Hungry eyes

Минхёк долго переваривал случившееся. Отпечатывал в памяти с усердием его запах, вкус, настроение, его голос и звук шагов, когда он ушел, а так хотелось просить остаться. И верно, что все же ушел, иначе Минхёк не выдержал бы того, что на него накатило. Не настолько безоблачна его жизнь, чтобы без оглядки поддаваться минутному замешательству и не обдумать, как подобает, что делать дальше. А думать не получалось вовсе. Он обнимал одеяло и смаргивал противную пелену перед глазами. Каким же он казался себе глупым, раз как девчонка разнервничался и буквально утонул в тягучем поцелуе. И притом не стыдно, только трепетно и хотелось ещё... Часы тикали, оглушая, приоткрытая дверь манила распахнуть её полностью, чтобы выйти, нет, убежать, вернуться и сделать что-нибудь безумное, но никак не спать в одиночку. Рассудок лепетал, но его не слушали, и было впервые так хорошо без его нравоучений... Хосок сказал, что любит его, но это Минхёку хотелось признаться, заявить во всеуслышание о том, как нужен ему этот человек. Как, наверное, нужен был с самого начала. Можно было бы долго и упорно разбираться, почему он упрямо отвергал Хосока и почему вдруг почувствовал, как ненормальная, шальная любовь наполнила его до краев. Можно было и не принимать это чувство вовсе и однажды тихо, незаметно переболеть да пойти дальше. Столько было возможностей обойти пропасть, но Минхёк, сам не свой, именно в неё бросился без сожалений. Будет больно, готовил он себя, обязательно будет, а пока он позволит случиться всему. Не познанное доселе счастье завладело Минхёком. Впервые за долгие месяцы он задышал полной грудью, ощутил некую беззаботность закруживших его дней. Это по-прежнему была его трудная взрослая жизнь, но заиграла она, как в калейдоскопе, новыми красками в его глазах. Как художнику ему было важно черпать, впитывать окружающие его цвета и настроения, чтобы не прекращать творить и не опустить руки; как человеку ему это было просто необходимо, чтобы жить. Искушению Минхёк поддался так быстро и доверчиво, будто заключил негласный договор с самой судьбой: пусть случится что угодно, лишь бы это было в его жизни, и взаимность не осталась в памяти словом, звуком, несбывшейся мечтой, о которой сожалел бы годы спустя. За яркую, чистую надежду на светлое будущее неизбежно пришлось расплачиваться. Чувство вины рассекало пополам. Еле заметное за дурманом пряной влюбленности, оттягивало назад. Пока он был с Хосоком, делился с ним переживаниями, держал за руку, позволял себя целовать, прежде чем уйти, Хёнвон буквально умирал, все меньше походя на себя прежнего. Младший брат давно не хватался за жизнь с той пылкостью, которая гнала в нем кровь в прошлом, не пытался устоять на плодотворной благодаря поддержке Минхёка почве твердо, даже пусть и образно, вместо этого явственно рассыпаясь наяву. В том, что руководил собой так небрежно, так фальшиво, не было ничьей вины, и он не подозревал, насколько сильно калечил своей апатичностью их обоих, не давая хотя бы одному полноценного счастья. Своё - он уже упустил. Минхёк и не раскрыл бы тайну, находя лазейки в своем графике, чтобы исправно посещать Хёнвона в больнице, что так же, как следовал за Хосоком в нетерпении его увидеть, вообще-то, летел совсем недавно к нему, что боролся для него, за него, с ним самим, только бы реанимировать погибающее. Что ждал крохотного шажочка навстречу, но так и не дождался. И дело вовсе не в том, что Хёнвон не мог ходить. Нынешний Хёнвон - тень себя самого, в тени этой Минхёку не прохладно - холодно до синеватой кожи и припадочного дрожания. Его ведь он так любил и не переставал любить потом, не с Хосоком, с ним хотел воссоединиться, а в результате к нему, такой теплый, разогретый внезапной влюбленностью, боялся прикоснуться. Заикнуться, а он примерялся, как можно было бы сделать лучше, не пытался о том, что ему в кои-то веки честно-честно хорошо, а не едва ли нормально. Увидеть в ответ, как пухлые сухие губы искривляются в неправдоподобной улыбке было бы обиднее всего. Обида, если не смахнуть её, как грязь, без оглядки, копится и врастает, опухолью искажая самочувствие, а со временем сложнее отыскать её источник в закоулках души. Было что-то такое между ними с тех пор, как оба стали отыскивать истинное "я" во всем новом и не находили в должном, прописанном, традиционном. Поняли, что на поиске базируется всё, и в случае, когда его параметры хоть чуточку отличаются от общепринятых, от тебя отвернется весь мир. Родители отрекутся от собственного сына, узнав, что ему нравятся в полном смысле этого слова другие мальчишки, а возможности любить и быть любимым просто не появится. Никакие речи о том, что их общество не гомофобно, не спасли бы, было ясно как божий день, стоило только пару раз неосторожно обмолвиться о своих предпочтениях. Минхёк молчал всегда и за молчание свое поплатился, ведь Хёнвон, что не скрывал эмоций и по натуре был более импульсивным, ждал его поддержки. Ждал, пока старший брат сорвёт с себя красивую маску идеального сына и скажет, что он тоже, он такой же, разделяя гнев и презрение со стороны близких пополам. Вполовину от того, как убивалась мать, знавшая о Хёнвоне, не стало бы лучше, скажи Минхёк, что он гей. Именно в этом убеждал Ли старший, всё откладывая и откладывая признание на неопределенную, точнее, несуществующую дату, так и не рассказав до самого конца, пока родителей не стало. А потом всё просто потеряло смысл, и он бы ничего уже не исправил. Возможно, он был и остаётся большим эгоистом. Пока Хёнвон метался от того, что хорошо лично для него, до того, что нужно всем остальным, натыкался на непонимание и жестокость, Минхёк был его подушкой для слёз. Он успокаивал и забирал его боль, но не делал ничего больше, потому что это был единственный, как ему казалось, способ быть значимым и всё ещё любимым. И это откровенно был не самый лучший способ. Минхёк мог бы открыто встать на сторону брата, не боясь гнева близких, и тогда бы ситуация приняла иной вид и, может быть, последними словами матери Хёнвону стали бы слова одобрения и принятия, а не разочарования и брезгливости. Теперь в чувстве вины и раскаянии едва ли был какой-то смысл. К сожалению, Минхёк понял это слишком поздно.

___

Череда экзаменационных работ наконец себя исчерпала, а стажировка на новом месте подходила к концу. Поначалу и то и другое вкупе с внезапным переездом казалось сложным, запутанным и бесконечно долгим, но вот уже закончился сезон дождей, и Минхёк, достаточно попривыкший к постоянной занятости, был предоставлен самому себе. Его возраст открывал перед ним множество возможностей для общения, вот только он ими пользовался неохотно, предпочитая скромные встречи с узким кругом людей шумным тусовкам и бесцельным гулянкам. Вместо многочисленных сверстников, которые могли и в некоторых случаях прямо хотели с ним подружиться, он имел несколько однокурсников в приятельских, но не слишком близких отношениях, младшего брата, прикованного к постели, и Хосока. Причем последний был почти на десять лет старше и на голову выше во многих вопросах, что на первый взгляд должно было бы серьезно их друг от друга отделить или хотя бы установить необходимую субординацию. Рубеж от незнакомцев до возлюбленных был преодолен ими достаточно быстро и спонтанно, поэтому они не торопились называть себя таковыми и наслаждались тем, чем могли. Минхёк стеснялся звонить ему, но писал неловкие сообщения, спрашивая о самом банальном и отвечая точно так же. Хосок, когда у него появлялась возможность, подвозил Минхёка до университета или забирал с работы, из-за чего на них поглядывали многозначительно и непонимающе, ведь друг друга для общественности они не обозначали никак. Игра на сообразительность обрывалась, стоило им только скрыться ото всех в их укромном мире и проводить вместе отведенные им часы за совместными перекусами, разговорами, просмотрами фильмов или прогулками по тем местам ночного Сеула, куда не могли добраться любопытные зеваки и окрестить их сумасшедшими за переплетённые пальцы. Всего этого было немного и явно недостаточно, и Минхёк не сразу понял, когда Хосока ему стало так не хватать. Постепенно они стали чуточку ближе, и откровенные разговоры перестали быть редкостью. - И как ты с этим живёшь? - поинтересовался Минхёк в одну из звездных ночей, которую они решили провести на крыше дома. Он имел в виду нетрадиционность ориентации. Хосок немного поразмышлял над ответом. - Довольно легко. Когда не стремишься спорить с обществом, очень скоро свыкаешься с правилом не говорить с ним вообще. И даже можешь ощущать себя вполне нормальным. - И ты никогда никому не говорил? - Просто не распространялся о своей личной жизни. А ты? Минхёк посмотрел вниз, и ему вмиг стало не по себе, он натянул рукава куртки до кончиков пальцев и обнял согнутые в коленях ноги. - Хёнвон. Мы разные, и ему этого недостаточно. Все думали, что я встречался с девушкой, но ему это не нравилось. Волосы Минхёка развевались на ветру, и Хосок ненавязчиво убрал длинную прядь за ухо. - Ты не считаешь это мерзким? - Что? Скрывать свою ориентацию? Вовсе нет, - мужчина всплеснул рукой, - пытаться себя защитить - не дурной тон, это необходимость. Ты не обязан угождать кому-то в ущерб себе. Всё, что ты должен - быть счастливым. Парень вздохнул. - А что же мы? - Ты и я, и всё это, - Хосок кивнул в сторону ночного города, - только наше. И совсем необязательно кому-то об этом знать. Минхёк грустно улыбнулся. Приятно, что Хосок, в отличие от Хёнвона, разделял его мнение. Ему не чужды были те же переживания и страхи, а за плечами был большой опыт. Это вселяло надежду и сподвигло определиться-таки с тем, как сформулировать своё самое главное откровение, ничего больше не боясь.

___

Это произошло немного позже, чем было нужно. Они сблизились ровно настолько, насколько позволяло упущенное время и так, чтобы можно было продлевать этот опыт ещё и ещё, узнавая друг друга как книгу от корки до корки. Проводя свободные часы и минуты вместе, становились настоящей парой, если не сказать семьёй, но в этой семье по-прежнему кое-чего не хватало. Нужно было поймать момент в потоке других моментов и сделать все правильно. Искренне и честно. Собираясь с мыслями довольно давно, Минхёк не спал да и не собирался, потому что Хосок тоже всё ещё бодрствовал, поздно вернувшись из офиса. Парень дал ему возможность немного отойти от занимавших его тягот, принять душ, переодеться, а сам тем временем бродил по дому, исподволь наблюдая и не делая необдуманных вещей. Он бы мог пренебречь тем обстоятельством, что их комнаты находились далеко друг от друга, а сами они до сих пор не спали вместе, но это, по его мнению, было чересчур вероломным. Он с вниманием относился к чужому уединению. Изрядно изволновавшись, он направился к Хосоку, завидев как тот покидает ванную комнату и преодолевает коридор на пути в спальню. - Хосок, можно тебя на минутку? Мужчина остановился и расплылся в улыбке, согласно кивнув. Такой домашний, уставший немного, но глядящий крайне внимательно и со свойственным только ему добродушием. Минхёк вдруг замялся, подходя ближе, сделал свой ответственный первый шаг. Стер с себя пыльцу напускной уверенности, предавшись эмоциям, и посмотрел в дразнящие желанием увидеть глаза. - Хосок... - голос сел, будто перед вдохом парень вдоволь накричался, и дыхания на большее не хватило. Он приблизился, очень медленно, настраивая по струнке свою решителность, прикоснулся губами его губ. Ему беспрепятственно позволили выпустить кончик языка, пройтись им, словно пробуя, по пухлой нижней губе, а потом глубже, встречаясь со взаимным желанием. Их языки переплелись в нежном танце чувств, а когда Хосок слегка отстранился первым, оба ощутили заметный прилив тепла. - Ты хотел, - он склонил голову, выдыхая на кожу чувствительной шеи, - что-то сказать? Минхёка опалило дыхание старшего горячей волной. Он прикрыл глаза и сам не понял, как потянулся обхватить широкие плечи, как рукой провел по свежевыбритому затылку, другой - по широкой рельефной спине. Губы Хосока коснулись его ушной раковины, язык влажно скользнул по проколотой мочке, и он отчётливо слышал, как собственный рассудок разбивается вдребезги. Его брали штурмом, а ведь это он хотел признаться и хотел... Всего этого тоже. - Я хотел, - хрипотца в голосе выдавала в нем абсолютно всё, и заметивший это мужчина прильнул губами к его шее, оставляя короткий поцелуй. - Сказать, что... - ещё один поцелуй чуть ниже. - Что... - и ещё. Минхёк даже не понял, как оказался в крепких, но осторожных руках Хосока, сжавших его прочной хваткой. Пришлось постараться, чтобы перебороть себя и откинуться назад, смотря ему в лицо. Он не мог сделать это неаккуратно и пренебрежительно. - Кажется, я люблю тебя. Вместо "кажется" должно было быть нечто вроде "очень" или "сильно", и ему вмиг стало тесно в своем неумелом признании. Как озвучить это, не ощущая границ? Даже в стеснении с ним было так тепло и как-то ещё, немного больше, чем просто хорошо. Держался он на честном слове и молился про себя, чтобы не потерять устойчивость и не упасть перед ним на колени. Его угольно-черные в слабом освещении глаза гипнотизировали, поэтому возможно было всё. Они снова слились в поцелуе, страстном и стремительном на этот раз. Они будто дышали друг другом и ловили взлеты и падения на кромке сознания. Минхёку думалось, насколько способность осмысливать была ему подвластна, что именно так он мог понять таившееся в Хосоке, раскусить, распробовать, оставить в себе, и он не хотел потерять то чувство. Прежде чем равновесие покинуло его, Хосок, не отдаляясь и на несчастный миллиметр, вжал его в себя, обхватив за поясницу. От неожиданности Минхёк резко выдохнул прямо в непрекращающийся поцелуй и сильно смутился. - Я столько всего ещё тебе не сказал, - с ноткой досады прошептал Хосок. - Например? - Что безумно тебя люблю, - сердце Минхёка зашлось в звонких ударах, - и люблю, - до ощутимой боли внутри, - и люблю... Все посторонние звуки, шорохи, ощущение времени и пространства исчезли. Казалось, во всем мире только они вдвоем, так остро чувствующие друг друга и нуждающиеся выразить то, что внутри. Приливший к телу жар, ветер в голове, туман перед глазами - где-то среди них билось желание вверить себя другому, разложить всё, как есть, и отдать. То, чего так боялся Минхёк, и что сделал уже давно, приобрело новое прочтение. Хосок вжал его в стену, наваливаясь большой крепкой грудью, пальцами перебирал гладкую нежную кожу шеи, ключиц, плеч. Длинная челка скрыла глаза, они соприкоснулись лбами и вдохнули одновременно. - Пожалуйста, - на выдохе умолял Минхёк. - Покажи... Слова были излишни, остались одни значения и язык тел. Хосок без колебаний подхватил Минхёка под ягодицами и унес, в порыве страсти совсем не ощущая тяжести, в свою комнату. Там он усадил его на край большой двухспальной кровати и снова припал к его губам, параллельно снимая с него одежду. Они не могли насытиться друг другом, слишком долго ждали, да и не хотели иначе - только больше, ближе, горячее. Влечение ударило в голову, Минхёк тянулся вслед за каждым движением в попытках не потерять соприкосновение тел и губ. Они прерывались лишь для того, чтобы отбросить одежду - неважно, куда, и снова возвращались друг к другу. Яркий свет люстры смущал, но, с другой стороны, позволял рассматривать то, на что действительно стоило посмотреть: мужественная четкость объемных рельефов Хосока, за которые хотелось ухватиться, производила нешуточное впечатление. Некогда равнодушный к подобным формам Минхёк загорелся желанием трогать Хосока и вылизывать диковинные узоры на его совершенном теле. Бурные фантазии разожгли его, и он с целью воплотить их в жизнь, потянул Хосока на себя, хорошенько проехавшись по бархатистому одеялу и сбивая его в складки под собой. Хосок навис над ним, укрывая от света и словно ото всех напастей, положил большую ладонь на его щеку и сказал: - Если ты не хочешь, тебе лучше остановить меня прямо сейчас. Но Минхёк лишь притянул его ладонь к своим губам, прикрыв веки от удовольствия, вдохнул поглубже и повел её по подбородку вниз. Пальцы соблазнительно оттянули нижнюю, истерзанную предшествующим поцелуем губу, а кадык, сильно выпирающий на нежной шее, жёстко двинулся вниз - Минхёк сглотнул и нечто несвойственное ему выпорхнуло из его рта: - Я не хочу, - уложил ладонь Хосока на свою бледную плоскую грудь и открыл глаза, - останавливать. Заискрился Хосок нежно-безрассудной, притягательной энергией, блещущей кантом на радужке его в контраст темных глаз, и Минхёк отдал бы что угодно, лишь бы он смотрел на него так бесконечно долго. Лицо старшего, словно он каким-то образом прочёл мысли, сделалось внимательным, брови изогнулись на напряжённо лице, челюсти сжались, под его ладонью, прямо на солнечном сплетении, ощутилась тяжесть. - Подожди немного, - только и сказал он, тут же вскакивая с места и уходя вглубь комнаты. Не зная ещё, что его ожидает, Минхёк разочарованно хмыкнул. В зоне его видимости была лишь накаченная спина, к которой не терпелось прикоснуться. К счастью, Минхёк не успел отойти от реальности, припадая к фантазиям, свет неожиданно стал приглушенным и более мягким, а мужчина снова оказался над ним, бросив неподалеку несколько небольших лёгких предметов. Минхёк задержал дыхание. Сколько бы он ни представлял, как это будет, в своих догадках не был близок к происходящему в настоящем. Его колотило хотя бы от того, как Хосок наклонялся к нему, как оглаживал тело, проводил пальцами по выступающим рёбрам, как мягко и в то же самое время с силой надавливал и бесконечно целовал. То вытягиваясь, как струна, то приподнимаясь от нетерпения, Минхёк тяжело дышал и жмурился, а потом резко открывал глаза, тревожился за то, что последует, пытался поймать каждый жест. Приятная тяжесть, пронзившая его тело, дала вполне ожидаемый эффект, отражаясь сильным возбуждением, что не осталось без внимания. Терзая своими до одури привлекательными губами все открытые участки тела, Хосок наконец потянул шнурок домашних штанов Минхёка и снял их вместе с нижним бельем, освобождая эрегированный член. Минхёк непроизвольно свёл ноги вместе. Волнение никак не отпускало его, боролось по инерции с тем, с чем привыкло, но чувства были сильнее. Благодаря успокаивающим поглаживаниям от лодыжки до внутренней стороны бедра он сумел расслабиться и максимально открыться. Глубоко вдыхая, пока Хосок схватил тюбик со смазкой и выдавил немного густой массы в руку, он готовил себя морально к первому полноценному сексу с мужчиной. Было страшно и стыдно, но он себя убеждал: ведь не зря доверился Хосоку. Тот был внимателен и чуток к тому, что с ними происходило, делал всё с безграничной аккуратностью и, по-видимому, с такой же большой любовью. Сначала Минхёк ощутил холод и мокрое прикосновение внизу, неторопливое, безобидное, ласковое. Хосок нанес смазку на неразработанное отверстие и осторожно водил подушечками пальцев, доставляя приятную негу, и только потом плавно проник указательным пальцем. Минхёк выгнулся. Волнообразные движения внутри были максимально деликатными, долгими. К одному добавился второй палец, и всё повторилось. Влага проникала внутрь и ложилась на скользкие нежные стенки, холодила изнутри. С тремя пальцами в узком проходе Минхёк в голос простонал, подбросив бедра хаотично вверх. Через несколько минут он успокоился и стал получать удовольствие, ведь пусть ощущения были болезненными, с ним был Хосок. Он не прекратил толкать пальцы, пока не решил, что Минхёк достаточно растянут, а потом вынул их под аккомпанемент слишком пошлого хлюпания, улыбаясь краешками губ. Минхёк притянул его, прося очередной поцелуй, и повалил на бок рядом с собой. Ему многое хотелось сделать с ним в тот момент, не похожий ни на какие другие. Сон, в котором можно абсолютно всё - вот так он бы описал происходящее, и если бы стало возможным, не проснулся бы никогда. Романтическая настроение, что посетило его, патокой наслаивалось на чёрствые и обветренные суровыми холодами мечты влюбиться. Он последовательно таял, обжигался, сгорал, прижимаясь к своему источнику тепла. Крайне важно было называть его своим, быть для него и доказать свою искренность. Под неумелыми пальцами парня горячая кожа отзывалась лёгкой дрожью, мышцы то напрягались, то расслаблялись под действием приливов, и Минхёку неописуемо нравилась такая реакция на его прикосновения. Сжимая предплечья, спускаясь мелкими поцелуями по шее вниз, он выводил влажные линии, обхватывал губами поочередно соски и посасывал, тихонько мычал от удовольствия, когда ладони заскользили по идеальному прессу. Парень слышал сердцебиение Хосока, четкое и объемное, как барабанная дробь, и с заискиванием посматривал на его сосредоточенное лицо. Снова поцелуй и быстрый взгляд ниже. Через шорты прослеживалась выпуклость, требующая освобождения, и Минхёк робко потянул их вниз. Ненужная вещь была скинута на пол, а Минхёк надежно вжат в матрас. Голод, с каким они тянулись друг к другу, ни разу не озвучивался и не был пойман как что-то, чем можно объяснить их взаимоотношения. Он просто жил с ними, в них, долгое время, как симптом неизученной болезни, что не замечали в силу слабой диагностики, как признак, как причина и как средство для достижения того, без чего нельзя жить. Это плескалось на дне зрачков, гудело в висках, билось в грудной клетке и приковывало одного к другому, чтобы без единой преграды и ни сантиметра между. Застыв на мгновение, они негласно разделили мысль отдаться чувствам до последней капли. Хосок на ходу провел рукой по возбужденному члену Минхёка, развел его ноги в стороны и сам пристроился вплотную. В руках оказался маленький пакетик, быстрым движением был вскрыт, а презерватив ловко раскатан по всей длине. Ещё немного смазки, и Хосок просунул головку члена в открытого, готового его принять Минхёка, затем вышел и снова проник. Старший хотел минимизировать болезненные ощущения, аккуратно обращаясь с мальчишкой, и давал ему привыкнуть к своему немаленькому размеру. Минхёк ощущал, как стенки расширялись, когда Хосок понемногу входил глубже, и не мог себя сдержать. Ему было мокро и скользко, и между тем очень хотелось насадиться самостоятельно на всю длину. Он начал протяжно постанывать от каждого толчка и заливаться краской от хлынувшего жара. Несдержанный голос Минхёка заводил Хосока ещё больше - плавные размашистые движения участились и в скором времени головка толкнулась по простате, выбив громкий пошлый стон. Вожделение нарастало, но Минхёк не хотел потерять его так быстро, не прикасался к себе, желая кончить только от Хосока внутри, и лишь хватался за него, стараясь прижать ещё плотнее. На лице и груди выступила испарина, волосы, влажные от пота, прилипли на взмокших висках и лбу, в горле пересохло от жажды, а губы блестели от частого облизывания, как спелые ягоды. Бедра с силой вбивались под нарастающей скоростью, и всё тело было напряжено, словно сталь. Несвязное глупое бормотание Минхёка заглушалось влажными шлепками, Хосок подхватил его под колени, заставляя обхватить ногами вокруг талии, что младший и сделал интуитивно, не давая себе отчёт. Картинка перед глазами, хоть и расплывалась, вырисовывалась до ужаса прекрасная: сильный мускулистый Хосок со всей своей мощью неудержимо вбивался в него, и чем более резкими становились фрикции, тем больше хотелось ещё. Окончательно привыкнув к возникающей и потихоньку стихающей боли, Минхёк стал помахивать бедрами навстречу толчкам, доводя каждый до упора. Весь, как оголённый нерв, натягивался под влиянием новых, неповторимых ощущений, не мог, не хотел думать, и единственное, что его занимало - желание о том, чтобы Хосоку в эту секунду было так же хорошо. Нет, фантастически прекрасно, до сгорающих ярко звёзд внутри. Оба задыхались, позволяя этим звёздам взрывными волнами бежать по телу, сносить всё на своём пути и вырываться за пределы - их не видно, не слышно, и можно только почувствовать, если маленький аккумулятор,называемый сердцем, к этому готов. Готовность ко всему сносила преграды, наделяла смелостью в пределах мира двух людей, и Минхёк больше не боялся. В награду за такую смелость его поджидало сладкое, пронизывающее удовольствие, накрывшее его с головой. Он кончил с громким вскриком, обильно изливаясь на себя, и продолжил принимать Хосока в полном забытьи. Тот сделал ещё несколько рваных быстрых движений и кончил следом, тяжело выдыхая разогретый воздух. Сил хватило только для того, чтобы снять использованный презерватив и попавшимся под руки пледом вытереть с кожи брызнувшую сперму. Хосок сгреб Минхёка в медвежьи объятия и устроил их обоих на смятой и разогретой постели. Постепенно дыхание выровнялось, и осталась только приятная тяжесть, якорем затягивающая в сон. Минхёк ещё никогда не чувствовал себя так уютно и счастливо, словно его всего заполнили чем-то мягким, нежным и невесомым, что взбивалось до лёгкой пены и испарялось через кожу, блаженством оседало на кончиках пальцев. Спокойное лицо засыпающего Хосока виделось самым родным, а его ласковая улыбка - самой доброй. Они нежились в объятиях друг друга, не желая отпускать, даже когда оба, обессиленные, уснули крепким сном.

___

Сонливость буквально впечатала тело в кровать, не хватало сил ворочаться и хоть как-то изменить положение, тем более рядом с Хосоком было очень тепло и спокойно. Сновидения навещали обрывочные и странные, Минхёк не вспомнил ни одного, когда проснулся из-за внезапно возникшего ощущения свободного пространства около себя. Шина не было в комнате. Покидать пределы кровати не хотелось совершенно - за окном ещё очень темно, а на электронных часах всего три двадцать ночи. Было бы жаль потерять такую великолепную возможность выспаться в любимых объятиях, но проблема в том, что этот самый любимый человек ушёл, что наводило на разные, смешанные в своих оттенках мысли. Чтобы не делать поспешных выводов, Минхёк перевернулся к окну и в ожидании проследил за мелькавшим вдали светом. Отдельно взятые огоньки - лампочки в чьих-то домах, фонари вдоль трасс - иногда гасли, точно перегоревшие однажды звёзды. Тёмно-синий бархат ночи не был бы таким завораживающим, не будь в нём этих маленьких пучков света; и ни один огонёк не светил бы так же ярко в отсутствии темноты. Столь очевидная вещь натолкнула Минхёка на то, о чём раньше он не задумывался. Он не делал различий и не замечал то хорошее, что всегда было рядом с ним: события, чаще люди, которые могли не делать каких-то грандиозных вещей, но одним лишь словом отдавали часть себя. Заметить и разглядеть подобные дары очень сложно, если всегда находишься в выстроенных рамках, куда не проникает ни тьма, ни свет, и только смелое шествие навстречу всему, чем может быть наполнена жизнь, даст настоящее понимание ценностей. Раскинутое полотно неба - пространство, а мерцающие огни - те события, что оставляют след во времени, отведённом человеку. Стоит лишь посмотреть на них с высоты, и тогда станет ясно, что ничего не происходит зря. Встречу с Хосоком Минхёк охарактеризовал бы как судьбоносную, но не сразу отнёсся к странному знакомству положительно. Он боялся, что его неосторожные действия привели его к скользкой дорожке, по которой при особой доверчивости легко оступиться и упасть на самое дно. Он так устал, что не хотел ничего и не делал, чтобы стать чуточку счастливее. Просто он не был готов к свалившейся на него ответственности и был не так смел, каким мог быть, пока непроглядная тьма не озарилась ослепляющим сиянием, зажигая новую звезду. Хосок - самая яркая из всех в его жизни. Минхёк наблюдал за ночным видом и остро ощущал в себе любовь, надёжно поселившуюся в душе. Теперь он чувствовал себя совсем другим человеком, и этот человек ему, определенно, нравился. Весьма довольный своими рассуждениями, Минхёк снова посмотрел на горящие синим в темноте часы. Минуты шли, а Хосок всё не возвращался. Парень забеспокоился и решил поискать его, надеясь, что ничего плохого не случилось. Для этого пришлось не без смущения отыскать свои вещи и надеть, чтобы не сгореть со стыда, когда найдет Хосока - Минхёк пока не был таким раскованным. Он почти окончательно проснулся, натянув домашнюю одежду, и вышел в коридор, темный и прохладный, но его предположения не оправдались, так как свет не горел ни в ванной, ни на кухне, ни в столовой. Недоброе предчувствие схватило его на долю секунды, пришлось немного потоптаться на месте, осторожно позвав по имени и пройти до прикрытой двери в кабинет, чтобы обнаружить то, что он никак не ожидал увидеть.