Hungry eyes

Хосок проклял тот день, когда решил, притом совершенно безосновательно, что сможет разобраться со всеми своими манипуляциями. Вообще-то, он начал проклинать гораздо раньше, и не только своё решение, себя в первую очередь. На то было несколько причин. Во-первых, гневаться на себя было за что, во-вторых, если не физическое, то ментальное самоуничтожение, пожалуй, самый быстрый и действенный способ избежать нежелательных последствий. Заранее знать и смириться с тем, что не прав, и продолжать начатое — вот, что значит, разрушать себя. Впрочем, как бы ни обрисовывал свои оплошности, бежал от проблемы он словно крыса с тонущего корабля, с одной единственной поправкой — им управлял не инстинкт, а настоящее раскаяние. В какой момент он признал свою ошибку? В каждый чертов миг, как понял, что всё идёт именно так, как он хотел. Счастье в его руках, такое нежное и ласковое, грело и питало его. У него не сдали тормоза, да он отдавал себе отчёт в том, что делал, и делал гадко, но продолжал, ведь не был уверен, что без намеренных воздействий сохранит уже завоёванное. Всё потому, что доверие в нем исчерпалось задолго до их с Минхёком встречи, опустошило веру в людей и их искренность. Наверное, он перестал верить и себе тоже, потому что все вокруг только и вынуждали лгать и притворяться. И никому-никому не верили. И ему самому не верили тоже. Естественность в развитии их отношений приносила временное облегчение, только сомнения иголками прокалывали мыльный пузырь, который Хосок создал с одной целью: он не был уверен, что будет нужен Минхёку, и намеревался его сломить, сделать слабым, а сам стать единственной поддержкой. В его возможностях было сделать нечто большее, если не всё, для того, чтобы привязать его к себе. Шантаж и провокации — не его методы, и для Минхёка не подошли бы точно. А вот опосредованное действие через третье лицо… Страшно подумать, как Хосок пришел к этой мысли. Он был словно сам не свой, сходил с ума и даже заниматься привычными делами стало бы в тягость, не будь Минхёк его. Сближение между ними и нагнетало тревоги и согревало изнутри, всё перемешалось в нём, и он не сразу распознал, что его любовь нездорова. Жаждать получить власть над другим человеком для таких людей, как Хосок, норма, порядок обыденности и жизненный стиль. Кому-то удается применять эти качества на лету, кто-то же овладевает навыком спустя долгие годы, учится, делает ошибки и исправляет их. В конце концов, мир исходно создан так, что кто-то кому-то вынужден подчиняться, и в том нет ничего принципиально нового и неожиданного. Общество — как один большой организм; люди взаимодействуют друг с другом, и после взаимодействия выживают, переходя на более высокий уровень, либо погибают. Каждое предательство — маленькая смерть и оно же чудовищное убийство. Говорят, сильнейший выживает, но правда ли, что у сильнейших нет слабостей? Хосока учили с детства, что доверчивость — прерогатива слабых, питательная среда для их уровня жизни. Доверять, значит, быть потенциально обманутым, убитым — что подтвердила сама жизнь. Но не она или какое-либо действие непреодолимой силы заставили Хосока играть грязно. Как любой, сильный или слабый, он хотел быть нужным, и для этого пришлось отсечь доверие и стремиться подчинить. Он был нужен Минхёку, он стал тем, кто способен был причинить ему боль — не каждый добивается подобной привилегии. Так сладко было с ним, дышалось широко, до ощутимого опьянения, видеть, как он засыпает, сначала тревожно, а потом спокойнее, было так ценно, потому что Хосок мог наблюдать за ним, слышать его дыхание, прикасаться к нему. Эти исключительные мгновения были бы лучшими в его жизни, если бы не он сам. Он же убил Минхёка своими собственными руками, руками, что касался его так, как только пожелал, потому что Минхёк доверился ему. Он уничтожил. Что же заставило его раскрыть правду? Да разве существовало что-то, что держало истину в заложниках? Нет, у Хосока не было желания прятаться за благополучием своего образа вечно. Ему становилось так стыдно за то, что не остановил себя вовремя, не дал событиям идти своим чередом, а Минхёку возможность оправиться. Он сломил этого мальчишку и разрушил то, что они успели построить вместе. Хосок стремительно приближался к точке невозврата, видя то, как Минхёк уходит. Что бы он ни сказал в своё оправдание и как бы ни молил о прощении, он виноват и достоин наказания. И нет ничего хуже, чем смотреть вслед уходящему от тебя любимому человеку, который больше не желает тебя видеть, слышать, знать. Тело охватывает озноб, в голове воцаряется шумная пустота, и так нужно что-то сказать или сделать, но всё это лишь детский лепет в сравнении с уже содеянным. Не остаётся ни одного вопроса, кроме «как жить дальше?», и в ответ лишь беспросветная тишина. Именно то, чего он достоин. Всё происходит быстро, Минхёк исчезает, как мираж. Хосок делает звонок и ещё попытку дозвониться, но пустое — от него бегут. Он бы и сам от себя убежал, сломя голову, да теперь ему не поверят. О нем не узнают, не спросят и вычеркнут из всех возможных списков, и он не смеет это не принять, потому что заслужил. — Я не верю тебе. Не ищи меня. Я для тебя умер. Минхёк дрожал, но последними словами разразился надрывно и уверенно, достаточно твердо для того, чтобы Хосок слышал только это в своей голове день и ночь, каждую секунду, постоянно. Хосоку не о чем было думать, кроме как о собственном предательстве и смерти. Минхёк умирал в его представлениях тысячи раз, и с каждой новой попыткой погибал сам Хосок — справедливо жестоко и болезненно, так, как и должен.

___

9 августа 2017 года, среда, 9:43 Странное покалывание во всем теле. Тяжесть, перетекающая при попытке двигаться, как масло в сосуде, мешает найти опору и наконец принять нормальное положение. Хосок открывает глаза и обнаруживает себя на полу в совершенно неприемлемой позе, при которой руки затекли и ноги сковало мелкой судорогой. Головокружение штормило даже при покое, будто его выбросили за борт во время бури, и внутри прошел серьезный ураган. Хотя, возможно, он продолжался и после пробуждения, потому как ощущения лишь нарастали по своей силе с каждым ударом сердца. Главной мышце организма словно выброситься из бренного тела вздумалось — так оно колотилось бешено, несмотря на нехватку энергии. Всё, на что Хосока хватило — подобрать себя с пола и из лежачего положения перевести в полусидячее, опираясь о стену. Левой ладонью он приложился к груди, та сквозь все барьеры дробила нещадный ритм остервеневшего сердца, норовя вырваться, и чисто физиологически выпрыгнуть из груди ему бы не удалось, но паника не достаточно протрезвевшему мужчине сообщилась громадная. Отравленный организм не выдерживал такого сумбура и требовал покоя, душевного прежде всего, на что рассчитывать явно не приходилось. Перемешанные друг с другом сны в пьяном угаре осели, как взвесь на дно, оставляя чистую кручину. Ему бы чуть больше сил, и он бы взвыл до хрипоты, потому что возвращаться к жизни было слишком мучительно. По шкале ненависти к самому себе он находился за верхней границей, превышая все допустимые пределы, и не мечтал даже о том, чтобы это когда-нибудь прекратилось. Телефон, лежащий неподалеку, настойчиво трезвонил уже несколько минут подряд. Инициатор звонка не Минхёк, этого достаточно, чтобы проигнорировать вызов. Хосок только покосился на предмет своего раздражения и отвернулся к окну, пытаясь понять по освещению на улице, который час. Могло быть раннее утро или вечер, все зависело от того, как долго он находился в отключке и сколько пил перед этим — а этого он не помнил. Хорошо, даже слишком, помнил лишь две вещи: Минхёк ушел; а сам он не появился на работе. И то и другое побуждало влить в себя очередную порцию алкоголя, чтобы наверняка забыться снова. Запасы горячительных напитков были внушительные, и он бы поддался порыву, не атакуй его тошнота и ударившая в голову тупая боль. Он тихо простонал, еле пошевелившись, и зажмурился до звёзд под веками. В таком состоянии любое положение мука, и лучше ничего не делать вообще. Он открыл и снова закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание и подремать ещё немного, пока не решил бы, что делать дальше. Звонок теперь уже в дверь не дал этого сделать, и ему пришлось встать. Передвигаться получалось ловче, чем он предполагал — его вело при любом наклоне, но необходимое расстояние он преодолел быстро. Взглянул на экран монитора и не сразу понял, кого увидел, какая-то нервозность чувствовалась издалека, а ему только и хотелось, что спокойствия и уединения. Помедлив с полминуты, он и сам не понял, зачем впустил этого человека в свой дом. Едва Хосок успел приземлиться на упругий, недостаточно мягкий диван, раскинув руки в разные стороны, как дверь свирепо распахнулась, а идея выхлебать оставшийся в бутылке абсент, стоявший перед ним на журнальном столике, вылетела из головы. — Какого черта ты творишь? Казалось, Хосок успел моргнуть лишь раз, а Чангюн, переступивший порог его дома, уже оказался неприлично близко, хватая за грудки и вытряхивая из него ответ на свой вопрос, который, естественно, дожидаться было бессмысленно. Будь Хосок трезвым, он бы оценил ярость, охватившую Чангюна, а так только спотыкался в попытках сфокусироваться на его галстуке или лице или сдвинутых к переносице бровях. Когда его отпустили, он снова почувствовал спинку дивана, и голова свободно откинулась назад на выдохе. — Я же предупреждал. Я звонил… Чангюн, нервно потоптавшись на месте, остановился прямо напротив него. — Ты не понимаешь, что делаешь. Что с тобой? Хотя нет, постой, не отвечай. Мне… Всем плевать на то, что с тобой происходит, но от того, что делаешь ты — страдают все! Хосок постарался проникнуться слишком громкими и резкими словами, но у него ничего не вышло. Одна единственная проблема сделала его безразличным до всего остального. Он прикрыл лицо рукой, выкраивая время на раздумья, пальцы ощутили щетину на коже — внешний вид беспокоил его меньше всего. — Не преувеличивай… — Хосок думал отмахнуться, но тут же запоздало вздрогнул от того, как резко Им приблизился к нему, двинув столик с жутким скрипом. Младший навис над ним, внимательно всматриваясь в помутневшие глаза. Дышал он так же тяжело, как Хосок, уголки строгих губ поднимались вверх, будто он хотел улыбнуться. Раньше это бы напугало Хосока, теперь же сохранять прежнее лицо, соревнуясь за честь быть не распознанным, не было смысла. Тревога вцепилась в него стойко. Хосок вспомнил о том, как не так давно презирал Чангюна. За что, в сущности, он его презирал? За форму его отношения к людям? За циничность? За всё то, что можно отнести к любому другому человеку? Так и есть! Картина действительности Чангюна была настолько реалистичной, написанной удивительно живописно, что правда, отсутствие всякой морали, резала глаза. Возмутительно — как он уживался со всем этим в себе? Хосоку не удавалось, он чего-то не знал или не умел. У него не было выбора. — Это… Ненависть к себе, я прав? — Чангюн горел от предвкушения узнать, верна ли его догадка относительно состояния Хосока, он был почти уверен, он погружался в него. — Скажешь, каково это? Нет… Не признаешься. Хосок весь рассыпался от пробирающего до внутренностей кошачьего взгляда, от правдивости вывода, от неизбежности своего падения на дно. Ему сделалось так плохо, что Чангюн взболомутил в нём неприглядный осадок из слабостей, недостатков, претензий на то, чем не обладал. Он хотел покончить с собой сию же минуту. — Ненависть… — сладко растягивал Им, — такая чистая. Он вдруг отпрянул от слабого тела, встряхнул руками, будто прикасался к чумному и пытался избавиться от неприязни. — Собираешься утонуть в ней? — в голосе ясно слышалось презрение. — Так не топи других. Потихоньку начало обрушиваться понимание того, что он делал или собирался сделать. И впрямь добивать он себя намеревался, наплевав абсолютно на всё. Он никому больше не был нужен, а обязательства, оставшиеся за ним, лишь очередная договоренность, потерявшая всякую ценность в нынешней жизни. — Что ты хочешь от меня? Чангюн повел плечами, поправил свой пиджак и направился к входной двери, проговаривая каждое слово приказным тоном: — Чтобы ты поднял свою трусливую задницу. Приведи себя в порядок и спускайся вниз. Даю тебе пятнадцать минут.

___

Привести себя в порядок было проблематично. Что значит быть в порядке для Хосока? Он мог бы выглядеть вполне неплохо или даже хорошо, но это не означало бы, что он может жить дальше как ни в чем не бывало. Чангюну наверняка было известно, как сильно может отличаться оболочка он личины, потому и вел себя так требовательно, не делая никаких поблажек его проблеме. Он попросту не знал о ней и узнать не стремился. Оно и к лучшему. Пока Хосок делал то, что было велено, а не согласиться с Чангюном ему не хватило бы духу в тот момент, сознание прояснилось ровно настолько, сколько необходимо было, чтобы не ударить в грязь лицом и не сболтнуть лишнего, не сказать вообще ничего, потому как Чангюн и так слишком многое увидел. Младший ждал у своей машины, всматриваясь вдаль. С ним не было водителя, за руль он сел сам, а Хосоку небрежно бросил приглашение расположиться на заднем сидении. Всю дорогу они ехали молча, и Хосоку, честно признаться, было совершено все равно куда. Трусость, какую он проявил чуть ранее, компенсировалась согласием на любые условия. Пожалуй, он бы сделал что угодно, если бы стало возможным что-то изменить. К его большому и искреннему сожалению, жизнь устроена так, что ошибки можно только искупить или исправить, не уничтожить совсем, стирая в памяти тех, кому причинил боль, и извинения, раскаяние — далеко не всегда то, что обладает силой. Чангюн наверняка тоже об этом знал. Его агрессия говорила о многом. Он не примирился с тем, что увидел, как Хосок расслаивается, разлагается на ничтожное с высокой скоростью, опускаясь на дно, из которого сам Чангюн ещё не выбрался. Кто-то из них должен был вскарабкаться обратно наверх, ведь хотя бы одному ещё было ради кого это делать. По крайней мере, вероятность существовала, и отказываться от неё было бы прискорбно. — Не жду от тебя благодарности, но не мог бы ты убрать с лица эту скорбь? Хотя если в свое оправдание заявишь, что у тебя кто-то умер, будет не так и плохо. Хосок посмотрел сквозь темные очки в зеркало, где отражались беспощадные в своей жестокости и правдивости глаза. Будучи разбитым, Хосок внезапно смирился с подобной моделью общения Има. Да, он говорил ужасные вещи, за которые другой человек не поскупился бы расплатиться самым достойным из всех образом, но он делал для Хосока то, что не сделал бы никто, указал ему на его место, а оно оказалось отнюдь не высоким. Маленькая частная клиника, куда привел Хосока Чангюн, приняла их, как подобает, быстро и без лишних процедур оформления. По-видимому, Чангюна здесь знали и с радостью согласились помочь. Спустя всего полчаса после капельницы и нескольких уколов к Хосоку вернулось его нормальное состояние, сознание прояснилось, внешний вид приобрел вменяемость. Так ли оно было нужно ему самому, он не знал, но компании он был необходим в надлежащем для того виде, поэтому не теряя ни минуты, они вдвоем отправились в офис, чтобы вернуться к исполнению своих обязанностей немедленно. Дела закружили с разбега. Хосок, вообще-то, знал, что должен был курировать один очень крупный пилотный проект, и что от результата исполнения его задач будет зависеть дальнейшее развитие целого филиала, но даже знай он, как тяжело будет вливаться в работу снова, вряд ли мог избежать последствий, поджидавших его по пути. Косые взгляды сотрудников меньшее из того, что его тревожило. Ему следовало научиться заново абстрагироваться от внутренних колебаний во время работы, словно ничего не изменилось, быть непроницаемым для мнения окружающей, каким и был раньше, разграничивать личное и публичное, с чем Чангюн, например, справлялся мастерски. Смотря на этого очаровательного в своей выдержке мужчину, Хосок был по-настоящему озадачен в попытке понять, что у него на уме, и даже некоторые подробности его личной жизни, о которых он узнал, не открывали его полностью или с какой-то одной, определенной стороны. Хосок бы не спешил назвать его своим другом, но одно то, что он благодаря ему не успел натворить очередную глупость, ставило его на порядок ближе, чем кого-либо. Может быть, рассудил Шин, однажды он точно так же ошибался и нуждался в помощи, потому и стал тем, кем стал. В конце концов, у Чангюна шрамов на душе не меньше, если не больше, и о некоторых, наверное, лучше не знать. Прошло чуть больше трёх месяцев с тех пор, как Чангюн пришел в компанию. Произошло многое и у него и у Хосока, что-то изменилось, что-то осталось прежним. Они, порой нехотя, порой неосознанно, оставляли в жизни друг друга четкие следы пребывания, тащили на своих плечах последствия общения и мирились с тем, с чем хотелось поспорить яростно и аргументированно. Хосок не предполагал, что ему придется сожительствовать и узнавать нового сотрудника, он вообще не пытался сформировать о нем мнение с самого начала. Всё происходило само, а Хосок до поры до времени был слишком занят собой, и не обращал внимания на такие, по его мнению, незначительные события, как новое или очередное лицо, пусть даже это было такое аристократично красивое и строгое лицо Им Чангюна. Чангюн молод, образован, хорош собой, точно умён и достаточно скрытен за своими реалистичными искусными масками, что делает его особо опасным перед теми, к кому он проявляет интерес. Кем бы ни был он на самом деле, до настоящего момента добрая часть персонала продолжала активно обсуждать его деятельность, личную жизнь и любой известный им поступок. Кто-то завидовал, кто-то боялся, кто-то же восхищался им, а иногда встречался тот, кто испытывал всё и сразу. К кому отнес бы себя сам Хосок? Сидя у руин собственного счастья и благополучия — скорее, свидетелем чужой жизни, так же попавшим под прицел другого. Прицелы сбивались или намеренно меняли направление, время шло, события сменяли друг друга. Один неполный рабочий день стал целой маленькой вселенной, в которой Хосок наблюдал за собой со стороны, за всеми своими большими и маленькими действиями, такими же чаще всего отточенными и в то же время будто совсем не его. За ним наблюдали, понял он, и он, Шин Хосок, вовсе не был кем-то особенным, способным управлять чужой жизнью для достижения своей прихоти, какой бы светлой она ни была. Он важный, но лишь крохотный механизм без права рассчитывать на благосклонность судьбы, руководствуясь исключительно своими желаниями и потребностями. Яростно и самозабвенно судил, судить не имея права, и в результате оказался осужденным — ничуть не странно — самим собой. Он смотрел на себя через призму раскаяния, и хотел лишь однажды посмотреть через неё на человека, которого полюбил. Быть прощеным… Нет ничего ценнее.

___

Рабочий день закончился, не закончились накопившееся дела. Хосок немного задержался и не удивился тому факту, что задержался и Чангюн. Возможно, это случилось и по его вине тоже, не исключено и то, что младший решил проследить за ним, тем самым в какой-то степени проконтролировать его. Разумно, даже правильно, более чем благородно с его стороны. Они пересеклись у лифта, что напомнило о знакомстве. Спустя столько времени можно было говорить о другого рода знакомстве, на сей раз без купюр. — Чангюн, — начал Хосок, поскольку кто-то все же должен был это сделать. — Спасибо. Младший ничего не ответил ни тогда, ни потом, выдержал значительную паузу, примеряя вывод в данной ситуации на свой собственный, построенный шаблон. Коротко кивнул. Он то ли не хотел говорить, то ли сказать ему было нечего. В молчании, однако, они понимали друг друга лучше всего и не делали одолжений глупыми наигранными улыбками и любезностями. Всё наконец встало на свои места. На последок Чангюн кинул взгляд на не спешащего никуда коллегу, не измотанного рутиной, не ждущего чего-то от себя или других, работоспособного и обыкновенного — приземленного, осевшего, его уровня. Хосок чувствовал определенную связь с Имом с самого начала. Она пугала его, интересовала, пытала и раздражала, поочередно сопровождаясь то безразличием, то симпатией, то отвращением. Нет сомнений в том, что Чангюн обращал на Хосока пристальное внимание, но важнее то, что и сам Хосок наблюдал, пытался прочесть Чангюна, дать оценку его действиям, чтобы понять его, но прежде всего себя. Хосок вдохнул душный августовский воздух, пропитался густой городской тоской, сделал несколько бесцельных шагов вдоль бордюра на входе в здание, и решил окончательно, что домой он будет добираться пешком. Слишком много времени, которое предстоит провести в заслуженном одиночестве, оно, увы, не станет для него лекарством. Слишком много вариантов убить себя прежде, чем что-то исправить. Он был уверен, что не сделает ничего, что не следует, потому что не для того он многое потерял и лишился главного. Теперь, когда он увидел, что вокруг него произошли изменения, он должен был измениться сам. Нет. Он этого хотел.

Конец первого тома