Hungry eyes

Хёнвон улыбался вслед Минхёку. Он давно хотел именно так попрощаться с братом, тепло и мирно. Его слёзы и улыбки были настоящими, правда, скрывалось за ними и то, о чем он не сказал. Проще было выслушать и расколоться на части беззвучно. Брат его любил, любит несмотря ни на что. А он сам? Хёнвон не знал, как вернуться к тому, что было, и стоит ли это делать. После всего они не будут прежними, даже если они продолжат держаться друг за друга. Больно, ведь он не мог ответить Минхёку взаимностью, той самой любовью, которую всегда получал от него, пусть и через разногласия. Дело совсем не в том, что они братья, и что это как-то неправильно, Хёнвону было бы плевать. Может, именно поэтому у них никак не получалось воссоединиться в том смысле, в котором следовало бы? Быть просто опорой друг другу, только и всего. Хёнвону плевать? Или ему слишком не всё равно? Люди создают себе сложности сами. Хёнвон успел прочесть множество необходимых для подведения такого итога книг. Каждый видит мир по-своему, и так сложно найти кого-то, кто был бы максимально близок к твоему видению. Эти редкие случаи совпадений не тянутся всю жизнь долго и счастливо, а заканчиваются по обыкновению быстро и попадают в сюжеты книг, скорее, как исключение из правил. Стоит тебе попытаться отважиться на то, о чем так красиво и тонко рассказано на страницах произведений, как поражение не заставит себя ждать. Ты можешь быть сколь угодно смелым или наивным, но останешься непременно один, просто потому что люди всегда одиноки. Одиноки, живя вместе, держась за руки, целуя друг друга на прощанье. Так и есть. В этом смысле дружба куда более искренна и чиста. Быть другом или быть союзником легче, по силам даже такому, как Хёнвон. Отдавать себя временным отношениям без каких-либо чувств - новый, будущий, но непостижимый пока уровень. Такой образ был бы ему по зубам через некоторое время, а пока он слишком юн для того, чтобы не придать значения своим необъяснимым чувствам. Эти чувства пожирают его, и он совсем не против быть жертвой для них. Хёнвону не суждено увидеть себя со стороны, проанализировать поведение должным образом. Он взрослеет физически, не крепнет, а каменеет духовно, и у него, как бы он ни пытался бороться с обстоятельствами, больше нет того, что есть у других. Он теряет время и силы, пусть за него и бьются, он будто остаётся ровно на том же месте, где его обнаруживают каждый раз, без изменений и надежд на будущее. Так он себя чувствует и знает, что это надолго. На год, два, пять лет, а может, лишь на день, если вдруг что-то его убьёт, ведь такое способно случиться в любой момент - он с этим уже столкнулся. Перед смертью все равны, но не все чувствуют себя перед ней равными. Об этом он тоже достаточно узнал, увидел, прочитал... После ухода Минхёка, как всегда, осталась книжка. Хёнвон не просил их столь часто, но в итоге читал всё, что оказывалось в его руках: иногда журналы, сборники рассказов, многостраничные издания в несколько томов. Описания, образы, иллюстрации - всё, что у него было в пределах четырех больничных стен, недосягаемое и прекрасное для него, что угодно лучше заточения. Предвосхищая свой очередной взлёт и падение наряду с персонажами, парень повертел в руках новую книгу. Прочитав название, он уделил немного времени темной неразборчивой обложке и отложил её в сторону, решив, что пока не готов прочесть. - Надвигается беда*... - Он вздохнул и резко вздрогнул от пробравшего его холода. Погода не изменилась, на улице жарко который день, а микроклимат в душе Хёнвона стал другим. От него веет холодом ещё больше обычного, потому что холод в нём теперь живёт, но кому-то это нравится, и он готов на многое, лишь бы опять его ощутить. Дверь в палату открылась снова, только на пороге оказался не Минхёк, который мог бы что-то забыть и лишний раз одарить солнечной улыбкой. Чангюн вошёл без какого-либо приветствия, и Хёнвон считал такое игнорирование формальностей вполне приемлемым. Они будто бы и не прощались... Прошло бы ещё сто, тысяча дней, а Хёнвон распознал бы его с первых секунд даже не обладая органами чувств, хотя его запах и голос, низкий и пронизывающий собой пространство, были сравнимы с роскошью, сокровищами, которыми Хёнвон дорожил. Раз с ним говорит этот голос, раз он может видеть лицо того, кому он принадлежит, то Хёнвон на время отрекается от своего воображаемого паралича чувств и отдается на съедение выпущенным Чангюном волкам. Он не боится быть съеденным ими. Чангюн близко, но недостаточно; Хёнвону легко до него дотянуться, но достучаться невозможно. Он не поймет, потому что для него мир другой - подчиняющий, послушный, динамичный, свободный. У него другие привязки, другой скелет, он не рассыпется от чужого неодобрения и не будет искать поддержки на стороне. Хёнвону кажется, что мужчина перед ним слишком сильный для него, что его собственная слабость сообщает ему силу и притягивает, как магнитом. Хёнвон лишь пища и способ утвердиться, а не объект заинтересованности. Парню действительно нечем похвастаться, чтобы привлечь такого, как Чангюн, но вот же досада, кроме Чангюна ему никто не нужен. Хёнвон готов расщепиться на атомы, когда Чангюн берет его за руку, чего не делал так нежно никогда, и наклоняется ближе. - Я встретился... - на выдохе он сделал паузу и оставил поцелуй на тыльной стороне тонкой руки. - С доктором Чоном по пути сюда, - спускался ниже по запястью губами и проговаривал низко, - он сказал, что операцию назначат совсем скоро... - Да... - вздохнул Хёнвон, наблюдая за чужими губами и борясь с избытком эмоций в данный момент. - Кажется, всё получилось. - Разве ты не рад? Чангюн остановился, и это не то, чего Хёнвон бы хотел. Тема его здоровья вообще не самая приятная для него, хотя он и понимал, что говорить-то им больше не о чем. - Рад... Младший почти давился единственным словом, отворачиваясь к окну, словно там, на чистом прозрачном стекле находилась подсказка - как вести себя дальше. Он и не думал, что достижение цели будет настолько ему равнодушно. Ради приличия он должен был выказать хоть какое-то удовлетворение, чтобы сделать окружающим приятно, и как им показать, что он едва ли удерживал себя от смерти всё это время? Так или иначе, Чангюн был единственным человеком, перед кем можно было и не играть. Видимо, лишь с ним он был настоящим, таким, каким стал после аварии и всего, что произошло потом. Пожалуй, встреча с Чангюном являлась самой значимой для него, и ему крайне трудно было отказаться от его общества в ближайшем будущем. - Скажи... Мужчина прижал ладонь к щеке Хёнвона, и тот снова сфокусировался на нём. Он этого искренне ждал, и всё же был застигнут врасплох. - Ты не так уж в этом заинтересован, верно? Как и ожидалось - Чангюн обо всём догадался или просто знал. Обездвиженный наполовину Хёнвон не находил себе места. - Просто я понятия не имею, что будет потом, - честно признался он ему и тихонько себе: "И не будет тебя" - Ты боишься? Не стоит... Старший приблизился к его уху, начал шептать умиротворяюще, да только вызвал большее волнение. - Жить ради самой жизни довольно сложно, но ради чего-то конкретного вполне реально. Найди себе цель попроще. Парень немного подумал, прежде чем ответить. - Брат многое делает для меня. - К примеру. Тебе нужно найти для чего по утрам просыпаться и идти, тогда сомнений не возникнет. Поэтому ты здесь, а не где-то ещё, где мог бы уже не очнуться. Хёнвон весь сжимался от его слов, ему хотелось, чтобы он поцеловал его, а не говорил все эти вещи. Чангюн был причиной его пробуждений до сих пор, и если его вдруг не станет, что тогда? - А для чего просыпаешься ты? Замолчав, Чангюн немного отстранился, чтобы рассмотреть губы Хёнвона, а потом накрыть их поцелуем. Хёнвон бы пошел на что угодно, будь этот жест ответом на его вопрос, но он понимал совершенно точно - ему не ответили ничем. Ох, сколько нежности было в том, что Чангюн делал с ним в тот день, и откуда ей было взяться, Хёнвон не понимал. Похожее на начало, ставшее началом конца, неумолимо приближало к неутешительному признанию в том, что Чангюн уйдет из его жизни. От его присутствия не останется ровным счётом ничего, кроме едких, как кислота, воспоминаний. Он был так важен, потому что в тот момент сам Хёнвон не имел ничего важного, был абсолютно пуст. Строго говоря, Чангюн вдохнул в него подобие жизни, стал проводником до двери к новому дню, где его может ждать что-то хорошее, даже если он потерял веру в завтра. Чангюн - его книга, которую он самозабвенно читал по строчке и не дочитал, потому что не обладал необходимыми навыками, талантами, чтобы добраться до истины, находя отдельные слова и высказывания такими бесконечно красивыми и таинственными, но не понимая их истинного значения, как необразованный, глупый мальчишка. Было так горько. Ведь кто-то же может говорить с ним на одном языке. Почему этим человеком не является Хёнвон? Зачем ему вообще подарили такую возможность? Для чего дали, чтобы потом отнять? Дыхание стало прерывистым, он понимал сквозь долгий тягучий поцелуй, что не хотел останавливаться или, наоборот, сделать шаг вперёд, ведь там, впереди, страшно и пусто, а здесь есть Чангюн. Не его Им Чангюн, но с ним, на его губах, внутри него. Недосягаемо близко, почти... Недалеко. - Не забывай, - он отошёл и сделался каким-то на сей раз очень далёким, нездешним, - принимать лекарства. Акцент, что сделал на первых словах, произвел колоссальное впечатление на парня. Да разве бы он смог забыть? Он будет помнить главное - не то, как он появился и почему, а его самого, даже не провожая взглядом его скромный уход. Чангюн стоял у него перед глазами долго, оставаясь сувениром на память, как бабочка в янтаре. Очень дорогое удовольствие, думал Хёнвон, вот так его лишиться. Он никогда и не был рядом, не правда ли? И снова эта пустота, и снова ничего. Тонкий звон в ушах и исчерпавший себя запас эмоций. Долгое прожигание точки где-то на противоположной стене и неумолимое угасание. Отмер Хёнвон, когда первые капли упали на кафель. Кулаки были сжаты им так сильно, что короткие ногти проткнули кожу до крови. Ни боли от ран, ни сожаления, только первый взгляд в будущее и неутешительный прогноз.

___

Горечь медикаментов, едкий запах, отлитая из стекла прозрачность чистоты. Хочется разрушить белизну и стерильность, запачкать руки, а ими стены, пол, потолок выкрасить черным, может, красным - таким красным, чтобы черным. Выключить свет и завесить окно, разбив стекло и усыпав осколками все пространство. Ползти по мелкой крошке руками, на животе, оставляя жирный след и умереть от жажды или в бредовом сне. Дважды. Нет, трижды. Укол, потом сон. Хёнвон обнимал одеяло и беззвучно кричал, не пытаясь ни до кого докричаться. Вот он и осознал, как близко к нему подошёл рубеж изменений. А хочет ли? А нужно ли теперь? Ему очень страшно и он не мог позвать Минхёка, чтобы тот пришел и утешил, а он бы точно сделал для этого всё. Нельзя ему сказать, выдать причину своего распада, своего необратимого разрушения. Во сне он бьётся всем телом о бетонную стену, просыпается и, изнуренный, засыпает в очередной раз. Если это лишь одна ночь, то какими будут последующие? Вся поверхность кожи словно усыпана острыми лезвиями, пошевелишься - и станет ещё больнее. Хёнвон замирает, неудобно, покорежено, но так, чтобы вдруг не почувствовать сквозь сон фантомную боль. Ему снилось многое, и реальность с выдумкой перемешалась в его грёзах: и родители, и Минхёк, и Чангюн, и он сам. Было ли что-то из этого на самом деле и в какой пропорции, проснувшись, он не разобрал бы, но под влиянием сна чувствовал так ярко и отчётливо, словно побывал и там и во многих других местах самостоятельно. Был солнечный день, он бродил по саду с Минхёком. Родителей своих они не видели и не упоминали, но было так спокойно, будто те были живы и здоровы, как и сам Хёнвон. Короткая уютная прогулка превратилась в целое путешествие: братья взяли свои рюкзаки и отправились в путь. Вокруг них было много знакомых мест, а потом появились другие - места, люди, и Хёнвону было интересно рассматривать их, запоминать. Наверное, в нём откликалась жажда жить и впитывать, она утягивала его за собой, в свой мир познания и принятия необыкновенного и самого простого, чтобы брать и давать, поглощать и возвращать миру что-то. Нечто прекрасное или ужасное, то, что попадет к нему в руки. И он это понимал, в руке его была рука Минхёка, и как хорошо, что он мог быть рядом с ним. Казалось, они ничего не упускают и по-настоящему живут. Хёнвон познакомился с абсолютным равновесием, оно окружало его и заботилось о нём. Он говорил с Минхёком о многом, о разном, и не было ничего, в чем они бы не были едины. Такое происходит и в жизни, но моменты эти скоротечны, ускользают, что не вернуть и не повторить. Он скучал всей душой по спокойному светлому времени, не вынуждающему оправдываться, прятаться и бороться. Сколько возможностей открывалось перед ними, когда они просто были живы, были собой и не знали, что такое утрата. Им только и нужно было, что научиться ценить и ждать, так просто и одновременно сложно. Оглядываясь назад или воображая, Хёнвон ощущал лёгкость и безмятежность, именно то, чего ему давно не хватало. А они всё шли, куда глаза глядят, и вдыхали полной грудью. В какой-то момент Минхёк исчез из поля зрения, остался позади, отдалился, и голос его стал тише, а потом совсем исчез. Хёнвон не переживал о нём, думая, что так и должно быть. Наверное, их пути разошлись, но это не плохо и не сделало их чужими. Парень улыбался и продолжал идти дальше по пути, что наконец перестал быть бесконечно долгим. На горизонте виднелось нечто вполне конкретное, незнакомое, но и не чуждое. Когда Хёнвон достиг конечной цели, он без колебаний прошел внутрь неброского здания. В том, что он должен был оказаться там, не было никаких сомнений, и эта взявшаяся неизвестно откуда уверенность вела его вглубь событий. Внутри одна похожая на другую комнаты сменяли друг друга и не давали ни единой подсказки о том, где Хёнвон очутился. Серые стены, серые полы, безликие конструкции без какой-либо мебели, тишина и пустота, полнейшее отсутствие динамики. Ему от этого ни грустно, ни весело, ни тепло, ни холодно, всё идёт так, как должно, и он с этим был абсолютно согласен. Проходя коридор за коридором, Хёнвон уходит дальше, поднимается по лестнице наверх, и что-то вдруг существенно меняется то ли в окружении, то ли в нём самом, а то и везде сразу. Он прислушался и стал идти на звуки, вибрации, исходящие из глубины. Шёл и шёл, пока не очутился в темной тесной комнатушке, где звуки становились громче. Там он увидел людей, они бродили, не замечая его, парами и все в белом. Светлые на фоне побелевших стен, они миновали его неразборчивыми волнами, омывающими его, одиноко бредущего вслед за собственным порывом. Хёнвон взглянул на себя - его тело было покрыто белыми одеждами, он был таким же, как они, вероятно, потому его и не замечали, пропуская вперёд. Интерес подхватил его, задурманил, и он вошёл через дверь в неизвестное с открытым сердцем. Темнота сгущалась над ним. Из разных уголков пространства лились редкие тонкие лучи синего цвета. Шаг за шагом он рассматривал открывшуюся перед ним картину, наполняемую людьми, десятками, сотнями людей. Одинаково светлые, пронзаемые лучами огней, они двигались под музыку и не замечали ничего вокруг. Хёнвон наконец расслышал, как музыка, медленная, низкая, громовая, заполнила его слух, гипнотизируя его. От этого его вело в стороны, звуки управляли им и замедляли в нем процессы: сердцебиение, дыхание, реакции на свет и прикосновения. Прикосновения... Ощущение, что его коснулись, медленно расползалось по телу, сознание с опозданием уловило необходимую связь, и он всё-таки обернулся, увидев напротив себя знакомое лицо. Человек этот улыбался, вальяжно запрокидывая голову и открывая красивую шею. Его раскосые глаза гармонировали с темнотой вокруг, такие же полные темноты и бесконечности. Он двигался со всеми в инерции возникаемых волн и смотрел на Хёнвона приветственно и радостно, будто ждал его уже давно. Хёнвон ждал его всю жизнь. Он без заминки приблизился к нему и погряз в опьянении. Это был Чангюн. Больше никто не мог так искусно путать в своих сетях, оплетать змеями своих манипуляций, и это так прекрасно - быть с ним на равне и в тоже время в его власти. Их кружило и сильнее увлекало в потустороннее гипнотическое пространство. Хёнвон ощущал себя пришельцем, что наконец обрёл своё истинное место, и ему среди толпы ничуть не было тесно. Он двигался вместе с Чангюном в общей атмосфере транса и не думал ни о чем. Лучи света резали темноту, но та всё равно настойчиво поглощала на своем пути каждую деталь. Сначала это был лишь недостаток света, но потом Хёнвон заметил и понял, что по нему ползут не тени, а разливы черной, как нефть, жидкости. Глянец плотной массы растекался по одежде и коже, по волосам и даже по лицам. Белое исчезало, чёрное поглощало, а люди продолжали танцевать, проводя свой ритуал. Ни паники, ни попытки сбежать, всех захлестнуло желание продолжать, и Хёнвон был с этим согласен. Он улыбался на самом деле или думал, что улыбался, но ему было так хорошо, что он не отвлекался ни на одну мелочь, выходящую за пределы этого места. Голова кругом, и движения все более медленные, а он продолжал, пока в темноте не перестал различать людей, плоскости и контуры. Совсем ничего. Он проснулся обессиленным. Повязки на руках ослабли и напитались кровью. Кровь была повсюду: на одеяле, на рукавах, на вороте, на коже. Хёнвон, осмотрев себя, постарался опереться о подушку и начать стирать пятна и старой, подсохшей, и новой, блестящей в освещении ночника крови. Неприязнь отступила, блаженность сна отошла на задний план, к сонному сознанию возвращалось зрение и слух и остальное, что функционировало в чахлом теле. Из стоящего на тумбочке стакана он плеснул воды на руки, на куски марли, но разводы становились больше, будто бы заражали собой незанятые участки. Он пытался оттереть эти ужасные следы своего отчаяния, но делал только хуже. От напряжения раны снова открылись, свежие капельки росой проступили на запачканных ладонях, и невозможно было вернуть прежнюю чистоту. Всё тщетно. Хёнвон бросил влажные бинты и зарылся лицом в кровавые ладошки, тихо всхлипывая и дрожа. Вся его боль - изнутри - хлынула горячими слезами. Он плакал и давился, терял дыхание из-за вставшего в горле кома, размазывал слёзы, смешанные с кровью, по щекам и плакал сильнее. Ночь вгрызалась в него несдерживаемой истерикой, одиночество по сети вен прокладывало свой путь и душило. Это не острое, хроническое в нем вырывалось наружу, потому что весь и сполна. Как он переполнен тем, от чего нужно избавиться! Как в нём не хватало того, что должно быть у каждого! Как долго он терпел до, и так же долго будет терпеть после, получать, что дано, но совсем не то, что нужно. Плач не утихает, лишь уходит куда-то внутрь, обратно в лёгкие. Утром к нему придут и уберут эти ужасные грязные тряпки, отчистят его и все вещи в палате. Ему дадут лекарства и обработают раны, пригласят врачей и будут долго-долго говорить. Пройдет несколько недель, придет Минхёк, он тоже будет говорить, хоть и не так долго. Потом Хёнвону сделают операцию, и настанет пора длительного восстановления, длительного учения заново ходить, длительной жизни. Всё это у него будет, уж о том позаботились, но... Но Чангюн больше не вернётся. *Надвигается беда ("И духов зла явилась рать...") - роман Рэя Брэдбери 1962 года Рекомендую прочесть и пожимаю руку, если уже читали.