руками по рулю, и Минхёка сдавила вина. Он, конечно же, не хотел, чтобы Хосок так реагировал, выглядел подавленным и нервным из-за него, но так, судя по всему, и было. Не стоило жалеть человека, что изначально пытался манипулировать, использовать его, но Минхёк не такой, он этого за всем уже почти и не помнил. Отстраненность осталась, однако были проблемы и похуже обиды и страха, в какие ввязался сам. Он бы даже сказал что-нибудь Хосоку в утешение, такое, чего хотел бы услышать сам, да только не находил слов. Человеческий язык слишком сложный, будто бы выдуманный специально для того, чтобы запутать себя и других, запутаться в словах, как рыбка, ускользающая от неловкости и лжи в океане жизни, в конечном итоге попавшая в сеть. Как среди всего ухватиться за нужное? Как не потерпеть поражение? Минуты тянулись часами, но о побеге Минхёк больше не думал. Ему показалось, словно он встретил старого друга, с которым разлучило серьезное происшествие, но с которым всё ещё можно было просто встретиться. Для чего — не ясно наверняка, однако лучше, чем забыть навсегда и лишь здороваться при встрече, потому что так принято. А что же принято говорить в таких ситуациях, чтобы не сделать хуже никому, не объясняют, и это скверно, как совершенно гадко не знать, что ответить на предложение, на которое невозможно ответить согласием. — Переезжай ко мне. Минхёк думал, что ослышался, что его мозг сыграл злую шутку, не так восприняв информацию, но нет, всё было именно так нелепо, как только могло быть: он глупо уставился на мужчину, хлопая ресницами и переваривая услышанное. Переезжать? Речевой аппарат всё-таки заработал. — Зачем? Что это значит? — У меня много места, тебе будет лучше. И мне не придется ждать случая, чтобы встретить тебя на улицах города, как сегодня. Хосок тепло улыбнулся, и такая улыбка впервые за все время знакомства украсила его лицо. — Можешь считать, что это всего лишь дружеское предложение. Нет, это оно и есть. Произошла заминка. — Я не могу принять его. — Подумай хорошенько. — Но все же… — Подумай и дай ответ в любое время. Минхёк вздохнул. Ещё ни один человек не захотел помочь ему таким образом, поэтому из благодарности за этот жест он согласился рассмотреть затею, не отбросив её тут же. Хосока это порадовало — всю дорогу в его глазах плескалась радость.

___

Раздумий и нелегкого принятия решения избежать не получилось. Слова Хосока стали вирусными и все звучали у Минхёка в голове. Варианты возможного отступления или согласия со всеми последствиями по тому или иному сценарию прокручивались один за другим, а итогом выступила неопределенность того, кто же они друг другу и как следавало бы их называть. Ни друзья, ни приятели, ни тем более возлюбленные, формально они даже не начинали встречаться. Будь между ними рабочие взаимоотношения, можно было и не выдумывать ничего, не искать оправдания мимолётным чувствам… Вспомнив об их сделке, Минхёк обратился к себе вчерашнему, с которым теперь был в разладе. Вот уже несколько дней ему не удавалось взяться за работу, ту самую работу, что приносила ему дискомфорт вкупе с доходом. Ему было как никогда стыдно — Хосок может узнать, и тогда что он о нем подумает? Что Минхёк делает это ради удовольствия? Что делает это для кого-то ещё? А потом смущается из-за поцелуя, вот же дурак, и строит из себя недотрогу… Нет-нет, Минхёк не из вежливости или верности себя сдерживал, просто впадал в оцепенение каждый раз, когда собирался поработать, и образ Хосока сам собой всплывал в сознании. У Минхёка от этого откровенно дрожала душа, на пустом месте, ей богу, ведь он не был в Хосока влюблен. Сначала его тревожил страх: вдруг Хосок начнет его шантажировать, потом кто-то в университете узнает обо всем, знакомые, друзья, родственники, Хёнвон. Лицемерное насквозь общество осудило бы его без сострадания, и жизнь была бы разрушена навсегда. А потом Минхёк смирился, все же эта самая хромая на обе ноги жизнь не остановится в одночасье, позволив ему разобраться со всеми своими проблемами. Приходилось закрыв глаза на неудобства кутаться в ворох опасений и идти вперёд, куда бы не завела дорога. И приводила она неизменно к Хосоку, с которого началось нечто новое. Хосок стал первым человеком, с кем Минхёк, пусть и вынужденно, сблизился после смерти родителей. Неизвестно, захотел бы он открыться хоть кому-нибудь помимо него и чем бы это обернулось в итоге. Он не жаждал даже обычной дружбы, а получил то, что и определить никак не мог. Или не хотел. И маялся, откладывая всё на потом, занимаясь другими, более важными по его мнению вещами, и никак не мог начать. Скитаясь по комнате с непривычно пустыми, не занятыми ничем руками, он пытался собраться с мыслями. Лёгкая уборка разбросанных в приемлемом для его учебы беспорядке вещей успокаивала и делала комнату визуально более опрятной. Давно он не позволял себе потратить немного времени на уборку или другую обыденную деятельность и почувствовать относительную беззаботность. Так же давно он не уделял внимания особой своей страсти — написанию портретов. Раньше они окружали его везде: на всех поверхностях внутри комнаты, в ноутбуке, на клочках бумажек в рюкзаке. Всё, что накопилось за несколько лет, теперь хранилось в ящиках письменного стола, строго разложенное по папкам, что не так-то просто найти, если не знаешь, что именно ищешь. А Минхёк и не искал встречи с тем, кто на подавляющем большинстве портретов присутствовал, подглядывая из прошлого и так осуждающе глядя на своего создателя. Расстаться с этими портретами хотелось иногда так сильно, чтобы не знать об их существовании где-то по близости, но Минхёка сковывала тесная связь с изображенным на них человеком и страх того, что, возможно, он никогда их уже не повторит. Утренний поход в больницу сокрушил его и его намерения. Пришлось признать — если бы не Хосок, он бы погряз в унынии и не держался бы так неплохо, как сейчас, целенаправленно рассматривая то, что когда-то создал и вложил в это часть собственной души. Он смотрел на портреты юноши и неотвратимо погружался в воспоминания.

___

Хёнвон часто гулял с друзьями, но иногда, как и старший брат, проводил выходные дома, играя в компьютерные игры или очень нехотя занимаясь накопившимися домашними заданиями. Минхёк, напротив, часто проводил время за рисованием, увлекаясь этим так, что почти не замечал ничего — ни усталости, ни голода. Оба дополняли друг друга, встречаясь в общей комнате и занимаясь каждый своим. Тихо, только шорох соприкосновения карандаша с бумагой. Долгое, настойчивое штрихование, и если прислушаться, шумы музыки из наушников — в целом приятная умиротворяющая статика. Хёнвон поставил тарелку с сэндвичем на письменный стол позади Минхёка. Тот, как всегда, рисовал на полу в неудобной с виду позе, заметил младшего и сдернул, потянув за проводок, один наушник. — Поможешь? Хёнвон закатил глаза, но в помощи, как и прежде, не отказал. Минут пять они вместе решали, как младшему сесть и стоит ли включать искусственный свет ради получения дополнительных теней и бликов. В результате получилось то, что Минхёку скорее не терпелось перевести на бумагу, и бумага горела под его карандашом. Рисовать Хёнвона удобно по многим причинам, например, его легко уговорить и всерьез он никогда не отказывал. Кроме того, для изучения анатомии человеческого тела модели лучше не найти: пусть он ещё по подростковому был немного угловат, изумительные пропорции уже прослеживались, и их хотелось поймать в самых разных позах и ракурсах. Его лицо — особая для художника страсть, не было ни одной несовершенной черты и чего-то, чем можно было бы пренебречь. Минхёк зарисовывал внимательно, с увлечением, и то, что он при этом получал, больше необходимого навыка художника. Сделав в воодушевлении несколько набросков, Минхёк отложил свои инструменты в сторону, что послужило знаком о перерыве. — Слушай… — задумчиво протянул он. — А ты не мог бы раздеться? — Что, серьезно? Хёнвон раздался хохотом. — Полностью? — Хотя бы по пояс, как будет удобно. — Хм… — Хенвон покрутится на месте, раздумывая. — И что мне за это будет? — К счастью, ничего, — рассмеялся и Минхёк, не решаясь шантажировать братца ради благого дела. — Буду очень благодарен. — Идёт. Хёнвон снял с себя худи, и хотя в доме было довольно прохладно, старался не дрожать и быть максимально расслабленным. Минхёк усаживал его в соответствии с задумкой: положил ладонь на грудь, толкая на спинку стула, одну руку опустил свободно, другую положил на бедро, приподнял и повернул голову на три четверти к себе. Всё происходило молча, будто в ожидании чего-то нового и необычного. Минхёк честно немного волновался, и сам не знал, почему. — Не очень-то удобно. — Потерпи минут пятнадцать, ладно? — и Минхёк поспешно занял свой табурет напротив, стремительно начав компоновку. Терпеть, как оказалось, пришлось ему, потому что граничащее с чем-то запретным вдохновение поглотило его полностью. Весь он был в рисунке и том, что чувствовал, глядя на модель, всё это чудесным образом объединялось в его руках и том, что они делали на бумаге, закручивалось линиями, черточками, пятнами, наполняющими лист. Трудно было представить, что когда-то ему пришлось бы рисовать что-то, кого-то другого без этого душевного инструментария, превращая ненароком искусство в ремесло. И ох, как ему этого не хотелось. Хотелось же прикоснуться к прекрасному и никого к нему не подпустить, быть достойным его доказать, как глубоки чувства. Изгибы, рельефы, пропорции — как бы ни был красив Хёнвон, на своем рисунке Минхёк изображал не столько его самого, сколько то, что он в нём видел. Возвысить уже существующее у Минхёка получилось мастерски, и Хенвона рисунок потряс до глубины души. — Ого… — только и смог сказать, держа готовую работу в руках, слова и впрямь были излишни. — Можно оставить себе? — Только в следующий раз! Минхёк выхватил листок и спрятал его в ящичке стола. — Это нечестно! Почему я ничего не поимел с этого шедевра? Хёнвон продолжал ворчать, а Минхёк смеяться, потому что рисунок он бы все равно отдал ему позже. И не только его.

___

— Хёнвон, позвони Сохён, может, она ещё не улетела? Минхёк расстегнул женскую сумку, только чтобы одним глазком проверить, не оставила ли кузина паспорт, но вместо документов внутри оказался привлекательный сиреневый свёрток из магазина нижнего белья. Сумка наклонилась, и он выпал на пол, Минхёк тут же подхватил его, чтобы положить обратно, но засмотрелся на упаковку, на которой была изображена тоненькая хрупкая девушка в белом кружевном комплекте белья. Парень смутился. Почему-то представить Сохён в таком было сложнее, чем мысленно одеть себя. С каких-то пор ему нравились подобные вещи, но с девушек снять их желания не возникало, все же после нескольких провальных попыток он понял, что девушки не привлекают его совсем, будь они даже в очень откровенном наряде, а то и без него. То ли дело парни… Мысль примерить комплект на себе пришла спонтанно. Просто хотелось узнать, как это будет на нем смотреться, ведь удовлетворить интерес до сих пор не выпадало возможности. Он отлепил клейкий край пакетика и достал новенький бюстгальтер, повертел его в руках, пробуя кружевной материал на ощупь, и воровато, пока никто не видел, скинул с себя футболку и надел его на себя. В отражении зеркальной дверцы шкафа он увидел не совсем то, что бы ему хотелось, но сам факт наличия на теле такой необычной для гардероба юноши вещи будоражил его. Он повернулся и так и сяк, и пришел к выводу, что ему вполне комфортно. В пакетике лежали трусики, совсем маленькие и почти прозрачные, и Минхёк не решился примерить их, зато представить на своих бедрах у него получилось на ура, правда, незапланированный карнавал прервал вошедший неожиданно брат. — Сохён сказала, что за… Что это? Хёнвон буквально потерял дар речи, уличив Минхёка в таком странном виде. — Я просто ради смеха, — замялся было он, — забудь. — Нет, подожди… Минхёку не удалось спрятаться от позора, во всяком случае Хенвон не дал ему скрыть свое тело футболкой, подошёл поближе и жестом попросил расправить плечи. Странно было видеть брата с элементом женского гардероба, но ещё более странно — ему это шло. Хёнвон даже удержался от шутки, искренне оценив то, что вышло. — Тебе идёт, серьезно… Необычно, но правда, идёт. Минхёк для приличия удивился и снова повернулся к зеркальной глади. Дело ли в цвете, в материале, но Мин выглядел в этом естественно. — Надо подарить тебе такой же на день рождения, — отшутился Хенвон, перехватив упаковочный пакет с изображением модели. — Так тут ещё и трусы… От дальнейшего безрассудства ситуацию спас нагрянувший отец. Тяжёлым шагом пройдя до двери, он призвал ребят собираться побыстрее. Минхёк только и успел — закутаться в одеяло вместе с сиреневым пакетиком и не лопнуть от смеха раньше, чем отец ушел на безопасное расстояние. Братья расхохотались и не знали, как унять приступ смеха, чтобы наконец собраться и отправиться с родителями по магазинам. Причина смеха и помогла восстановить дыхание. — Так что сказала Сохён?

___

— Дорогой, сходи за братом. Минхёк миновал шумную гостиную, чтобы подняться на второй этаж и вытащить Хёнвона из собственного заточения. Когда он оказался на лестничном пролете, шумы болтовни и музыки поубавились, и он подумал, что так гораздо лучше, а брат не зря пытался от всего этого сбежать. Наверху больше никого, в гостевой спальне сидел в кресле Хенвон и листал какой-то старый журнал об автомобилях. Ему, кажется, даже с этой старой кучкой бумаги было гораздо веселее, чем там, внизу, где собрались все родственники. Хёнвон перефирическим зрением Минхёка заметил, но не отвлекся от своего занятия. — Ты чего не с остальными? Минхёк уселся на соседнем пуфике, скрепляя руки в замок на коленках. — Мама просила доставить тебя гостям. Хёнвон подавился смехом и отложил журнал на комод, вряд ли собираясь вернуться к чтению его когда-либо. — Терпеть не могу все эти сборища, — Минхёк понимающе кивнул. —  Глупые вопросы со всех сторон. Почему всех так интересует чужая личная жизнь? — Ну, можно поговорить и о другом… Об автомобилях, например, — Минхёк кивнул в сторону убранного журнала, и Хенвон не смог не улыбнуться, но оба друг друга понимали. — Не знаю даже, почему меня это так бесит. Всем плевать на тебя, только в праздники, вот на таких вот сборищах, вспоминают, промоют кости, и потом снова — как и не было. И что вообще связывает? Странное слово — семья… Задумавшись о сказанном, Минхёк сразу вспомнил их родителей. Хёнвон разделил с ним эту мысль, сам того не зная. — Удивительно, что ещё родители не развелись, ведь хотели. — Любят друг друга. — Разве? Это любовь? Минхёк выпрямился, становясь серьезнее, чем в самом начале разговора, вопросы эти вызывали мурашки по телу, его это цепляло. — Думаю, да. Когда любят, всегда хотят быть рядом. Хёнвон, наоборот, наклонился вперёд, попадая под тень от торшера, и покачал головой. Об этом ли он собирался поговорить, пока внизу веселились дяди и тёти с племянниками, бабушки и дедушки, отец и мать, все суетившаяся на кухне? Он с Минхёком, являясь частью всего этого семейства, как будто бы был отдельно ото всех и, как ему казалось, этих теплых семейных уз не чувствовал вообще. — Уверен? Минхёк кивнул. На самом деле, он пытался донести что-то своё, нежели ответить на вопросы брата, как полагается старшему. Что-то отличное от того, что должно быть между братьями, потому что в следующее мгновение он накрыл своей рукой лежащую на подлокотнике кресла руку Хёнвона. Посыл, совсем не братский и не дружеский, ощущался чуть ли не на клеточном уровне, повышая пульс. Хёнвон скинул его руку, и тут же смутился за свою небрежность, поднимаясь с кресла и становясь прямо напротив брата. Он не совсем понимал ни то, что происходит, ни то, нравится ли это ему, но оно, странное состояние, было важным, без сомнений. — Объясни, — потребовал он, будучи расстеряным, ему необходимо было узнать, что знает Минхёк и не понимает он сам. Неужели он такой глупый и ничего не замечает? Минхёк поравнялся с ним, заглядывая в большие темные глаза. Они были почти одного роста, но Минхёк все ещё чуточку выше и по-прежнему старше, а значит, нес на себе ответственность и за себя, и за него отчасти тоже. Ему не было в тягость, потому что Хёнвона он всегда любил, и не так давно сообразил, что любил как-то по-особенному. Он приблизился так быстро, как смог, чтобы Хёнвон не испугался и не отстранился прежде, чем почувствует это. Что-то теплое, влажное, живое, приятное. Мягкие губы прислоняются к собственным, язык проникает в рот, и нет возможности сопротивляться, потому что тело само реагирует, и вот уже Хенвон целует Минхёка в ответ. Вязкий и неторопливый поцелуй получается трепетным, и смятение не покидает Хёнвона — так странно. Это его первый настоящий поцелуй, и он не был уверен, что делает это правильно, но что они должны были так поступить, не имеет сомнений, это вмиг перестает быть чем-то ужасным или непотребным. Минхёк уже сделал свой выбор. Отрываться друг от друга им явно не хотелось, а мысль, что в этом же доме полным полно людей, даже подогревала интерес к происходящему. Хёнвон ожидаемо немного неловкий и нуждающийся в помощи, как слепой котёнок, что Минхёка ничуть не смущало так, как могло бы, и он брал всё под свой контроль вполне осознанно, тем более что младший сам просил его «объяснить». На языке жестов изъясняться проще — никаких витиеватых фраз, двусмысленных слов и недомолвок. Просто тело к телу до появления закономерной реакции: до мурашек, до дрожи, до лихорадки. Руки потянулись к животу, отгибая край рубашки, пальцы проводили дорожки к ремню, а потом расстегнули его, молнию ширинки, забрались под брюки, накрывая заметный бугорок. Хёнвон выдыхал сквозь поцелуй, но послушно продолжал принимать ласки и языком и руками, что очень нежно ложились поверх ткани нижнего белья и гладили там, где возбуждение достигало максимума. И Минхёку почти не было стыдно. Не стыдно и Хёнвону, ну разве что неловко, потому как дверь в комнату была не заперта, и если прочие родственники и не решили бы подниматься сюда в разгар болтовни, то мать или отец могли зайти в любую секунду. Тогда, думал уже старший, былобы очень плохо, может, поэтому делать это в такой момент настолько хорошо? Оба старались быть тихими и не привлекать внимания из вне. Хёнвон с трудом сдерживался, ведь движения рук брата были безумно приятными, не мешало даже наличие одежды. Именно теперь младший чувствовал себя по-настоящему обнаженным. Он подозревал, что близость может быть и при отсутствии каких-то романтических чувств, но уже не был уверен, что их между ним и Минхёком не существует, иначе как объяснить то, что Минхёк всё это начал, имея при себе определенные принципы и никогда не распыляясь по мелочам? Потому что Хёнвон совсем не мелочь для него, не игрушка, не удовлетворение любопытства, а самый близкий человек, которым он дорожит больше, чем собой. Но больше ли, чем своей тайной и безопасностью? Перед глазами все поплыло, Хёнвон едва удержался на ногах, когда излился, пачкая себя — Минхёк поймал его, прижав к себе и заключительно поцеловав с особым вниманием. Они только успели обменяться потерянными взглядами до того, как услышали звук шагов из коридора. Хёнвон бросился застёгивать штаны, а Минхёк удалился на безопасное расстояние, перехватывая обеспокоенную мать в дверях. — И где вы пропадаете? Спускайтесь живее! — Только сначала мне нужно в уборную, — пролепетал Минхёк, коротко поцеловав родительницу в щеку и выбежав вон. — И мне тоже! — подхватил Хенвон, повторяя за братом и все ещё поправляя свой внешний вид на ходу.

___

Братья встретились в подворотне, скрываясь от нежелательных свидетелей во дворе заброшенных аварийных зданий. Не то чтобы в выборе места была какая-то своя специфическая прелесть, просто оно было ближайшим на стыке дорог от их мест учебы, и они добирались до него довольно быстро, лишь бы не идти с занятий домой. — Так ты все ещё не помирился с мамой? Хёнвон хмыкнул, бросая рюкзак на скамью с особой злобой, и Минхёку стало ясно без слов. — Она не будет сердиться до конца жизни. — Хён, как ты не понимаешь? — младший всплеснул руками в порыве чувств. — Она не сердится, она меня ненавидит! И когда скажет отцу, станет ещё хуже! Старший понимал и то, о чем твердит брат, и то, что пытаться ему парировать, пока он в гневе, не имеет и малейшего смысла. Он и сам со своим спокойным рассудительным характером мог вспылить, когда дело касалось настолько личного, интимного пространства его личности. А Хёнвон ребенок, что не терпит непринятия, упертый до кончиков пальцев. И такой по-наивному безрассудный. — Хэй, а ну прекращай! Минхёк не растерялся и выхватил подоженную украдкой сигарету у Хенвона прямо изо рта. — И давно это ты куришь? — Да пару раз всего, — Хёнвон недовольно вздохнул, обиженно сложил руки в замок и отвернулся, оперевшись о старый облупившийся косяк двери. — Придурок, — скорее, с теплотой, чем со злостью утвердил старший и выкинул сигарету в мусорный бак. — Надо же как-то снять стресс. Я не такой сильный, как ты, чтобы всё копить внутри себя… От доброй усмешки удержаться не удалось, ведь Хёнвон как некстати прав. Братьев это от единого целого резало напополам: один импульсивен и склонен к риску, другой — отчаянно держит себя в рамках, чтобы не допустить ошибок. Оттого конфликт с обществом перерастал непосредственно в их конфликт, что выражалось напряжением и недосказанностью. — Почему ты не скажешь им? Минхёк потёр кроссовком искареженный кусок бетона под ногами, прежде чем ответить — Я не могу — Ты не хочешь. Напряжение быстро разраслось до невероятных масштабов. А ведь они всего лишь хотели немного погулять, и мало-помалу увлеклись не самой приятной темой, вспомнив вчерашний скандал с родителями. Дома их не было целый день, но вот обида никуда от них не делась. — Я думал, ты меня поддержишь. А в итоге я остался один. Минхёк возвел глаза к пасмурному небу. — Если они узнают, маму удар хватит. Для них мы все ещё дети, и они в любом случае не воспримут это адекватно. Просто нужно время. Хёнвон покачал головой. — Я признаюсь им. — Не спеши так… — Мне надоело! Я не хочу строить из себя того, кем не являюсь и не буду никогда. Вдали громыхнуло, сверкнула молния, и Хёнвон, настроенный решительно, подхватил свой рюкзак, намереваясь сорваться с места. Твердая рука ухватилась за его запястье и не позволила уйти. — Сбавь обороты, успеется… Но Хёнвон не послушал старшего, увернулся и ушел, сделав так, как посчитал нужным.

___

С того дня, как Хёнвон открыто заявил, что он гей, нормальная семейная обстановка пошатнулась. Господин и госпожа Ли не без препятствий удерживали свой брак на протяжении последних лет, и такое ошеломительное заявление всё лишь усугубило. Они ругались друг с другом и кричали на Хёнвона, обвиняя и себя его в том, какой он — неправильный и ненормальный. Пытались рассудить и мирно, уговорами и убеждениями отваживали младшего сына от искаженного мышления, но тем самым всё больше отстраняли ребенка не от инакомыслия — от себя. Предпринимали попытки привлечь и Минхёка, на его примере показать, как должно быть в их семье, совершенно не подозревая о том, что Минхёк абсолютно такой же. Сам Минхёк только лепетал безуспешно то матери, то отцу, что это нормально, и продолжал поддерживать иллюзорные отношения с девушкой, вопреки своим истинным чувствам. Прошло два года. Выстроенные собственноручно защитные барьеры по-прежнему душили Минхёка, а благие намерения, которые он с заботой взращивал, оплели его жгутом вины. Родителям он так и не признался, не постоял за Хёнвона, как за себя самого, никому ничего не доказал и не стал свободным от чужих предубеждений. Его настоящие чувства, влечение, его восприятие перестали быть важными. На первый план вышло то, что следовало ценить с самого начала. А он думал, что ценил тогда, что своим молчанием спасал, а не губил. Любил. И делал только хуже. Одной любви, как оказалось, было недостаточно. И теперь её не хватало даже на него одного. Времени прошло немало, и Минхёк верно думал, что пройдет столько же, ещё немного, гораздо больше, и многое сможет измениться. Но настоящее сводило его с ума, выжимало все соки, испытывало на прочность и наказывало любым возможным путем, начиная от равнодушия родственников, заканчивая путем заработка, которым он жил. Минхёк не ошибался, то, чем занимался, многие бы восприняли негативно и с презрением. К подобным проявлениям он и сам не питал любви: надевать женские вещи, выглядеть пошло и мастурбировать, может, не так и отвратительно, но только не за деньги, которые, к несчастью, так нужны, чтобы исправить хоть что-то. А раз от него это что-то зависело, он не мог не ухватиться за ускользающий от него шанс. И пусть сумма, что он располагал, была достаточной для оплаты операции, необходимо было подготовить средства на нелегкую последующую реабилитацию, крышу над головой и учебу, которую по обещанию родителям ещё при жизни он не должен был забросить. Обещание своё он исполнял и старался учиться, не покладая рук, но рисовать для души совсем перестал. В напоминание осталось несколько увесистых папок в столе. А в ноутбуке, в противовес, пестрела страница сайта, приглашая окунуться в мир разврата и напоминая — вот таким ты стал. Смотрел Минхёк на приветственный баннер долго, и никак не решался войти на сайт. Сколько ещё раз он будет рисковать? Сколько будет унижаться и привлекать к себе неприятности? Пока не случится нечто непоправимое? Или непоправимое произойдет, если он струсит снова и откажется действовать? Барьер оправданий потихоньку истончался, и когда одна чаша весов всё-таки склонилась под тяжестью аргументов, он ввел заученные логин и пароль, открывая доступ в личный кабинет. Запросов, как всегда было много, но на обычное явление он внимания не обратил. Он убедился — желания участвовать в этом снова у него не прибавилось, а наоборот, отвращение возрасло во много раз. И так странно, Хосок был связанным с этим сайтом проклятием, но спустя некоторое время лишь при мысли о нём Минхёк пожелал бы отгородиться от подобного бизнеса навсегда. Сколько бы денег он не приносил, не стал бы продолжать унижаться таким образом и цепляться, как за подмогу. Самого же Минхёка внезапно среди прочих зацепило письмо от администратора, и он решил его, так и быть, прочесть, не подозревая, какое содержание откроется ему. Он читал и не верил своим глазам. Сердце бешено заколотилось, и суть не сразу доходила до него. Он перечитывал снова и снова, но смысл сообщения не менялся. Вникал и осознавал, пока перестал различать буквы по вине застилавших глаза слез. Минхёк бы хотел, чтобы это была лишь глупая и несмешная шутка, но сомнений в истинности не нашлось: пока он был уверен, что держит всё под контролем, на него подали жалобу, и теперь на нем висит огромный долг.