Hungry eyes

6 августа 2017 года, воскресенье, 19:00 Бросив ключ на стойку у входа, Чангюн быстрым шагом направился в свою комнату. В голове было слишком много разных мыслей, он бы так и прошел мимо, если бы периферией зрения не заметил яркое пятно в светлом интерьере. Его жена выглядела потрясающе в красном коктейльном платье выше колена, но он обратил внимание только на пухлые губы, сменившие улыбку на ухмылку. — А, ты уже вернулся, — мельком оглядела она его, щёлкнув застёжкой массивной серьги в ухе. — Ты же, судя по всему, уже уходишь? Линдси не поленилась бы ответить непревзойденно язвительно, чтобы лишний раз вызвать раздражение, и даже, возможно, успела бы испортить настроение до конца дня. Помешал ей звонок, из-за которого она, откинув пышный локон назад прямо у Чангюна перед носом, бросилась к двери. Поразительное постоянство, с каким они друг друга выводили, и веселила и разочаровывала одновременно. До образцовых отношений им было, мягко говоря, далеко, и одному богу известно, что должно было произойти, чтобы они наконец изменились. Не существовало такой силы, что повернула бы время вспять, в этом, видимо, и таилось разочарование. Пока Чангюн, думая о них, выбирал себе компаньона на вечер — бутылку хорошего полусладкого вина, его жена успела встретить гостя. Мужской голос насторожил. — Чангюн, познакомься, это мой друг из Нью-Йорка, Кевин. Обернувшись, Им увидел высокого американца с идеальной прической и пластиковой улыбкой. Они оба — и Линдси и этот Кевин, неестественно светились без видимого на то повода, но главное — мужчина приобнял её за талию, а потом, как ни в чем не бывало протянул руку. Чангюн медленно обвел его взглядом по контуру, вдоль и поперек, насквозь, отказал в рукопожатии полным игнорированием и поднял заготовленную для себя бутылку вверх. — Что ж, Кевин, не хочешь ли выпить со мной перед тем, как трахнуть мою жену? Улыбки сменились ужасом, Кевин отпрянул, а Линдси тут же раскраснелась, подстраиваясь под цвет своего наряда. После того, как Кевин вышел из квартиры, женщина подлетела к мужу и угрожающе оскалилась на него. — Что ты себе позволяешь?! Совсем рехнулся? Чангюн уже разлил напиток и опробовал его в пару глотков. Спокойное каменное выражение лица начало растрескиваться из-за нудного жужжания женщины и абсолютно смешной претензии. — Я же просил, — устало вздохнул он, а потом закричал, — не приводить ублюдков домой! И без того огромные глаза округлились яростно, едва скрываемая куском трикотажной ткани грудь вздымалась от возмущения, и ещё бы немного, Линдси бы разбила ему лицо, о чем давно беззаветно мечтала. — Это мой друг из колледжа! Подхватив с кресла клатч, женщина ушла под бешеный стук каблуков. Дверь закрылась за ней, в помещении наконец-то стало тихо. Чангюн сделал ещё глоток вина и разразился, что было сил. — Я лишь просил не приводить их к нам домой! Вид из окна с миллионом мерцающих огней так и твердил Чангюну : «парень, ты не сможешь держать под своим контролем всё». Он и она… Их двоих слишком много для этого места. Двести квадратных метров — просто невыносимо узкая расщелина перед обрывом, в которой они вынуждены ютиться несколько ночей и дней в неделю. Другие несколько ночей она или он не здесь, где угодно, лишь бы немного подышать. Ещё глоток до опустевшего бокала, и Чангюна отпустило. Не то чтобы он раскаялся в совершении грубого поступка, а она, Линдси, безусловно, тоже была хороша, но повысил он на неё голос не столько из-за Кевина или любого другого, сколько по причине общей несобранности и безнадеги. Вот, думал он, зальёт в себе пожар противоречий и справится до завтра, а то и до самого конца, но нет, вольности его жены, неотступность в её прихотях просто выводили его из себя, заставляя как в зеркало смотреться и плеваться в отражение. До сих пор она делала, что ей вздумается, и её не останавливало наличие мужа и не такой плохой пока репутации. Да Чангюн и не против, но приводить любовников сюда? Это омерзительно даже для него, потому что он не хочет об этом знать и уж тем более — видеть. Нет, он отнюдь не из робкого десятка. Шагая по комнате взад-вперед, неизменно держа бокал с новой порцией полусладкого, он успокаивался. Расположившись на гостевом диване, он стал рассматривать висевшую на стене фотографию жены: красивая — и она, и её фотография. И, наверное, очень жаль, что вышло именно так. Они познакомились в компании общих друзей, тогда было принято называть друзьями тех, чьё имя знал и с кем мог поддержать самую примитивную беседу. С ней он мог говорить часами, и не только говорить. Это было лучшее время, когда рана от неразделённой любви в сердце Чангюна уже затянулась, и организм был готов ко всему. Вместе они посетили массу тусовок, концертов, частных выставок, выкурили сотню косяков травы и были счастливы. Линдси хорошо разбиралась в искусстве и уже тогда работала моделью, хотя лучше всего у неё получалось даже не это. Забавно, что они были почти неразлучны и получали удовольствие просто от всего подряд, где бы ни находились. Их отношения были бурными, правда, без излишних признаний в вечной любви и нелепых обещаний о будущем. И всё было действительно замечательно, пока Чангюн, наступив на уже знакомые грабли во второй раз, не застукал её со своим другом, в которого был влюблен. Он так и не понял, почему не убил его тогда, к ней бы он не прикоснулся, и вовсе не потому, что она девушка. Не она в итоге разбила ему сердце дважды. Вместо того, чтобы отомстить им обоим так, как хотелось, Чангюн ушел, уехал в Бостон, где пустился во все тяжкие. На протяжении нескольких месяцев он не просыхал, перепробовал все доступные виды наркотиков и психотропных веществ. Настал худший период в его жизни без друзей, без семьи, без любимого человека, потому что все, кого он пытался полюбить, не воспринимали его всерьез. Он зачастую и сам относился ко всему легкомысленно — запросто спускал огромные суммы родительских денег, пренебрегал своим здоровьем и будущим. Но полюбив, хотел одного, чтобы это было только его и ничье больше. Он был неисправимым мечтателем. Реальность била его, не жалея. Богатые не плачут? Они платят, и платят не слезами, а чем-то большим, потому что могут себе это позволить. Чангюн позволял себе загибаться и чудом выживать каждый раз. Он стал худшей версией себя. Отражаясь в зеркале настоящим отбросом, он не видел ни Им Чангюна, ни зеркала, тогда он не видел вообще ничего. Различал запахи, цвета, температуру и расстояние, спотыкался и шел в обратном направлении, падал, полз. Ему было так плохо, что стало никак, и он бы мог умереть окончательно, если бы не Линдси, решившая всё-таки, что им нужно быть вместе. Она поехала за ним, нашла его и вытащила из дерьма, в которое окунула. Его жизнь висела на волоске, так что он долго восстанавливался и кроме неё снова не видел никого. Вот так ирония. Чангюну было всё равно, но она вернулась и против его желания поставила его на ноги, точнее, сделала так, чтобы этим занялись родители. Спустя ещё несколько месяцев их семьи были только рады, если бы они продолжили встречаться и, быть может, поженились в скором времени. Их союз был бы коммерчески выгоден обеим сторонам и не так противен самим участникам — так думали все, кроме Чангюна. На тот момент Линдси ещё испытывала к нему теплые чувства, а он уже понимал, что кроме неё в нём не заинтересован никто. Подлечившись, он вернулся в университет и на последнем году обучения сделал ей предложение. Вскоре они поженились и тут же улетели в Корею. Семейная жизнь не задалась сразу, потому как оказавшись привязанным к Линдси, Чангюн окончательно понял, что не любит и не полюбит её. Каждый занимался исключительно самим собой, так она посвящала большую часть времени работе над модным женским журналом, тусовкам, а он, проработав чуть более года на отца, ушёл в другую компанию, чтобы со временем стать независимым от родительских вложений и надежд. Понятно, что о детях речи не шло, и всё, что их продолжало связывать — жёсткий брачный договор. В таких условиях нелегко быть счастливым и не вспыльчивым от любой пустяковой выходки, будь то грубое слово или жест, что и говорить об откровенных изменах, которые присутствовали в их семейной жизни постоянно. Они изменяли друг другу, не афишируя, но и не скрывая факт измены. Не на зло, не забавы ради, а чтобы выжить, почувствовать себя хоть на толику живым. Чангюну это удавалось не так хорошо, как Линдси. Женщины перестали быть для него главным объектом вожделения, тем более здесь, в Корее, общество существовало по другим правилам и нормам морали. Даже его жена, будучи кореянкой, треть жизни прожившей на родине, была белой вороной и привлекала излишне много внимания к ним обоим. Наверное, только сохранившаяся в минимальном количестве уверенность в себе позволяла Чангюну удовлетворять свои желания на стороне, не попадая в громкие скандальные истории, а лишь дрейфуя среди слухов и домыслов заинтересованных лиц. Люди, как полагается им, шептались о том, что он не верен супруге, но никто и не подозревал, как часто и с кем он проводит время, а таких случаев было за ним немало. До полноценных романов никогда не доходило, ведь как ни крути, для него это было неудобно, да и не нужно. Он встречался в основном с парнями или взрослыми мужчинами, что не имели никакого отношения ни к нему, ни к роду его деятельности. День, два или три, максимум несколько недель, и потом эти люди уходили из его жизни без сожалений с обоих сторон. Всё было достаточно просто, примитивно и слажено до тех пор, пока не появился Хёнвон. Ещё совсем мальчик, но уже с большими проблемами и претензиями к окружающему его миру, он не покорил Чангюна с первой встречи и не стал объектом обожания. Хёнвон красивый и не такой покладистый, как могло бы показаться, он был сломленным, как мокрая спичка в нескольких местах, и не горел желанием жить, как когда-то и сам Чангюн. Их сближали потери и разочарования, о которых они никогда не разговаривали друг с другом, то, что не выразить словами и не показать жестами. И между ними, в чем Чангюн до определенного момента был уверен, чувств не было и быть не могло, потому что только голыми эмоциями, поверхностным натяжением восприятия они были скреплены друг с другом, и больше ничем. Странно, что теперь, глядя на фото жены, Чангюн думал о Хёнвоне, о том, как быстро пролетело время и настал момент прощания. Где-то там, в самом начале, он выглядел по-другому, спокойно и беспрепятственно, просто и закономерно, как нечто, о чем можно без тоски и грусти заявить — временное, пройденное, незначительное. Пройденное стало потерянным, и закрадывалось нешуточное подозрение, что значимостью их знакомство не было обделено. Физическая связь — основа определения отношения Чангюном, переходила на новый уровень без его ведома и согласия. Испытывать сожаление не в его правилах, отгонять от себя привязанность в зачатке есть залог его успеха. Не хочешь быть раздавленным — не пускай корни; не хочешь потерять — не приобретай. Временное пользование, исключительность и разовое формирование необходимого, сводили вероятность снова потерпеть поражение к нулю. Так легче жилось, так не думалось: «а как без этого?». И не мучило так, как наличие безразличной ему женщины рядом, как сама эта женщина и всё с ней связанное. Грубо говоря на языке слегка опьяненного и немного взволнованного Чангюна, вместо Линдси он представлял там, в его доме, рядом с ним и больше, чем просто очень близко, Хёнвона, и в его представлении он выглядел безумно настоящим и живым. Благо, плоды его воображения не выходили за рамки допустимого им же самим. Можно было представить и поиграть с этим как угодно, но связывать себя с кем-то помимо уже существующей Линдси было невозможным. Бутылка опустела, а на город спустилась ночь. Удовлетворённый своими все же не пошатнувшимися принципами и твердой волей к желаемому, Чангюн ушел спать в свою комнату, надеясь, что не услышит, как Линдси вернется под утро красивая, яркая и, как прежде, несчастная.

___

16 августа 2017 года, среда Ранее, ещё до последней встречи с Хёнвоном, отвозя Хосока к знакомому врачу и кожей чувствуя, что с ним происходило, Чангюн вспоминал однажды сказанное Линдси. «Ты не подвержен нужде заботиться о ком-то. У тебя развязаны руки, но ты ими не пользуешься» В каком-то смысле она была права. Чангюн действительно не нагружал себя ответственностью за других людей и всегда преспокойно относился к чужой беде. В нем было не увидеть сочувствия и желания свернуть горы, только трезвое оценивание и скупое утешение. Чёрствость в нём эволюционировала в циничность и стала устойчивой к внешним воздействиям до такой степени, что прорехи в прочной скорлупе из бесчувственности выглядели как насмехательство над окружающими, и Хосок наверняка считал точно так же. Догадываясь о том, что в истинности происходит с Хосоком, Чангюн не собирался становиться его спасителем. Если человек ненавидит и пытается себя уничтожить, то он сделает это в любом случае. Что-то очень серьезное должно произойти, чтобы остановить процесс разрушения и в корне изменить мышление, а брать на себя столь многое, зная предел своих возможностей, Чангюн бы не решился. На самом деле, благородность его шага трудно переоценить, ведь он, не церемонясь со старшим и не копаясь в его душе излишне долго, вернул его туда, где он должен был находиться, и сам на удивление стал чуточку спокойнее. Последние дни выматывали его так, что времени разобраться с самим собой у него не оставалось, и вот, наконец, сидя за рабочим столом, когда большая часть сотрудников уже покинула помещения, он понял, что совсем не хотел бы никуда уходить и что-либо предпринимать. Прошло несколько довольно сумбурных дней с последней встречи с Хёнвоном. Последней — это главное и неоспоримое заключение для мужчины, потому что не надо, не надо так всё усложнять. Мальчик поправится и станет совершенно новым человеком, он сможет — Чангюн знал. Пусть отчаяние захлестнуло его от макушки до пят и он уже не знал, чего бы хотел по-настоящему, мучения его не вечны. Точно такое же утешение подошло бы и самому Чангюну, но он наотрез отказывался брать в расчет неучтенные им факторы, например, возникновение привязанности и нежелание отпускать. Его ждало глубочайшее разочарование в собственной стойкости.

___

17 августа 2017 года, четверг Восемь дней до операции. Мониторить состояние Хёнвона не составляет труда, Чангюн созванивается с его лечащим врачом, и ему предоставляют всю необходимую ему информацию. Чангюн не был удивлён, что у парня имелись психологические проблемы и, по правде, он относился к ним снисходительно. Посреди разговора с врачом Чангюн мог улыбаться, но так ли он был рад за мальчика? Он улыбался, потому что ему казалось, что жизнь проверяет его на прочность и выдержку, и он ей не проиграет. Он сможет оставить Хёнвона на распоряжение самому себе и отпустит, потому как их ничего уже не связывает. У Хёнвона получится. У Чангюна получится тем более. 19 августа 2017 года, суббота Шесть дней до операции, и Чангюн, вроде бы свыкшийся с происходящим, вдруг решил, что никому не будет хуже, если он приедет и увидит всё сам: как Хёнвону гораздо лучше в целом, как он ещё не понимает, что его ждёт, но примиряется с будущим, как ему неважен Чангюн, и он его не вспоминает. Чангюн не боялся такой вот действительности, наоборот, он бы в тысячный раз убедился в своей правоте — его окружают одноразовые связи и одноразовые люди, а значит, ими можно пользоваться. Их можно выбрасывать. 22 августа 2017 года, вторник Три дня до назначенной даты. Всё не так плохо, как Чангюн себе представлял. Он был занят делами и своей отвратительной жизнью, оставил Линдси в покое, не интересуясь даже тем, где она пропадает ночи напролет, и не добрался до Хёнвона. Он снова стал курить, но это пустяк, это его расслабляло, хотя кто бы заметил, что он нервничал? Холодность и каменная непоколебимость, как часть его, никуда не делись. Он по-прежнему был Им Чангюном, каким его создала жизнь. 24 августа 2017 года, четверг День до операции и ровно сутки до того момента, которого так ждали все. Чудесно, замечательно, великолепно! Чангюн торжественно открыл новую пачку сигарет и закурил, пуская густое облако дыма в воздух. Его губы сомкнуты, у переносицы образовалась морщинка, он хмур, но непоколебим. Сигарета тлела в его руках, отсчитывая время и подгоняя сделать хоть что-то, но он не делал. Линдси суетилась у себя в комнате, а ему хотелось накричать на неё, прямо не покидая удобного кожаного кресла, просто, Господи, пусть замолчит… Тишина приносила лишь временное удовлетворение. Чангюн недавно переговорил со своим другом и перенес их встречу на более позднее время. Он собирался встретить утро в одном из закрытых клубов, а не стоять нерешительно у двери в палату больного мальчика или изувечить его своим внезапным визитом. Сказать-то ему нечего и молчать нет никаких сил. Он бы связал Хёнвона, обездвижил полностью, заставил задыхаться и воспользовался бы его беспомощностью в очередной раз, потом выбросил бы, не обращая внимания на послушный просящий взгляд. Хёнвон разве что не скулил бы перед ним, как какая-нибудь бездомная тварь, умоляя сделать это ещё и ещё, пока сознание не покинет. Чангюну бы понравилось, ведь он получал безграничное удовольствие от страдания других людей, они могли расшевелить в нем застоявшийся поток энергии. Но, надо же, теперь это было слишком просто для него. В клубе звучала какая-то жутко навязчивая музыка. Исполнявшие её музыканты явно были под запрещенными веществами, что Чангюна забавляло и веселило — все эти продажные мальчики и девочки честны и чисты как утренняя роса. С ними можно было делать всё, что угодно даже такой взыскательной натуре, как Чангюн. То, что нужно ему и сейчас и по жизни. Одноразовые связи так привлекательны, в них всегда присутствует элемент нового и свежего. Свежего и нового — в том их постоянство. Чангюн не выпил ни капли спиртного и трезво смотрел на происходящий вокруг хаос. Клубы дыма и стойкий неоновый свет где-то в самом низу, погружали в атмосферу течения по произвольным потокам искаженного времени. Он бы хотел провести здесь и ночь, и день, и всю жизнь, желательно оборвавшуюся резко и безболезненно. Чангюн не хотел боли, но ему так нравилось её причинять, нравилось её впитывать и ей питаться. Это затягивает, и как жаль, что он понял это не сразу. Не имело значения ни сколько прошло времени, ни как звали парня под ним и всё ли с ним в порядке, потому что туман из помещения переместился Чангюну в голову, и только голод, голод, голод внутри него. Как же ему было хорошо, с одной стороны, почти в полном забытьи, с другой же, он так остро чувствовал даже самое мелкое трепыхание и каждый глухой стон в исполнении очередного партнёра. С каким же наслаждением он кончал ему на невменяемое лицо и делал новую затяжку, вытирая липкие руки одеждой, которую не намеревался даже снять. Он всё это мог делать и без участия Хёнвона, ему даже целовать всех этих одноразовых людей было не нужно. Так легко и так просто, как потушить сигарету подошвой ботинка. Так хорошо, и нет необходимости ни в чем себя оправдывать. По утру он добирался домой уже один, без сопровождения волнений и нервозности. Он неплохо отвёл душу, точнее, то, что было на её месте, и провел время так замечательно, что мог продолжать ходить, дышать, взаимодействовать, работать. Ничто не беспокоило его и не мешало существовать, даже спящая ангельским сном в своей огромной белоснежной постели Линдси пробуждала несвойственную для него нежность. Он совсем не чувствовал, что что-то потерял, и тем лучше для него. Ведь по-прежнему не существовало чего-то, что он не смог бы купить. Говорить, что он насытился, Чангюн бы не стал. Если бы его спросили, что он собирается делать дальше, он бы не ответил. То же, что и раньше? Так же, как и всегда? Пожалуй, именно так. Нет, именно так — абсолютно точно.