Hungry eyes

Здоровое хладнокровие, с которым следовало принимать решения, пришло не сразу. Сначала новость разбила Минхёка, а затем вынудила действовать, потому что подступаться к проблеме медленно и осторожно было некогда. Давно прошло то время, когда он мог долго думать о чем-то и бесконечно откладывать на потом — в этом и раскрывалась его взрослая жизнь. И она требовала от него совершения, как ни парадоксально, абсолютно безумных поступков. Была ли это очередная проверка на прочность, или кто-то заведомо ждал от Минхёка определенных действий, но всё происходящее уже не виделось набором случайностей и совпадений. Темная полоса казалась настолько широкой и непроглядной, что тоненькие трещинки белого, настойчиво пронзающие неудачи и недуги, были незаметны или вовсе не воспринимались им как таковые. Минхёк до последнего не понимал, что ситуация, в которой оказался, не безвыходна, а решаема, стоит только смело посмотреть на неё широко открытыми глазами, не пытаясь всё прятать глубоко внутри.

___

Все спрятанные переживания относительно того, как скоро он смог бы достигнуть поставленной цели, тревожно звенели колокольчиками у самого уха, разрушая с усердием образованный панцырь стойкости и бесчувственности. Вариться в остром бульоне безысходности, не раскрываясь совершенно никому, в конце концов невозможно ни с какой точки зрения. Даже самые благие намерения, заставляющие быть сильным, в один момент трещат по швам и оставляют Минхёка беззащитным перед всем огромным и беспощадным миром словно в ожидании его собственного ренессанса. Однако весь этот безжалостный мир не так жесток, если разглядеть в нем протянутую руку помощи и не постесняться за неё ухватиться. Если в этом состояло личное испытание Минхёка, то его он наконец успешно прошёл. Трудно было не отчаяться и не броситься в пучину уныния, к тому же его нынешнее, чуть более уверенное состояние было результатом долгого привыкания и смирения. Не случись всего этого, и он вряд ли бы принял предложение Хосока, подвернувшееся, если честно, очень кстати, и не стал бы оправдываться сам перед собой, что это всего лишь вынужденная мера. В то, что они могли бы быть просто друзьями, Минхёк по-прежнему не верил. Назвать Хосока другом, ссылаясь на него перед отъездом из прошлого места жительства, и то получилось едва ли — никто из соседей так и не понял причину столь поспешного переезда неизвестно куда и к кому парня, ставшего для них близким. Минхёк же был благодарен за все месяцы совместного проживания и с горечью для себя отмечал, что ближе Хосока в его окружении нет никого. Никто не знал о нём столько, даже родной брат был куда более отстраненным и не стремился сблизиться на фоне столь страшной ситуации, какая поглотила обоих. Никто так не гнался за ним в попытке провести время рядом, и это по-настоящему удивляло. Неужели слова о том, что Минхёк ему небезразличен, были искренними? Неужели он все же смог добиться отклика на свои чувства, и Минхёк всерьез задумался об этом? Однозначного ответа не было.

___

Хосок изменился, когда Минхёк переступил порог его дома. Вещей у второго было совсем немного, и возиться с ними не пришлось, так что явно не суета переменила старшего. Тот показался внимательным и мягким по отношению к сконфуженному в непривычной обстановке Минхёку, никоим образом на него не давил. В отдельно взятые мгновения их пребывания вдвоем Минхёк приходил к выводу, совершенно резко и неожиданно для себя, что не ощущает прежнего дискомфорта. В иные моменты он всё-таки подмечал нечто будоражущее его в необъяснимой замысловатой форме. — Вот эту комнату, — Хосок опередил Минхёка и приоткрыл перед ним дверь, — я приготовил для тебя. Но если она не подойдёт, есть и другие, поэтому ты можешь сначала осмотреться. Минхёк осторожно заглянул внутрь и решил практически сразу, что более подходящего варианта не найти. Странно отказываться от такой любезности, тем более что комната действительно выглядит так, как ему бы хотелось, чтобы выглядела его собственная комната. Она небольшая, но очень светлая, в отличие от уже увиденной гостиной имеет не панорамное окно, а широкое, но с массивным подоконником, на который сразу же хотелось взобраться. Потрясающий вид на город, не столь важное дополнение, но оно явно очаровало бы любого, как и общая светлая и теплая гамма цветов, в которых был выполнен интерьер. Комната была наполнена уютом, пусть в ней, по словам Хосока, никто прежде и не жил. — Это даже слишком хорошо, — скромно улыбнулся Минхёк, не решаясь пройтись до заветного окна. — Спасибо. Хосок тоже улыбнулся, и прежде чем они занесли вещи, обошли всю квартиру. В таких роскошных апартаментах Минхёк никогда не жил, и тот факт, что сейчас ему выпала эта возможность, не вызывала в нем трепета, как то, что ему предстояло находиться под одной крышей с Шин Хосоком. Это должно было сильно его напрячь, но он все ещё не знал, какие в истинности имеет к нему чувства и как повлияет на него, на них, совместное проживание. Что они будут говорить друг другу по утрам и по приходу домой, возникнут ли какие-то сложности или они и вовсе забудут о том, как всё начиналось. Ненавидеть Хосока не было объективных причин, и Минхёк был бы рад  начать все заново. — Честно говоря, не думал, что ты решишься. Значит ли это, что ты больше не боишься меня? Минхёк замер с одной из сумок в руках. Он ожидал подобного вопроса, но не думал, что прозвучит он так скоро, ответа у него не было даже для себя. — Не могу сказать, что это не так, но… — Хорошо-хорошо, — перебил Хосок во избежание неловкости. — Ты не обязан отвечать. Кстати, если тебя будет что-то беспокоить, только скажи. Впрочем, надеюсь, этого не произойдет. Домработница приходит дважды в неделю, а вот дубликат ключа… Хозяин квартиры протянул руку, и Минхёк поставил уже раскрытую им сумку на пол, за дверь в его новую комнату, чтобы принять ключ, как из сумки выпала папка. Минхёк тут же бросился ее поднять, но хранившиеся там листы выпорхнули наружу, рассыпаясь под ногами. Хосок не замешкался, поднял несколько штук и стал с интересом рассматривать. — Это твои работы? Минхёк кивнул, заметно краснея, поскольку вовсе не собирался выворачивать душу наизнанку, а то, что произошло, иначе в его случае и не назвать. Хосок бы узнал о Минхёке ещё больше. Как человек, явно не посчитавший огромное количество самых разных портретов единственного человека глупостью, увидел в этом что-то очень откровенное и настоящее. С каким вниманием он изучал наброски в его руках, с таким, наверное, любопытством задал один лишь вопрос. — Кто это? — Мой брат, — как можно более спокойно ответил Минхёк, решая на ходу, что незачем теперь скрывать то, что в скором времени все равно стало бы известно. Рисунки не сразу вернулись владельцу, видимо, таким заинтересованным был Хосок. Юноша, смотрящий на него с портретов неуловимо полно, широко и страстно, и в то же время скрытно в подоплеке своих чувств, был важным и значимым для художника. Несмотря на то, что сам художник никак это не афишировал, тяга его была заметна в каждом штрихе. Хосок почувствовал и одарил Минхёка восторженным одобрением. — Они потрясающие. «Он потрясающий,» — подумалось следом и не высказалось, к счастью, вслух. Нависшее напряжение не спало и потом, когда все изображения с братом были надёжно закреплены, подшиты и спрятаны подальше от чужих и, что немаловажно, своих собственных глаз. До последнего не хотелось признавать, но образ Хёнвона не придавал сил, как раньше, а отнимал последнее и угнетал, как не угнетало всё остальное в текущей жизни. Оставшись в своем новом жилище в первую ночь, Минхёк никак не мог ни уснуть, ни сосредоточиться на чем-нибудь. Пока не возникало необходимости покинуть пределы уютной, но не обжитой ещё комнаты, он и помыслить не мог о том, чтобы столкнуться с Хосоком случайно или, может быть, намеренно. Минуты тянулись медленно, вязко, не принося должного привыкания к произошедшим изменениям, и он все думал, с излишней аккуратностью перебирая вещи, о Хёнвоне, Хосоке и себе, о том, что всё вокруг усложнилось за какой-то несчастный год, и неизвестно, как с этим справляться. Когда-нибудь он вспоминал бы эти события с грустью или улыбкой, но не ощущением давящего на сердце камня, заключил бы все препятствия в крепкие объятия и сказал спасибо за то, каким стал, но не сейчас, пока он никто. Возможно, даже меньше, чем просто никто. Гордость уступила позиции и позволила Минхёку согласиться с условиями, на которые бы раньше не пошел. Хосок ничего от него не требовал, наоборот, многое позволял, но висело в воздухе то, о чем не говорят — честность и открытость, хотя бы спустя время, должны были появиться в их обиходе и разъяснить все недопонимания. Первые несколько дней понимание отсутствовало, и сон никак не приходил.

___

Дверь в комнату была закрыта почти все время и не потому, что Минхёк чего-то боялся, а потому лишь, что не знал, как реагировать на посторонний шум или появление Хосока поблизости. Все же Хосок не сосед и не друг и… Кто он для него вообще? Испытание или вознаграждение? В любом случае, выяснять приходилось на ходу, и анализирование это порой заводило его в тупик. Иногда Минхёк чувствовал себя подопытным кроликом или подобранной дворняжкой, которой пообещали косточку за хорошее поведение. И вот, в чем вопрос — каким должно быть это поведение, чтобы считаться хорошим? Как себя вести и не сделать хуже? Он мог бы открыто поговорить с Хосоком об этом, но в силу своего стеснения и подавленности не находил мужества признаться в том, что запутался в своих суждениях. Ему отчего-то было стыдно попадаться лишний раз на глаза, и он всячески избегал пересечений, как, впрочем, делал и раньше, запираясь в замкнутом пространстве, свободно выдыхая лишь в опасно распахнутое окно. Так прошло несколько дней. Однако наступил день, а он несомненно бы сопроводил Минхёка к решению головоломок, когда ни Хосок, ни он сам не разбрелись каждый в свой далёкий друг от друга мир. Проснувшись в субботу рано утром, Минхёк не покинул постель и не вылез из одеяла, так приятно обернувшего его с ног до головы. Он наивно верил в то, что сможет проспать ещё какое-то время, чтобы как следует выспаться и почувствовать себя хорошо, но всё пошло наперекосяк с самого начала: сон уже не шел, мысли замаячили не совсем спокойные, а время продолжало бежать и заставляло нервничать. Прошел час, второй, солнце за окном разогрело до ощутимого томления, и он понял, что потерял массу возможностей избежать стресс и начать новый день продуктивно. Его это раздражало и огорчало, поскольку он не привык праздно терять свои самые замечательные дни и постоянно чем-то занимался, ища в этом как минимум душевное удовлетворение и практическую пользу как максимум. В конце концов, он намеревался найти себе простую необременительную работу, расквитаться с долгом и довести до финала самую важную задачу. А подобная потеря ресурсов к поставленной цели не приближала ничуть, потому он, едва ли выспавшийся и уравновешенный, принял решение покинуть объятия своего замкнутого уюта к десяти утра и совсем не предполагал, что кто-то хватится его. И все же нет, он лгал себе в надежде оправдать нежелание выходить из условной зоны комфорта и повстречаться с своим переживанием лицом к лицу. Услышав стук в дверь и голос Хосока, он, скорее, испугался, а не удивился. Хосок просто позвал его по имени, но он совершенно не знал, что ему ответить. Открыв дверь, он спрятал часть лица подушкой, что держал в руках. — Я думал, что ты всё ещё можешь спать, но решил убедиться. Не разбудил? Минхёк помотал головой, но картинка перед глазами не изменилась. Он не помнил, чтобы видел Хосока хотя бы приблизительно таким — простым. В обычной белой футболке и таких же белых брюках, без укладки и босиком, он производил совсем другое, новое впечатление, не соответствующее прошлому, что смущало ещё сильнее. — Я собирался уходить, — всё ещё зачем-то обнимая подушку, отчитался Минхёк и судя по тому, как вытянулось в удивлении лицо старшего, тем самым изменил все планы. — Что, уже? Сегодня суббота, у тебя нет занятий. Тебе необязательно всё время куда-то уходить, и мы могли бы… — У меня работа, — заикнувшись, перебил Минхёк, понимая, что слегка приврал, ведь фактически ещё никуда не устроился. — Будет. Хосок ярко улыбнулся и откинул темную челку со лба, демонстрируя полумесяцы от чего-то радостных глаз. — Понимаю твое стремление к самостоятельности, но, может, иногда стоит сделать перерыв? Подушка сжалась под давлением рук, которые Минхёк все равно бы не знал, куда деть из-за неловкости, превратившись из пухлого облака в пережатый кусок ткани и пуха. Никто не любит чтение нотаций. — На самом деле, я тоже сейчас уеду. Мы бы просто могли вместе позавтракать. Минхёк про себя вздохнул с облегчением и кивнул, выпуская, наконец, многострадальную подушку из рук. Хорошо, что Хосок оказался таким понимающим, в противном случае Минхёку пришлось бы постоянно прятаться или сбегать, что не было бы красиво по отношению к Хосоку. Свой личный дискомфорт пережить можно, но никогда не знаешь, что на душе у другого человека. А стоило бы ради приличия попытаться узнать. Хосок выглядел вполне счастливым, и не ясно было, чем это счастье обусловлено. Раньше он казался довольно серьезным и властным, самоуверенным и настойчивым, но все эти качества трансформировались, как только Минхёк пригляделся получше. Перестав видеть в Шине объект опасности, он открывал по чуть-чуть новые грани его личности, и они не были ему неприятны. Всё относительно и условно — умом это понятно, но не всегда осознаётся вовремя. Всю прошедшую неделю Минхёк вставал немного раньше Хосока и покидал квартиру первым. Ему нужно было добраться до университета, и приходить к самому началу, не имея немного времени для подготовки, он не любил. Они не пересекались по утрам и не толпились в очереди к ванной, тем более что у каждого была своя. Очень удобно, не нужно ни ждать, ни торопиться, и неловкости нет почти никакой, кроме той, что возникла теперь, когда они наконец встретили день вместе, а не врозь. Они все ещё не знали мелких бытовых предпочтений друг друга за исключением того, что Минхёк чувствовал запах крепкого кофе по вечерам, а ещё успел углядеть несколько бутылок солидного ликера и коньяка, о стоимости и элитности которых мог только догадываться. Из-за сдачи экзаменов и плотной подготовки к ним Минхёк не следил за своим питанием, перебиваясь обедами или ранними ужинами в кафе недалеко от университета, так что и на кухне с Хосоком он не пересекался, хотя это, казалось бы, самое элементарное. В ноздри снова впился запах кофе, когда ноги донесли Минхёка до кухни. Хосок вовсю крутился возле кофемашины, перебирая чашки в руках. Парень вымыл руки, случайно соприкоснувшись с Хосоком плечом, и, вздрогнув, направился к стулу, нервно хватаясь за его спинку руками. Он не всегда такой шуганный, но рядом с Хосоком теряется напрочь, что лишь подливает масла в огонь, который и разжигать изначально не хотелось. — Какой любишь? Хосок помахал пакетами с зёрнами, те приятно похрустывали, но Минхёк по привычке сморщил нос и покачал головой. — Я не пью кофе. Вздернув бровь, Хосок развернулся обратно к шкафчику, заменяя пакеты другими, а когда вернулся в прежнее положение, снова улыбался. Минхёку показалось это забавным и смущающим. Хосок вел себя достаточно расслабленно и не сердился за его неуклюжесть. Не подумав о манерах, Минхёк выкинул руку вперёд, указывая пальцем на пачку зелёного чая, и Хосок расцвел в счастливой улыбке. — Обычно я заказываю готовую еду, но не знал, что ты любишь, потому придется импровизировать. Перед Минхёком открылся холодильник, полный всяческих продуктов, как знакомых, так и не очень. Умилял тот факт, что Хосок пользовался доставкой, видимо, не имел времени на готовку, либо попросту не умел, так что Минхёк предложил свои навыки. — Я немного умею готовить, — скромно прозвучал он, но потом увлекся процессом, и его было не остановить прежним стеснением. Настала очередь Хосока наблюдать за действиями младшего. Он не мешал, не давал советов под руку, только внимательно следил и любопытствовал, как любой другой человек. — Кто тебя научил? Мама? Занимаясь приготовлением соуса для риса, Минхёк слегка дернулся после заданного вопроса и надеялся, что это было незаметно. Обычно когда кто-то говорил с ним о семье, особенно зная, что родители погибли, беседа принимала траурный и едкий, сочувствующий тон. Ему это совсем не нравилось. Пусть потеря была огромной и невосполнимой, не вспоминать и не говорить о матери и отце было бы просто гадко, он хотел вспоминать, говорить, упоминать их, тем более в таком светлом контексте, и не видел в том ничего дурного. — Да, точно. Было время, когда ей приходилось работать, поэтому она научила меня кое-чему, чтобы я и брат не оставались голодными. Проговария воспоминание открыто, Минхёк не мог не улыбаться. Всё, что он делал, делал так, словно вместе с мамой или под её чутким руководством, словно ничего плохого не успело произойти, и все они были вместе. Наверное, ощущение присутствия Хосока исключало возможность погружения в очередную апатию, и ему не приходило на ум ничего скверного. Процесс готовки сделал его естественным, поуспокоил, поэтому когда он, поднося блюдо с кимбапом, посмотрел на Хосока, внезапно испытал настоящее жаме вю. Происходящее до этого момента выщелкнуло из памяти, и образ человека сформировался с нуля. Вот он — сидел напротив него, совершенно светло и открыто улыбаясь, будто так всю жизнь было и будет всегда, если, конечно, Минхёк не сбежит. Об этом стоило думать каждую свободную секунду. — Я давно ни для кого не готовил, поэтому получилось не очень красиво, — парень пожал плечами, не отвергая критики, но как бы говоря, что старался, и это была правда. Во-первых, последним, кому он готовил, был Хёнвон, а с тех пор прошел целый год. Во-вторых, Минхёк никогда не делал ничего в полсилы, тем более для человека, который так ему помогал. Небольшая благодарность должна была развеять неловкости, пошатнуть барьер и скрасить нагруженное всяческими проблемами существование, что и произошло, хотя Минхёк и не хотел в это верить. Они вместе ели и разговаривали об обычных вещах, вроде того, что им нравится, а что нет, и бытовой разговор, не затрагивающий неровности и шероховатости, касающиеся прошлого, оказался увлекательным и приятным. Атмосфера царила абсолютно здоровая и правильная, так что даже не совсем уместный вопрос не прозвучал резко. — Я хочу спросить кое-что ещё, — Хосок обратился серьезным тоном, как умел в следствие специфики его деятельности, Минхёк кивнул, но ещё не подозревал, о чем пойдет речь. — Может быть мы… Могли бы встречаться? Минхёк тут же опустил только что поднятую чашку с чаем на стол, и нет, он бы солгал, если бы сказал, что не думал об этом совсем. Возможно, ему нравился Хосок — такой Хосок, которого он теперь видел и который с лёгкостью влюбил в себя за считанные минуты. От ответа якорем удерживали прочные связи с Вонхо и Черри, зияющие клеймом и кричащие о том, что это неправильно и низко. От отказа спас исключительно единственный аргумент — он не узнает, если не попробует. — Д-да… — Значит, ты не против? Уверенный кивок — Хосок благодарно улыбнулся, и это была умопомрачительная доза доброжелательности для Минхёка за последние несколько месяцев. Они вместе стали убираться, многозначительно помалкивая, точно подростки на первом свидании, и Минхёк не мог поверить в то, что это действительно произошло. И он даже был этому несказанно рад.

___

Жизнь удивительным образом подсекает на виражах. Вот Минхёк уже готов падать камнем вниз, как его вдруг подбрасывает в противоположном направлении. Казалось бы, нужно насторожиться и приготовиться к худшему, но вместо крутых скал у обрыва его поджидают мягкие облака, и даже уставшая чёрствая душа способна оценить их нежность, что и произошло с Минхёком. Усталость настолько поглотила его внутреннее сопротивление, что появившийся из неоткуда долг не сумел заставить его опуститься ещё ниже. Прошлую свою работу, что и так его огорчала невообразимо, он вспоминал с неприязнью и не собирался вновь возвращаться к ней. Ему не позволяло ущемленное и без того чувство собственного достоинства и новшества в жизни, появившиеся, по-видимому, очень вовремя. Имя им было Шин Хосок, с которым отныне парень состоял в вполне однозначных отношениях. Наверное, большего Минхёк для себя пожелать бы не смог. Закрыть бы глаза на проблемы, и он стал бы обыкновенным парнем-студентом с жизнью, а не выживанием, и всем, что к ней должно прилагаться: учеба, работа, общение с друзьями и, конечно, романтические отношения, которым, как правило, уделяют больше внимания. И, судя по всему, неспроста. Как же ещё объяснить то, что все мысли и волнения стали посвящаться только ему одному? Такое странное чувство немного пугало, ведь раньше там, за грудной клеткой, нестабильным огоньком плясало нечто другое, что, как оказалось, сжигало Минхёка изнутри. Может, потому и был не собой, не прежним, не тем, кем хотел, раз внутри — сплошное пепелище и нечему расти, нечему продолжать жить и испытывать такое простое и чистое счастье от самых примитивных вещей. Незачем просыпаться по утрам и незачем ложиться спать, потому что это — никому не нужно. Осознать, что Хёнвон не нуждался в нём так, как нуждался он в Хёнвоне, было больно, но необходимо. Измерить величину искренности и чувств Минхёк по-прежнему не умел, да и мало людей, кто способен на это, только теперь, понимая, как должно выглядеть это самое чувство, он смог вдохнуть полной грудью и задышать на новый лад, который был так сладок его небалованному слуху. И всего-то, что он сделал, поддался порыву, отбрасывая от себя надоедливые сомнения. Приняв ситуацию, устроился на новую работу, официантом в том самом кафе возле университета, разобрался с завалом по учебе, и позволил себе по-другому посмотреть на Хосока. Это и стало ключевым. Конечно, проблемы никуда не делись, но стало легче думать о них, когда сердце билось чаще о другом, когда можно было улыбаться по пустякам, потому что хотелось, и вот в такие моменты не думать совсем ни о чем. Такого у Минхёка еще не было, и это меняло абсолютно всё. Сравнивая свою жизнь с тем, какой была она ничтожные три недели назад, Минхёк отчётливо понимал, что назад не хотелось. Свое сожительство таковым в настоящем он бы уже не назвал. Он всё прятался и дрожал, и господи, каким же жалким себе казался. Прислушивался и приглядывался, лишь бы сам не стал замеченным, продолжая умирать заживо, только закрытая наглухо дверь приносила временный покой. И вот он уже девять дней не закрывает дверь перед сном, оставляет немного пространства для того, чтобы дышать и иногда слышать, что он не один, засыпать не сразу и временами все же видеть плохие сны, но подозревать о том, что рядом находится не просто кто-то, а именно и только он. Хосок часто был рядом, слишком близко и потому очень тихо, невесомо дышал. Он опускался на кровать, не пытаясь прислониться или движением выдать себя, но Минхёк стал понимать, что не сходит с ума и за его сном наблюдают. Поначалу это пугало его, но Хосок не делал ничего, и тогда он понемногу успокаивался, в конце концов привык к присутствию мужчины, что будто бы охранял его сон. В глубине души Минхёк ждал, может быть, хотел, чтобы Хосок признался, что навещал его, и тогда бы он спросил, почему он это делал. Или признался бы в ответ — что так ему было гораздо лучше. На самом деле, парень волновался и с трудом сдерживался, когда к тому моменту ещё не спал, чтобы не распахнуть веки и не уставиться на Шина, разыгрывая удивление. Он полагал, что хорошо притворяется спящим, почти расслабленным, и что Хосок искренне верит в его крепкий сон. Но он ошибался. Стрелка настенных часов преодолела отметку в двенадцать, а Минхёк всё ещё не видел снов. На него обрушились впечатления прошедшей недели, беспокойство за своё удивительно слабое сопротивление знакам внимания со стороны Хосока, неестественный для него трепет от обычных разговоров по телефону, когда они не видели друг друга. Его интересовало то, о чем же думал в то же самое время Хосок и разделял ли его впечатления. Он всё ещё не мог спросить об этом сам, пытаясь уловить хоть что-то из его слов или жестов. И гадал, что же это, происходящее с ними, значит. И значит ли оно хоть что-нибудь? Будучи поглощенным в хитросплетения мыслей и эмоций, он не сразу уловил присущую его присутствию глубину. Даже не ощущая, он мог понять, что тишина стала какой-то другой, привычной и волнующей одновременно. Расхлестанные мелкими скоплениями переживания собирались в одно большое, учащая сердцебиение, и собственное дыхание становилось слишком громким для двадцати квадратных метров. Он не знал, сколько ещё смог бы выдержать, но Хосок сдался первым. — Минхёк? Пусть мужчина и не шептал, но голос звучал очень мягко и осторожно, будто он сомневался, стоит ли нарушать традицию молчаливого присутствия. Минхёк склонил голову в его сторону и открыл глаза. — Ты же знал, что я здесь? — Да. — Давно? — Давно. — Почему не сказал? — А ты? Хосок обхватил колено руками, набрал побольше воздуха и выдохнул. — Не хотел тебя пугать. — Но именно это и делал. Сначала… — Минхёк приподнялся и подложил под спину подушки, чтобы поравняться с Хосоком. Стоило бы включить ночник, посмотреть друг на друга в свете и, возможно, посмеяться над ситуацией. Вот только оба не спешили что-то изменить и разрушить атмосферу долгожданной хрупкой откровенности. — Я просто хотел быть рядом. Знаешь, есть такие вещи, о которых трудно говорить. — Знаю. — А есть то, о чем сказать нужно. Рано или поздно, уместно это или нет, — Хосок стал говорить громче и увереннее, из-за чего у Минхёка невольно участилось дыхание в ожидании последующей реплики, и не зря. — Иногда необходимость превалирует над трудностями, и это происходит. — Что? Минхёк так разволновался, что едва ли не вжался в матрас под собой. Мышцы напряглись, нервы натянулись, и он бы точно не смог вымолвить и слова, если бы это потребовалось. В тот момент он хотел лишь узнать, что же беспокоит Хосока настолько сильно, либо проснуться и обнаружить, что всё это глупый сон. — Минхёк, я люблю тебя. И прежде чем Минхёк успел усвоить это странное волнующее признание, матрас слегка качнулся под тяжестью тела, и Хосок приблизился к нему, нежно целуя в губы. От макушки до кончиков пальцев пронзило потрясение, перевернувшие в нём всё. Он не дрожал и не задыхался, но его мигом скрыло волной чувственного переполоха, выбивающего из него весь покой. Он точно в опьянении шел наугад, навстречу неразборчивой горячности, охватившей его полностью, и спонтанно, порывисто отвечал на неожиданный поцелуй. Губы Хосока были мягкими и все его действия уверенными, нельзя было не поддаться им и оттолкнуть, отказывая себе в таком безумно нежном жесте, ради которого будто жил Минхёк, испытывая сложности и повороты судьбы. И всё, чего он мог пожелать в то мгновение — чтобы оно никогда не заканчивалось.