Hungry eyes

1 марта 2018 года, четверг, 16:50 Начало весны, как воззвание к новому, было принято семейством Ли почти с распростёртыми объятиями. Часть этой маленькой семьи, а именно одна вторая, была способна найти в себе отклик на стремление к лучшему и большему, чем у них было на протяжении долгого времени. Пора старта для расцвета, личного роста выпала ровно на первый день марта, и это было самое подходящее время для того, чтобы начать заделывать огромные дыры в душе, миллиметр за миллиметром зашивать, аккуратно и очень трепетно. Такая ювелирная работа требовала особого мастерства и особого же внутреннего состояния, в противном случае на успех можно было и не рассчитывать. Сила духа должна была развернуться вовсю, пока надежды из прошлого крошились, как штукатурка со старой стены. Если присмотреться, то это всего лишь взросление, естественный и не лишенный изъянов процесс, а не какое-то сюрреалистическое бедствие, которое по-волшебству вдруг обойдет конкретного человека. Пощады не будет никому, жизнь нагонит своё, догонит каждого, заставит расти и вырасти в кого-то. Исключений нет, и среди братьев — тоже. Минхёк уже как несколько месяцев совсем не ребёнок, не успевал и оглянуться на то, каким был. В переломный момент инфантильность стала мала ему, стеснила и заставила, выбравшись из её привлекательных когда-то пут, искать новое облачение. Он, как никогда раньше, многое спланировал, сопоставил, воплотил в жизнь. Ему пришлось повзрослеть в считанное время, чтобы сделать так, как подсказывало разбитое вдребезги сердце. Перезвон его осколков твердил — собери то, что можешь, а остальное просто выброси, спили неровности, но не сделайся слишком хрупким, ведь ты не вечный, второго такого крушения тебе не пережить. Она, минорная мелодия души, начинала петь невыносимо тоскливо, когда Минхёк впадал в отчаяние, и тогда он делал всё, что должен был, и пение стихало. Назойливые мысли и тревога отступали, стоило Минхёку продвинуться на шаг и убедиться в том, что его усилия не напрасны. Увидеть прогресс в восстановлении Хёнвона было высшим благом, к которому он устремился после гибели родителей, и преодоление каждого маленького этапа делало его мирным и сильным. И всё ещё не делало абсолютно счастливым, однако это и не было в приоритете к тому моменту. У Минхёка была другая, большая и благородная цель. В доме, куда он привез Хёнвона после выписки, вкусно пахло едой, наличие старых вещей создавало уют и располагало, хотя ни стены, ни само место не были сколь-нибудь родными и знакомыми. Новенький ремонт и непривычная планировка и нравились и нет, потому что всё, что только могло быть за порогом больничной палаты, вызывало противоречивые чувства. Нужно быть совершенно бесчувственным и твердолобым, чтобы не ощущать свою связь с прошлым, каким бы оно ни было, но только полностью раздавленный человек не ухватится за шанс вытянуть себя со дна наверх. В какие-то моменты, и там, раньше, и уже рядом с собой теперь, Минхёку неприятно чудилось, что Хёнвону тяжело передвигаться вовсе не из-за последствий травмы. Ему вообще жить трудно и как будто не хочется, потому что упрямится он буквально во всём, и в какой-то момент Минхёк понял, что это не следствие плохого настроения. Дело не в другом доме или недостаточно вкусной еде, не в слишком тонких шторах, пропускающих свет, и не в необходимости постоянно тренироваться, чтобы вернуться к нормальной жизни. Дело в нём самом и в том, к чему в себе он подпускать не хотел. Дистанция никак не сокращалась. — Ну как тебе здесь? Минхёк покрутил Хёнвона в кресле, показывая то место, которое так тщательно готовил к его возвращению, обошёл его, осмотрелся сам, и увиденное ему вполне нравилось. Много денег ушло на лечение и необходимое оборудование, поэтому на обустройстве их нового жилища пришлось прилично сэкономить. Хотя и скромность интерьера не смущала старшего, он гордился тем, что смог, правда, с некоторой помощью родственников, купить для них дом и приблизить их с Хёнвоном условия к былым, комфортным, максимально. Светлые стены и мебель кремового оттенка делали комнаты визуально больше, чем они были, просторнее, придавали чистоту, которую необходимо было поддерживать. Из окон, расположенных на солнечной стороне, щедро лился свет, струился по всем изгибам, рисуя причудливые тени, не требуя каких-либо дополнительных дизайнерских решений. Помещения были наполнены главным — светом, теплом и местом для того, чтобы сделать это пространство особенным в памяти грядущих дней, вот только было бы это кому-то нужно. — Хорошо, — отозвался Хёнвон без особого энтузиазма. — Пойдем, покажу твою комнату. Поднимался Хёнвон уже самостоятельно, но без опоры полноценно пока передвигаться не мог. Минхёк старался быть рядом как можно чаще и помогал с ходунками, следил, чтобы брат не переутомлялся, делая такие трудновыполнимые ещё движения. И всё-таки после всего, что случилось, это был невероятный прогресс, не иначе как чудо, глядя на которое невольно улыбаешься восторженно. Хёнвон медленно шел впереди. Минхёк улыбался, восторг свой усиленно сдерживая, провожая младшего к его нынешней обители. Нельзя было переусердствовать с тем ослепительным блеском на горизонте нового витка жизни, пока они, не имея до сих пор возможности, не оплакивали свои потери вместе. Они уже очень долгое время почти не говорили о чем-либо свободно, несмотря на все попытки старшего. Минхёк возлагал большие надежды на то, что с их воссоединением Хёнвону станет лучше, и всё будет, как раньше. В связи с чем он даже сохранил часть его старых личных вещей и перевез в его комнату: забавные подушки в форме облаков, лампу-ночник, записные книжки и их совместные фотографии в рамках, кроме тех, что с родителями, потому как ещё не решился. Это и много и мало одновременно, и важно и вроде бы не очень нужно им. Его ни о чем не просили, но он хотел сделать хоть что-то. Пол поскрипывал под тяжестью тел, что, к удивлению, не было чем-то неприятным — гробовая тишина в отсутствии разговоров куда хуже и страшнее. И она затягивалась, как узел на шее. Чем дальше, тем труднее поддерживать хрупкий баланс между умиротворением и агонией, беспрерывно играющими друг с другом в догонялки. Минхёк тоже гнался, а Хёнвон всё ускользал от его попыток сблизиться. — Нравится? — не питая особых надежд на ответ, спросил Минхёк. Расслышалось тихое «да» и не более. Не более того, что было реально получить от Хёнвона после всего, что он пережил. С комом в горле, но Минхёк принимал и это с благодарностью, теряясь подсознательно, чем ещё обязан ради взаимности. Облитый с головы до пят солнечным светом, стоящий прямо напротив окна, Хёнвон походил на ангела без крыльев, которому Минхёку хотелось помочь во что бы то ни стало вернуть их, вернуть самого Хёнвона туда, где он должен быть. Только ни слов, ни средств не хватит, чтобы это сделать. Надо быть реалистом и понимать, есть вероятность того, что Минхёк иссякнет прежде, чем увидит те изменения, которых так ждёт. — Пойдем в сад, — предложид он спонтанно, потому что, кажется, не глотни он свежего воздуха, сгорел бы прямо на месте, и Хёнвон того даже не заметил. И Минхёк думал, что предложение не затмит его странных желаний уединения и затворства, молчания и бездействия, но немного погодя, Хёнвон всё же повернулся к нему, глядя куда-то в пол и кивнул.

___

Яркий солнечный день. Густая зелень, мокрая после недавнего полива, выстилает мягкий ковер к тенистой беседке. Приятно идти босыми ногами, сминая тонкие подросшие пёрышки травы, чувствуя прохладу крохотных капель воды. А сверху припекает июльское солнце, жаром утомляет и гонит под крышу. Братья идут рядом, смеются, подворачивая рукава своих футболок, что вряд ли спасет от жары. В тени тоже довольно жарко, но можно хотя бы рассмотреть друг друга, не пряча глаза от света. Минхёк шутливо подталкивает Хёнвона вперёд, и тот, разворачиваясь лицом к нему, опирается о деревянную стену позади себя. Воздух прогрет до скрипа, и двигаться нет никакого желания, потому младший, едва не сползая вниз, чуть улыбается и не сопротивляется совсем, когда Минхёк подходит ближе и целует. Послеполуденная лень никуда не пропадает, и поцелуй, лёгкий поначалу, становится единственным, что держит братьев в вертикальном положении. Никто из них не напирает с ласками, хоть инициатор вполне очевиден, каждый отвечает пропорционально своим порывам. Это как хобби, как времяпровождения на свежем воздухе, как шалость, пока нет родителей, это всё что угодно и в то же время ничего, потому что слишком похоже на игру. Азарт братьев приблизительно одинаков на первый взгляд, любое движение встречает отзыв, и хотя ограничений никогда не было, ни один не переступал, принося дискомфорт другому, предположительную черту. Минхёк отступает, пока Хёнвон, увлекшийся, готов продолжать, и смеётся. — Ты целуешься так, будто хочешь меня съесть. Хёнвон делано оскорбляется, несильно толкая ладонью брата в живот. Минхёк край футболки хватает и колышет, обмахивая, потому что ткань начинает липнуть к коже, что утомляет в два раза больше, чем настырные губы Хёнвона. Оба готовы облиться водой из шланга, и велика вероятность, что такая мысль уже посетила их головы, все остальное вопрос времени. — У тебя уже был кто-то? Обычно Минхёк выводит на откровения, его удивляет внезапное любопытство — от этого щекочет где-то внутри. Он не то чтобы задумывается или подсчитывает, скорее, примеряет уровень ответственности своих дальнейших слов. — Целовался ли я с кем-то ещё? — по-своему перефразирует он, уже зная, что это не удовлетворит интерес. — С Чеён из любопытства. — И всё? — искренне удивляется младший. — Ты не хотел чего-то ещё? Направление разговора понятно, но Минхёку сложно правильно сформулировать своё отношение. Он знает, что они если не одинаковые, то почти, и Хёнвон поймет всё именно так, как надо, кроме главного, и значит, остальное, сколь бы откровенным оно ни было, бессмысленно. Минхёк пытается. Они выросли в довольно консервативной семье, где всегда ценилось и было чуть ли не во главе всего будущее. Успешная карьера или планирование своей собственной семьи, потомства, неважно, главное то, что работало на перспективу. Минутные удовольствия порекались, что и говорить об ином, не сходном с родительским, мышлении. В такой атмосфере любая, даже незначительная ошибка будет клеймом на всю жизнь и поводом для обсуждения за совместным ужином, а то и изгнанием из дома вообще. На момент, когда ребята их возраста уже заглядывались на девчонок, Минхёк и Хёнвон жили с устойчивой мыслью, что подобные отношения пользы за собой не влекут, только отнимают много времени, нервов, отвлекают от учебы и необходимого воспитания. Общаться с девочками им не запрещали, но всегда в разговорах поругивали других, кто уделял своим влюбленностям много внимания. Постепенно свои взгляды родители доносили более вкрадчиво, неслучайно, а Минхёк, в силу того, что был чуточку старше, уже видел в этих взглядах явные пробелы: должно же быть что-то кроме учебы в жизни. Его художественный образ мысли не позволял ему замыкаться на чем-то одном постоянно, и из школы искусств помимо талантливо написанных работ он приносил ещё и чувство прекрасного, которое не ограничивалось чтением форм и цвета из окружающей среды. Минхёк был увлечен самым сложным для познания — человеком, и наблюдал во все глаза. Для него не существовало ограничений в поисках красоты. И женщины и мужчины прекрасны по-своему, любопытно видеть и сходства и различия. Но только на последних наблюдения по-особенному волновали. Это просто как любить какой-то цвет или запах, просто на него — такая острая реакция. То же и с чувствами, будь то симпатия, влюбленность или истинная любовь, она может только возникнуть, а не воспитаться. Или быть всегда рядом, почти с самого рождения. Хёнвон тоже втайне от родителей имел свободный нрав, и шёл за Минхёком, как за старшим. У него интерес и поиск все равно что синонимы, но страх быть непонятым и осмеянным сидит глубже. Он не всегда понимает, почему так хочет чего-то и не может, и копит агрессию на родителей, на общество, не решаясь выплеснуть. До поры до времени, замечает Минхёк и зрит в корень, потому от большой лишь любви, подумав, говорит честно. — Это почему-то не так, как с тобой. Или дело в другом, я не знаю, но представить себя с ней трудно, хотя она очень хорошая. Хёнвон в ответ ничего не говорит и не спорит, ощущает себя преданным, потому что у Минхёка чуть ли не в каждом втором слове — он, а на деле там, вне дома, кто угодно, даже в кого не влюблен вовсе. Минхёк же это понимает, но не приписывает к ревности, просто Хёнвон так, как он, чтобы угодить всем, не может. С братом Минхёк другой, но никто об этом не догадывается, ведь он умудряется быть хорошим для всех. И как только противоречия не снедают его? Минхёку, чтобы понять, что Хёнвон возмущен, даже смотреть на него не нужно, хотя и хочется, и можно иногда. Иногда не так, как обычно, при всех, слишком вожделенно, пусть и честно. Потому что к брату питает какую-то другую, нетрадиционную даже при всех допущениях любовь, и это, как ни парадоксально, вырабатывает в нем стойкость к родительской строгости. Если он не сможет пойти против них, то любить Хёнвона сможет всегда. Пока тот позволяет. Жар уже не чувствуется так, как минутами ранее, всё обратилось в мысли и попытки объясниться. Минхёк все ещё не думает, что Хёнвон поймет его правильно, но после того, что сказал, хочет признаться в том, что сильнее откровения о поцелуе или сексе с кем-то другим. — Хёнвон-а… — его голос становится низким, хрипловатым, и это один из признаков того, что Хёнвону стоит прислушаться. Старший придвигается, кладет свою руку на его, чуть сжимая, и выжидающе смотрит некоторое время. Оба знают, что Хёнвон не будет ни против, ни откровенно за, но кто-то должен сделать шаг, и Минхёк снова берет инициативу на себя. — Я люблю тебя. Он накрывает его губы своими, и это уже совсем другой посыл. Они не развлекаются в отсутствие родителей, а общаются так, понимая что-то, а что-то, не разобрав, стараясь принять. Как бы там ни было, им всегда было хорошо вдвоем, но до тех пор, пока они не остались совсем одни.

___

Долгожданный ужин в теплом семейном кругу после рабочей недели обещал быть приятным. Дела шли хорошо и уверенно, настроение располагало к непринуждённым разговорам и улыбкам. В такие дни родители больше обычного интересовались жизнью своих сыновей: чем они занимались, что их увлекало и было в их планах. Мама поглядывала на старшего сына с нежностью. — Как дела в университете? — спросила женщина, улыбаясь. — Отлично? Минхёк ещё никогда не разочаровывал, — гордо подхватил отец, заставив Минхёка вместо обычного ответа замяться. Он успешно окончил школу, поступил в один из лучших университетов Сеула и до сих пор подавал большие надежды. Учился он хорошо, его поведение не вызывало проблем, конфликтные ситуации обходили его стороной. Порой Хёнвон даже завидовал такому спокойному характеру и усердию, ведь родители всегда хвалили его сполна. Удивительно ещё, как Минхёк мог в себе сомневаться. — Все хорошо, правда, следующая неделя должна быть очень загруженной. Мама продолжала улыбаться и даже перестала есть. Она скучала по детям и хотела спросить их о многом. — А как поживает Чеён? Вы теперь видитесь нечасто? Едва не поперхнувшись, Минхёк отложил свои палочки. Упоминание его подруги было неожиданным, но неизбежным, поэтому пришлось немного импровизировать. — У неё всё хорошо, мы переписываемся. Собирались встретиться на днях… — Тогда, может, пригласишь её к нам на ужин? — родительница просияла, озвучив идею. — Вы довольно давно встречаетесь, и нам было бы приятно пообщаться с твоей девушкой поближе. Хёнвон резко дернулся, его приборы упали на пол, что притянуло взгляды остальных. Минхёку было не по себе, они оба нервничали из-за поднятой темы, и каждый по-своему. — Я приглашу её. Если у неё будет возможность… — Вот и отлично! Женщина была в восторге от мысли, что Минхёк пригласит возлюбленную домой, поскольку верила в серьезность их отношений. Ни она, ни отец, не скрывали, что хотели бы познакомиться и с пассией младшего сына, но он никогда не говорил, что имеет к кому-то чувства. — А что насчёт тебя, Хёнвон-и? Всё хорошо в школе? Поднимая упавшие на пол палочки, Хёнвон злобно посмотрел на Минхёка, и тому было крайне сложно вынести этот взгляд. — Лучше не бывает, — процедил младший, но никто не обратил должного внимания на его настроение, а главное, на причину. Только братья знали, как всё обстоит на самом деле. Их общий секрет делал их ближе друг к другу, но с некоторых пор вызывал определенные трудности. Их дружба дала трещину, и обоим было от этого больно. — Ты серьезно? Пригласишь её? Вы даже не общаетесь почти! Хёнвон тяжело дышал, стоя возле брата в его комнате, пока тот разбирал принесенные из библиотеки книги. — Никому ведь не будет плохо, если она согласится. — Как ты можешь! Минхёк замер. Было сложно посмотреть брату в глаза, потому что отчасти он всё же был прав. Лгал ли Минхёк? Нет. Но он не говорил и всей правды: что Чеён ему симпатична, но только как друг, что они давно не являются парой, а она — тем человеком, с которым Минхёк хотел бы связать свою жизнь. И даже если бы такой человек всё-таки появился, им вряд ли была бы девушка. Они не привлекают его, как и Хёнвона, только разница в том, что родители убеждены в обратном и свято верят — их мальчик воспитан так, как они и хотели. Иллюзия настолько прочно одурманила их, что Минхёк не находил в себе силы разрушить её, теряя прежнее доверие. Хёнвон видел, как Минхёк продолжает играть, и раздражение поглощало младшего с каждым днём всё больше. Он мог быть грубым и несдержанным и выглядел не так хорошо на фоне старшего брата, как хотелось бы их родителям, будто с ним что-то не то. У него нет тыла, который прикрыл бы в случае чего, потому что Минхёк молчал и прятался, и говорил только то, что одобрили бы. А Хёнвон чувствовал потребность в свободе, в выражении своих истинных желаний и знал не хуже Минхёка, какие последствия могут ждать. Их близость перестала придавать сил, перестала укрывать от окружающей действительности, и тогда Хёнвон впервые без оглядки на брата пошел на смелый шаг и признался матери с отцом в том, кто он есть. И жизнь посыпалась, как карточный домик.

___

1 марта 2018 года, четверг, 17:40 Вечерело, но было солнечно, как тогда. Сад, неухоженный, заросший, к нему, как к общим воспоминаниям, не прикасались давно. Минхёк давно не прикасался к Хёнвону — не так, как раньше. Тоскливо это, быть вдали от таких простых вещей, что приносили когда-то радость, и приятно наконец ими овладеть. Может быть, что-то вернется из тех дней и пробудит светлые чувства, заменит ими утрату. Минхёк бы подождал, сколько нужно. Главное, что оба еще живы. Среди высоких кустов пряталась крохотная лавочка, Хёнвон и не заметил бы, не приведи Минхёк его точно к ней. Сев с одного края, старший похлопал по месту возле себя, приглашая, и Хёнвон устроился рядом. Ничуть не душно, даже свежо, и можно просидеть вот так, разговаривая друг с другом, до самой ночи. Столько ночей было за плечами, что ближе никого и представить невозможно, а между ними будто стена. Вроде бы они и выбрались из беды, а она внутри них поселилась и не отпустит никак. И нет этого уверенного "я тебя люблю" на устах. Ничего нет. Руки Хёнвона заняты, он подобрал цветок с земли. Держал опавший, не распустивший еще цветок сливы, касался подушечками пальцев сомкнутых лепестков, и не прочесть было в его взгляде ни грусти, ни радости. Словно в нём самом что-то хрупкое погибло в зачатке — никогда не зацветет. Не это Минхёк мечтал увидеть после всего. — Скучаешь по ним? — вдруг выспрашивал он, сам не зная, почему. Наверное потому, что они друг у друга одни на белом свете, сидели рядом, а будто порознь, и чего-то невыносимо не хватало. Минхёку до колющего больно думать так, но он надеялся, что их, родителей. — Не знаю… Длинные пальцы раскрыли белый бутон, лепесток за лепестком отрывались и мягко падали вниз. Всё поникло в мучительном ожидании и угасло следом. В Хёнвоне, как в чаше наполовину опустевшей, ещё обида плескалась, было ей где разгуляться. Пусть и любил, тогда бы не признался. Минхёк понимал и это, и то, что права вымаливать снисхождения не имел. Решил сразу, как только чуть от горя оправился, что прощение будет зарабатывать, и как — неважно. Труд его этот изранил, закалил, вознаградил, одним словом сделал другим, а младший тем временем за самим собой лишь мог гнаться, и не угнался, видимо, до сих пор. Солнце садилось, прогретый воздух остывал. Тонкая одежда не грела, и Минхёку хотелось самую малость тепла Хёнвона ощутить. Доброго слова было бы достаточно. Но младший думал о своём и тишину внимательно слушал, не смея нарушить. Он к ней прикипеть успел и в неё кутался упрямо. Последний год вылился в вихрь из борьбы, разочарований и жертв. И теперь, глядя на Хёнвона, не того Хёнвона, которого помнил, Минхёк осознал, что самое трудное еще впереди.