Hungry eyes

Свет от монитора мягко очерчивал тело Хосока в густой темноте. Минхёк шел на свет, думая, что вот-вот его заметят, но лицо мужчины, насколько ему позволяло оценить зрение, было очень сосредоточенным и даже хмурым. Босые ноги Минхёка не оставляли шумных шагов, и Хосок обратил на него внимание, лишь когда он подошёл практически вплотную. — Почему ты ушел? Что-то срочное? Хосок заметно растерялся, Минхёк решил, что просто напугал его. Он и понятия не имел, что могло потревожить Хосока в такой час, тем более им было так хорошо вместе. Или нет? Хосок не отвечал слишком долго, а когда все же собрался, Минхёк немало напрягся, будучи в сомнениях. — Видишь ли, мне нужно было сделать кое-что. Я уже хотел возвращаться. В этот момент экран мелькнул, и Хосок невольно бросил взгляд на него. Его глаза бегло что-то прочитали, и нервозность, пронизывающая окружающий воздух, начала неумолимо наростать. Не то чтобы Минхёк стремился найти какой-то изъян в том неземном времени, что они провели вдвоем, просто с самого своего пробуждения ощущал неприятное беспокойство или даже вернее — предчувствие. Хосоку нужно было бы всего лишь дать ему понимание того, что всё хорошо и сейчас и будет так же в будущем, потому что они этого заслуживают. Ведь Хосок с его нынешним влиянием действительно мог бы так сделать, и жизнь Минхёка чудесным образом перевернулась бы на сто восемьдесят градусов, с непроглядно черного на насыщенный перламутровый. Стоило только умело соврать. Но Хосок поступил иначе. — Что-то случилось? — не выдерживая внутреннего переполоха, все же настаивал Мин. В тот и только в тот момент Хосок выглядел необычайно встревоженным и не способным подавить в себе это, даже интуитивно почувствовав необходимость. Минхёк никогда не видел его таким. — Скажи мне… Парень уже терял всякое терпение. Не в его манерах следить или выпытывать что-то у других людей, тем более когда они того откровенно не хотели, вот только могли ли существовать какие-то секреты именно теперь, когда они стали друг для друга всем? Возможно, им нужно было заранее объясниться, что же в их понимании является проявлением чувств, тогда бы Минхёку не пришлось бы так нервничать и срываться, что он в итоге и сделал. Он только хотел понять, что происходит и почему Хосок ведёт себя столь странно, зачем будит в нем незнакомое прежде ревностное отношение, ради чего оставляет его одного, когда так нужен. Все возникшие вопросы вмиг перемешались, уступая главенствующее место замешательству и отчаянным попыткам осознать происходящее. В том самом шаге, что сделал Минхёк, неосторожно взглянув на горящий холодным светом экран, скрывалась горькая и омерзительная правда, в какую окунул его Хосок абсолютно безжалостно вот уже во второй раз. Этот кошмар никогда не закончится, бредил про себя Минхёк, ещё не до конца замкнув логическую цепочку, но уже понимая, что его предали. — Что это? — глупо бормотал он, уставившись на Хосока дикими глазами. То, что он видел, было знакомо ему до боли, потому что на протяжении нескольких месяцев он наблюдал это почти каждый день. Ему хватило бы и доли секунды, чтобы узнать ненавистный сайт, полный извращенцев, к которому он уже успел пообещать себе больше не возвращаться. — Я хочу кое-что тебе рассказать. Хосок покинул своё кресло, намереваясь преодолеть то расстояние, что возникло между ними, как только Минхёк отстранился в негодовании. Тот был разгневан так, что и не знал, хотел ли услышать хоть какое-то объяснение, либо сразу убежать от Хосока подальше. — Позволь мне объяснить! — не унимался старший, все же ухватив Минхёка за руки и прижав к себе. Чтобы Минхёк не смог вырваться в порыве ярости, Хосоку пришлось удерживать его силой, пришлось заставить слушать, но даже так смысл доходил только через непроницаемую пленку гнева. — Я общался с твоим куратором. Всё в порядке, тебе больше не нужно об этом вспоминать. — О чем ты? — малое удерживало Минхёка от того, чтобы не вырваться и не прекратить происходящее. — Тот долг — его больше нет, слышишь? — Хосок старался не повышать голос, но видел, что его слова воспринимаются совсем не так, как ему бы того хотелось, и он продолжал держать Минхёка, который вдруг перестал сопротивляться. — Я же не… Говорил тебе про него… Несмотря на то, что сердцебиение оглушало Минхёка не хуже услышанного, он невольно затаил дыхание. В него буквально проникала та правда, что рано или поздно он должен был узнать, и ей, казалось, совсем не было места в его влюбленном сердце. Всё сошлось и вместе с тем надломило Минхёка: причина и следствие всех произошедших событий стоит перед ним, а он не может, никак не может продолжать идти с ней рука об руку. Его переполняло всё от недоумения до глубокой обиды, и для возгорания этого опасного для него смешения чувств не хватало, как искры, лишь нескольких слов. — Его не было, Минхёк… Хватка ослабла. Хосок не держал, и Минхёк мог сделать что угодно, он мог бы ударить Хосока, мог бы избить до полусмерти, но это бы не восполнило и доли его оскорбленных чувств. Ядовитое признание наполнило и сердце, и лёгкие, и он был не в состоянии от него избавиться. — Ты меня обманул… — через вставший в горле комок прохрипел парень, и, не раздумывая ни о чём, ушел из этого дома навсегда.

___

Убегая рано утром с наспех собранным рюкзаком наперевес, Минхёк глох от бесконечно всплывающих воспоминаний. Они глушили его так, словно были живыми, оплетали его тело, колючей проволокой сжимая до ощутимой боли, и едва не пускали разгоряченную кровь наружу. Слезы текли по щекам сами собой, но такой естественный защитный механизм не мог ничего изменить, и чем больше Минхёк захлебывался в слезах, тем больнее было выслушивать собственные воспоминания, резавшие теперь живьём. Утренний холодный воздух вдыхал в шатающегося Минхёка своё неприветливое дыхание, заставляя чувствовать в противовес внутренней лихорадке мороз по коже и покалывание на мокрых щеках. У него дрожали веки, губы, ломало кисти рук, и под ногами он не ощущал опоры. Ему было нестерпимо больно жить каждую последующую секунду, зная, что его предали. Что предал его Хосок, и самым что ни на есть гнусным образом. Всей его жизнью, казалось, намеревались руководить, дёргать за верёвочки и управлять им, как куклой, ради собственных целей. Так было с самого начала, когда Хосок нашел его, когда стал преследовать своим вниманием, пытался быть таким замечательным, а сам тем временем обманывал, пользуясь случаем. Минхёка загнали в угол, пока он был уязвим как никогда и нуждался в поддержке. Он сам не верил в то, что был готов на всё ради человека, которого полюбил, но именно это с ним и происходило. Он полюбил Хосока, но эта любовь, словно яд, попавший на незажившую рану, сделала только хуже. Минхёк брёл по улице, как неприкаянный, а в кожу всё впивались брошенные вслед реплики: «Я был не прав» «Я не должен был так поступать» «Но я действительно люблю тебя» И становилось лишь больнее. Минхёк понимал, знал отныне, что Хосок подговорил его куратора и тот разыграл весьма правдоподобную и шокирующую для Минхёка сцену с возникновением долга из-за несуществующей жалобы, что тем самым он мог мстить или насмехаться над ним, наблюдая за тем, как глупый Минхёк будет с этим справляться, унижаться или отчаянно просить помощи. Что он придет именно к нему, потому что больше у парня нет никого, и что ему до дрожи страшно довериться хоть кому-то. Хосоку было известно абсолютно всё, и многое, по-видимому, было под его контролем. Вот только для чего он убеждал Минхёка, что любит его? Для чего бросался такими громкими словами, заведомо обманывая? Это нечестно, несправедливо! Минхёк ведь поверил ему, открылся и отдал себя! Было больно потому, что часть его, Минхёка, осталась там, рядом с Хосоком, и как бы ни желал измениться, былую целостность не вернуть. Мелкая деталь, крошечная капля чернил окрасила весь сосуд с чистой прозрачной водой в густой черный цвет, потому что это была очень важная деталь, и всё, что она погубила — тоже очень важно. Такое не восстановить, заново не вырастить и временем не излечить — шрамы останутся навсегда. — Знаешь, есть такие вещи, о которых трудно говорить. А есть то, о чем сказать нужно. Минхёк вспоминал слова Хосока в ту их ночь, когда он поверил ему. — Рано или поздно, уместно это или нет. Иногда необходимость превалирует над трудностями, и это происходит. Тогда Минхёк и представить себе не мог, что перед ним откроется и что произойдет так скоро, что оставит его буквально с пустыми руками и полной дурных мыслей головой, с вырванным сердцем и безо всякого желания жить. Какая теперь жизнь и для чего? Минхёк ходил под белеющим небом, минуя тихие спальные районы и остановившись где-то совсем далеко от того места, в каком ещё вчера чувствовал себя как дома. Люди начинали просыпаться, кто-то уже выгуливал собак, уводил детей в детский сад, а он понятия не имел, который час и сколько прошло времени. Его телефон был выключен после первого же звонка, и отныне лишь придавал тяжести рюкзаку вкупе с теми беспорядочно кинутыми в него вещами, что Мин в ярости успел собрать. Ему так нужно было сбежать от застигнувших его врасплох фактов, показать, насколько сильно они пошатнули его, что не помнил себя от шока. Убегал, ничего не сказав, куда несли ноги, и не мог остановиться. Он бы сделал что-то большее, если бы знал, как, если бы это помогло ему оправиться и идти дальше. Под сенью деревьев, в тени, он чувствовал и осыпался градом чувств прямо на землю, слабо удерживая себя на ногах. Ему бы провалиться под рыхлую почву или осыпаться белым песком, чтобы только не видеть ничьи лица, не проживать всё заново без того, что успел и приобрести и потерять за последние месяцы, не искать в любом встречном Хосока и не бежать от него, словно от огня. От огня светло и тепло, но он дал ему возможность дышать, и тот разгорелся до пожара, чуть Минхёка не погубив. А он, сомнений не было, мог бы. — Минхёк! Сначала юноша не обратил никакого внимания на оклик — многое мерещилось и вспоминалось, спуталось и даже, казалось, перестало тревожить. Но потом он услышал, как шелестит трава под его шагами, и резко обернулся, чуть не упав. — Не приближайся ко мне! — сразу выпалил он, забывая о раннем часе и сохранении тишины. Хосок выглядел крайне подавленным, именно таким, вероятно, каким хотел бы видеть его Минхёк, потому жалости у последнего не возникло. Как хорошо, что он не видел его слёз! — Прости меня, — мужчина сделал шаг, — я виноват, я заслуживаю твоей ненависти, — ещё шаг. — Позволь мне всё исправить. Хосок находился слишком близко, ближе, чем Минхёку хотелось бы. Он был пропитан ненавистью насквозь, без стеснения представлял, как уничтожает Хосока, как делает ему невыносимо больно, и ещё, и ещё, ведь этого по его словам он заслуживает? Интересно, как бы он страдал, что бы предпринял, чтобы покончить с болью? Больно ли ему сейчас? В мгновение стало так мучительно плохо самому от того, как реалистичные представления о муках любимого человека наслаивались на искреннюю любовь к нему; как хотел бы, но ни за что не поступил с ним так же; как мечтал дать шанс, но просто не мог. — Я не верю тебе, — голос, предательски дрожащий, едва не срывался вместе с плачем, обнажая обиду и горечь, с которой рвал свою привязанность на мелкие клочья. — Не ищи меня. Я для тебя умер. Он впервые говорил до того жестокие слова. Он не впервые утверждал настолько серьезно. С трудом найдя в себе силы, без оглядки, без жалости, Минхёк ушел, надеясь никогда более не встретить Шин Хосока на своем пути.

___

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Не имея возможности найти полноценный ночлег, Минхёк заночевал на работе, прямо в кафе, владел которым на удивление доброжелательный человек. Потом, превозмогая всю свою приобретенную необщительность, Минхёк связался с парнем-одногруппником, единственным из всех, кому говорил больше, чем «привет» и «пока», и кто с радостью принял его на пару дней, пока он не нашел себе новое жильё. Вопрос об оставленных вещах решился сам собой — служба доставки привезла всё в сложенном виде прямо в кафе в конце его смены. В одной из коробок лежал конверт. Он был выброшен Минхёком сразу же и без сожалений. Ему не было интересно, что скрывалось внутри. Ему не было интересно. Общее помутнение, мерзкий смог перед глазами развеялся спустя неделю. Постоянно нужно было что-то делать, и жалеть себя было некогда. Минхёк принимал снотворное и засыпал быстро, проваливаясь в глубокий сон, в котором, однако, не всегда подстерегал кошмар. Во сне было спокойнее, чем наяву, сон мог прерваться, забыться, быть неправдой, в отличие от реальности, что ранила беспрестанно. Каждый день, каждую минуту без него. Но с ним после всего… Было невозможно. Минхёк разделался со своей болью довольно быстро, так же резко, как с любовью — бил наотмашь всё то хрупкое, что пронизывало его изнутри. Он-то наивно верил, что любовь сделает его сильнее, а она забрала даже больше, чем дала, раскрошила его скелет, высосала из него всю кровь и оставила у разбитых чувств под ногами. Вечно так продолжаться не могло, и Минхёком было принято верное, простое, очевидное решение — забыть о Хосоке навсегда, похоронить в банке своей памяти вместе с чувствами и предательством, чтобы никогда их больше не испытывать, потому что ему самому ещё нужно было жить. Идеи о том, чтобы свести счёты с жизнью, иногда посещали его и раньше, исключительно в форме какого-то около философского налета темной стороны бытия. Но ни тогда, ни теперь, смакуя представление полного безразличия до суровой реальности с её бесконечными испытаниями, он не прибегнул к подобным способам отрешения. Это было бы слишком подло по отношению к родителям и Хёнвону, которые любили, и хотелось верить, любят его до сих пор. Хотя бы условно, хотя бы потому, что так нужно, и это в порядке вещей. В существовании светлой искренней любви между двумя людьми Минхёк сомневался. Раньше он лелеял любопытство и желание узнать наверняка, но после провальной попытки преобразиться хваленым чувством чаша весов клонилась в неверие. Туда же склонялось доверие к людям, поэтому для себя он твердо решил не повторять прошлых ошибок, а значит, не подпускать к себе никого. Так он мог бы если не жить, то существовать, иногда утешая себя мыслями о том, что однажды это закончится и ожидание окупится по достоинству. В целом решение оказалось правильным, однако окружающие совсем не видели в Минхёке человека, который хотел жить. Он сменил номер телефона и место жительства; работал с удовольствием и даже улыбался; он часто не слышал, что ему говорят и забывал поесть; он отдыхал от учебы и не вспоминал Хосока; он вспоминал Хосока. Жизнь наладилась за исключением того, что перестала быть жизнью. Одно уж точно не могло не радовать — вся сумма на лечение Хёнвона была собрана. Благодаря его усилиям брат имел шанс на возвращение к полноценной жизни, а он сам — на восстановление своей семьи. Хёнвон и только он один являлся для него родным и единственным, вот что понял Минхёк, испытывая всю ту боль, что ему досталась. Цель, как и прежде, оставалась только одна — помочь ему и не допустить того, чтобы он наделал ошибок, какие совершил его старший и ещё не такой, на самом деле, взрослый брат. Как оказалось, взросление никогда не проходит безболезненно, но почти всегда чему-то учит. Минхёка оно научило многому. Встать на ноги должен был не только Хёнвон. Прежде чем вести за собой другого, Минхёку нужно было научиться ходить самому, и речь вовсе не о локомоции. Быть эмоционально независимым, морально свободным и притом несломленым только предстояло. Закрепиться в реалиях, не цепляясь за такое обжигающее прошлое, труднее всего. Иметь в запасе сотни дней и не иметь того, с кем хотел их провести, безумно горько. Быть только половиной себя, зная, что та, другая, похоронена вместе с истлевшим счастьем в чужих руках, всё так же бесконечно больно. И неправда, что время лечит. Оно лишь ослабляет остроту, накладывает фильтр поверх того, что существовало и никогда не исчезнет совсем. Это и есть любовь — то, к чему невозможно подготовиться, невозможно измерить и невозможно убить. Минхёк узнал, усвоил, но всё-таки это не пережил.

___

После жизни с Хосоком Минхёк все же унес с собой одну ценную вещь — реалистичную маску успешного противостояния превратностям судьбы. Нервный срыв можно замаскировать, можно не выдать ни намека на депрессию, зато можно показать людям то, что они хотят видеть, и они съедят поданое с огромным удовольствием. Так вышло, что это всего лишь обычный обмен любезностями, выработанный тысячелетиями, опыт, который следует перенимать с благодарностью. Грустные маски, маски шутов, маски без эмоций — с отверстиями для глаз, чтобы наблюдать за маскарадом. Целое многообразие ролей. Целая бесконечность лжи, которая никогда не ограничивается единственной постановкой. Ощутив необычайную лёгкость в том, чтобы спрятать свои переживания уж на этот раз надёжно, подальше от чужих, голодных до слабостей глаз, Минхёк познал обратную сторону медали. Бережно пришитая к лицу маска днём, неизбежно срывалась ночью, демонстрируя душевному зеркалу истинное обличие: усталость, разочарование, горечь, скорбь. Он не чувствовал себя свободным, но чувствовал вину, потому что как бы ни прятался, оставался по меньшей мере старшим братом Хёнвона, с которым должен быть рядом, несмотря ни на что. И лучше бы, рассудил он в итоге, всё своё время он проводил с Хёнвоном, пусть тот и не был ему так рад, как раньше, ведь посторонние люди приходят и уходят, а родственные связи остаются всегда. Минхёк пришел к Хёнвону в первый же свой выходной, посетил знакомую больницу новым человеком. Принёс купленную для брата книгу, всего одну, ведь находиться в больнице в лежачем положении ему оставалось недолго. Нюансы непростого лечения были обговорены с врачами заранее, а теперь Минхёк планировал каждую мелочь их будущей жизни, желая поскорее поделиться ими с братом, например тем, где они будут жить и как гулять вместе, возможно, даже устраивать пробежки и много-много всего, что упустили за полтора года. Может быть, Хёнвон захочет учиться, найдет себе занятие, но об этом пока стоило только помечтать и подготовить все условия для осуществления задуманного. Хёнвон был таким же, каким Минхёк его оставил в прошлый раз, понурым, безрадостным. Он мог бы быть другим, поведи себя Минхёк иначе с самого начала. Элементарное понимание достигалось всего несколькими простыми словами, и он их знал. — Я хочу попросить прощения. Хёнвон в недоумении и не верящей насмешке уставился на брата, тот, без сомнений, смог обратить на себя необходимое внимание, он ведь пришел не для того, чтобы просто посмотреть на него, как на музейный экспонат. — Я успел наделать столько глупостей, — вздохнул Минхёк. — И тогда, и потом… Тебе, конечно, пришлось гораздо хуже. Знаю, что не смогу тебя понять, потому что это пережил ты, не я. Все мои слова… Это поддержка, понимаешь? Не для того, чтобы поиздеваться над тобой. Просто ты всегда был смелее меня и научился понимать это намного раньше. Минхёк замолчал, переводя дух и рассматривая свои замерзшие руки, нервно дрожащие на коленках. Хёнвон даже не пытался его перебить, что уже было хорошим знаком. Неужели Минхёк сказал то, что было нужно? — Вижу, действительно вижу, как тебе сложно, — паузы между фразами становились короче, и лицо Хёнвона накрыло напряжение. — Если ты думаешь, что я стараюсь для тебя только потому, что должен, то ты не совсем прав. Я всегда буду стремиться помочь тебе, потому что так должно быть, но прежде всего я этого хочу. Хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. Минхёк задыхался от желания донести необходимый смысл. Сожаления из прошлого нахлынули на него с новой силой. Так должно быть, так правильно, понимал он, и хорошо, что понял сейчас, пока не поздно. Пока он мог быть рядом с таким пусть изменившимся, отчаявшимся Хёнвоном, и всё ещё мог его обнять, почувствовать его тепло, какое не заменить ничем, и поделиться своим, всем собой. — Всё хорошо, — Хёнвон расчувствовался, по лицу потекли слезы. — Хорошо. Он взял Минхёка за руку уверенной хваткой, и они обнялись. Впервые за долгое время объятия были обоюдными и не носили характер чего-то вынужденного. Возложенная ответственность не дала Минхёку заплакать тоже, хотя глаза были на мокром месте и грозились обронить слезы печали и радости одновременно. Становилось так легко и немного совестно от того, что они несли свой груз недосказанности излишне долго и мучительно, а всё разрешалось очень просто. Когда старший, вдоволь натешившись в объятиях, по которым безумно скучал, отстранился, заметил на бледном плече Хёнвона тёмную гематому. На бледной коже она выдавалась густым чернильным пятном, и было странно, что он не заметил её сразу. Он был так занят собой, что не удосужился узнать, как у брата дела. — Откуда это? Хёнвон отмахнулся привычно легкомысленно. — Поранился, когда поворачивался. Ничего серьезного. Минхёк вздохнул обеспокоенно. — Будь аккуратнее. — Да уж куда больше в моем положении? До потенциального источника опасности я даже дойти не могу, — он рассмеялся, и Минхёку стало чуть спокойнее от того, что брат наконец начал снова шутить. Правда, и в этой шутке была шутки лишь доля, а за ней пропасть из проблем. Что же, Минхёк здесь для того, чтобы их решить. — Я буду приходить чаще. Теперь я могу это делать каждый день, если хочешь. Хёнвон помотал головой. — Не нужно так часто. Мне не хочется видеть, как из-за недостатка отдыха мой брат превращается в зомби. До хэллоуина ещё далеко. — Ладно… Тогда будь умницей, — Минхёк взъерошил его длинные черные волосы на макушке, оставляя беспорядок на голове, как в детстве. Много лет назад Хёнвон недовольно хныкал, потому что считал, что в нём видят дурочка, и таким образом он выглядит ещё более глупо. А сейчас он был бы только рад стать недалёким и не понимающим того, что с ним происходит. Иногда и Минхёк хотел того же самого. Не видеть, не знать, что Хёнвон носит свою маску, не снимая. Разумеется, Минхёк не был непроходимым глупцом и отлично понимал, покидая Хёнвона, улыбающегося, расслабленного, что им предстоит многое пройти, прежде чем они смогут назвать свою жизнь хорошей, что не пройдут бесследно их поступки и ошибки. Главное — не наделать новых, не стать ни жертвой, ни палачом, чтобы не пожалеть однажды, как они, как Минхёк уже пожалел и всё ещё, увы, не сумел оправиться. Расставшись с Хёнвоном на более позитивной ноте, нежели обычно, Минхёк отпустил свои прежние переживания относительно их неспособности найти общее решение быстро и безболезненно. Ему даже почудилось, что Хёнвон морально готов к операции и тому, что ждет после. Было бы великолепно, размышлял, уходя, он, если бы тот не воспринимал больницу, медиков и всех, кто пытался ему помочь, враждебно. Младший находился в этой клинике почти год, и, верно, время не лечит, но оно помогает увидеть больше, увидеть неожиданно много на горизонте событий и сделать для себя утешительные, а иногда и не очень, выводы. Спускаясь в холл, Минхёк вдруг вернулся в тот день, когда встретил Хосока прямо здесь, на территории комплекса. Минхёк рассказал ему, единственному из всех, что случилось с его семьёй, а сам не попытался спросить хотя бы о том, как мужчина оказался в тот день рядом. Может быть, к тому моменту, как они начали встречаться, у Хосока случилось нечто плохое, странное, что-то, что сделало его таким безжалостным в отношении чужих чувств, таким скрытным, таким до ужаса похожим на самого Минхёка… Так быть могло, так, наверное, и было, вот только теперь всё потеряло своё значение, ведь и Хосок, и его секреты — остались в прошлом, именно там, где Минхёк оставил — глубоко внутри. Снаружи — постоянные напоминания, призраки, фантомы… Минхёк игнорировал их усердно, пока один из них сам о себе не заявил. Он встретил его, едва не столкнувшись на выходе из здания, быстро и скомкано. Тот походил на иностранца, и Минхёк так и не понял, что натолкнуло его на такие мысли — внешность или манеры незнакомца. От незнакомца в нем было мало, потому что всё в парне било в набат — он видел его где-то раньше или просто имел представление о подобных людях. Такие люди редко бывают в местах, как это, у них всё от и до на порядок лучше, на порядок выше. Он и сам будто из другого теста: надменный, холодный, грациозный, тёмный, и дело вовсе не в цвете его костюма или волос. Настораживало в нем многое, особенно то, как Минхёк на него реагировал на подсознательном уровне. Вероятно, он преувеличивал в виду своего состояния, и мужчину, в сторону которого смотрел ещё долго, он не встречал никогда. Даже со спины, издалека и лишь размытым образом, но всем — он напоминал ему кого-то, с кем иметь дело он бы не пожелал. Он напоминал Хосока. На улице, светлой от безоблачного неба над головой, Минхёк остановился там, где был пойман, как кролик в капкан, несколько недель назад. Огляделся по сторонам, освещённым теплым солнцем, посмотрел под ноги, на сухой прогретый асфальт, на не занятые ничем руки. Заглянул в себя и сам ответил на тревожащий его вопрос — даже случайно здесь или где-нибудь ещё он бы не хотел, абсолютно точно не хотел бы встретить Хосока снова.