Hungry eyes

Тепло, радушие, гостеприимство, всё это присутствовало, когда Хёнвон вернулся так, как будто он приехал в гости на новоселье и, слишком задержавшись — вынужденно — всей душой хотел обратно. Куда «обратно», точно и не сказать, главное, назад, чтобы не знать, что впереди размеренная благоухающая пустота, в центре которой цветущий гнойник всепоглощающей печали, его персональный багаж для поездки из зоны комфорта по билету в один конец. Несколько месяцев, и все разочарования собраны, печати из убеждений проставлены, остается следовать маршруту в новые, ужасающие своим однообразием места, и до изнеможения наслаждаться одиночеством. Такие перспективы его ждали, потому что одиночество, как ни отрицай, не закреплено за каким-то местом, не ждёт за углом и не ночует рядом — оно внутри и влиятельнее, чем может показаться на первый взгляд. Оно в человеке, в его сущности, и только ждёт, когда дадут волю, чтобы отхватить кусок души или вовсе поглотить полностью, не подавившись. Хёнвон отдал себя на съедение своим кошмарам добровольно, потому что был слишком слаб, чтобы бороться, а выживает, как известно, сильнейший. Сильнейшее выжило в нём, но совсем не то, за что боролись другие, за что боролся Минхёк, и то, чего ждал он сам. В итоге это был уже другой Хёнвон, воспитанный жестокостью и выросший на безразличии, не способный быть прежним даже в присутствии единственного близкого человека и кажущийся безмерно холодным во всём, несмотря на попытки оного. И всё же Минхёк без устали старался. Было довольно мило и симпатично в целом то, как Минхёк взял на себя обязанности и брата, и матери, и отца, хотя какой из него, по правде, отец? Недавний ребёнок, и сам окрепший лишь едва, что он мог изменить? Должной благодарности Хёнвон, честно, не испытывал, потому что его собственных заслуг во всём вновь воссозданном не было и на треть. Подумаешь, выжил в автокатастрофе, позволил себя прооперировать, подвергнуть процедурам. На протяжении целого года он только позволял действовать другим, манипулировать, утверждаться, возвышать свою благородную миссию, как дареный нимб над его головой — ослепительно белый и незаметный при свете дня. Его окрестили сильным и храбрым лишь потому, что не отказался от чужого влияния над собой, не смог сбежать от благодетели в мир иной, где, вероятно, не больно и уже совсем всё равно, а такое жалкое понятие, как терпение, не имеет в репутации никакого значения. Теперь он смог бы, наверное, вытерпеть что угодно, кроме себя и пустоты внутри, которую, увы, ничем нельзя заполнить. После всего терпение вошло в привычку, а там уже переродилось в смирение и равнодушие ко всему, даже к собственному брату, который всё еще вкладывал в него слишком много собственных чувств, рассчитывая на обратную связь. Что посеешь, то и пожнешь? Возможно, так, и возможно, это именно то, с чем должны были столкнуться они оба. Значит ли это, что не нужно идти наперекор судьбе, не нужно заставлять себя оправдывать чужие ожидания? Быть хорошим, настоящим и любящим. Любить самому и позволять любить другому, если не хочется — стоит ли? У Хёнвона был целый год для раздумий, но до сих пор, уже имея в арсенале все возможные ресурсы, он не знал.

___

— Моя комната напротив. Дверь всегда открыта — только позови, и я приду. Но если хочешь, чтобы я остался с тобой… — Нет. Минхёк, уже пришедший в себя после недавних воспоминаний и готовый к новому диалогу, осекся и заметно угас, встретив категоричное отрицание. — Хорошо. — и оставил одного в новой комнате наедине со своими мыслями. Мыслей было не так уж и много. Планов Хёнвон после выписки не строил никаких, всё возможное было ограничено его будущим состоянием. Люди будут довольны, если он вернется к учебе и поставит себе цель построить карьеру, как любой другой. Про таких обычно пишут мотивирующие статьи с кричащими заголовками: «поборол диагноз», «добился успехов» и «призывает не сдаваться». Никому ведь неинтересно читать о том, как человек заживо себя хоронит и не видит смысла возвращаться — неполезно это, да и обыденно. Статистика ужасает, а люди в ней и так живут — к чему запугивать несчастливыми историями? Лучше оставить это для некрологов и записей в личном дневнике с отметкой «после смерти сжечь», так, на всякий случай, чтобы не обидеть живых, ведь любой человек, насколько живым бы он реально ни был, остается довольно ранимым для игр судьбы. Хёнвон решил, что именно это суждение являлось венцом его нынешней, очень серой жизни, поскольку на нём судьба уже отыгралась вдоволь. После испытаний, долгих ожиданий покоя наступает момент затишья. Томление сходит на нет, и приходит блаженное осознание того, каким тяжелым был путь. Вне зависимости от результатов на месте терзаний появляется облегчение и успокоение перед новым витком бесконечных в своем водовороте проблем. Это утешает и расслабляет, позволяет набраться сил, ради этого, собственно, люди и движутся вперед, преодолевая препятствия. Ради этого говорят: не сдавайся, продолжай в том же духе! Ради этого, наконец, воспитывают в себе силу характера и целеустремленность. Но Хёнвон не попадал под эту категорию. Сидя бездвижно на краю своей новой кровати в окружении старых и новых вещей, он не находил в себе сил хоть на что-нибудь. Вся его годичная борьба не имела четкой цели, не была им сконструирована, и поощрять, даже самой скромной радостью, себя было не за что. Его семья, его дом, его прежнее здоровье вернулись, а он потерялся. Так вышло, что выпавшие на его долю испытания не были сколь-нибудь рядовыми и требовали особого подхода, но решали за него, безвольного и скованного, от начала и до конца. Скажи Минхёк хоть тысячу раз, что всё вокруг его и для него, а ему, очевидно, не жаль усилий, Хёнвон не стал бы счастливее и по-прежнему не испытывал бы желаний к чему-либо стремиться. К концу непростого дня, когда Минхёк делал всё, что в его силах, Хёнвон понял, что даже улыбнуться и ответить слишком сложно. Можно позволить войти, помочь с одеждой, отказаться от ужина и не просить остаться, как раньше, когда был маленьким и боялся темноты или был чуть старше, но слишком привязан к старшему брату. Не пожелать доброй ночи в ответ, а погрузиться в ночной мрак с опустошенным сердцем, как привык, слыша эхом еще долго грустное: — Доброй ночи, Хёнвон…

___

Дни погрузились в обыденность. Хёнвон наблюдал за действиями Минхёка и с крайней неохотой поддавался манипуляциям с его стороны. Тренировки, бытовые разговоры, просмотры сериалов по вечерам должны были сплотить, но давали обратный эффект — Хёнвон лишь больше замыкался в себе и не хотел, чтобы от него чего-то ждали. Он не был готов делиться, и не делился ничем, начиная тем, чем собирался заняться в отсутствие старшего и заканчивая своими чувствами, не говоря уже о том, что он конкретно чувствовал к самому Минхёку тогда и тем более теперь. Всё запуталось и усложнилось настолько, что нетривиальные отношения с братом стали последним, с чем хотелось разбираться здесь и сейчас. Они одни, и у них будет еще много времени, чтобы всё выяснить. Так Хёнвону казалось. Он не лгал, когда говорил, что не знает, скучает ли сейчас по родителям, ведь именно родительский гнёт стал объектом ненависти Хёнвона. Постоянно бояться быть осужденным, высмеянным, лишь полбеды, потому что смелость и открытое признание в своих, может быть, далеко нетипичных взглядах на жизнь не встречается с почтением и попыткой принять. Борьба не заканчивается на словах, со страданием выуженных из души, а разгорается сильнее с каждым вздохом. Сражаться за возможность существовать становится сложнее с заявлением родного отца о желании отправить в психиатрическую лечебницу и противнее на фоне идеального и скромно молчащего брата. Нельзя не учитывать, что Минхёк всячески утешал Хёнвона и пытался повлиять хотя бы на мать, но он скрывал свою сущность и тут же отдавал всю свою нежность ему. Далеко не братскую нежность, которая со временем взрастила в Хёнвоне отвращение к Минхёку, как бы он его на самом деле ни любил. Им ничто не мешало жить так, как они хотели, но сама жизнь под одной крышей круглые сутки удовольствия совсем не приносила. Угрюмый апатичный Хёнвон практически не менял своего хмурого настроения или, точнее, состояния души. Изредка на его лице можно было заметить тень улыбки, но не той ребяческой игривости и весёлости, какими обладал раньше. Он не хотел ни гулять, ни учиться, ни как-либо развиваться, имея много необремененного обязательствами времени. Он передвигался по дому, по саду, переняв свою больничную привычку читать и отдаваться вязким меланхоличным мыслям. Быть может, это были не те книги или не те дни, когда индифферентность сменяется новыми увлечениями, а обиды растворяются, оставляя легкость. Люди не те и жизнь не та, чтобы поймать себя на мысли «вот это мне и нужно», и только прохлада в отношении всего с утра до ночи. Непоколебимость не покидала пределов четырех стен. Ничто не трогало Хёнвона. Он смотрел на то, как Минхёк уходит на учёбу, приходит с неё с полными пакетами готовой еды или продуктами, чтобы приготовить для них что-то вкусное, усердно готовит домашнее задание и несколько раз в неделю отправляется на подработку. Между тем он успевал окружить Хёнвона заботой, всё время интересуясь его настроением, его переживаниями и до поры до времени не прося чего-то взамен. А младший стал забывать, как много они посвящали усилий увлечению Минхёка в прошлом, и что из этого выходило нечто необыкновенное. Вернувшись с подработки в середине субботы, Минхёк не озарил дом привычной бодростью и хорошим настроем. Он был молчалив и загружен сверх меры, не стал продумывать план на вечер, чтобы снова попытаться расшевелить брата совместным просмотром телевизора или прогулкой, а скрылся в своей комнате, довольно долго не подавая признаков жизни. Хёнвон не придал этому значения, вдруг ему просто захотелось побыть одному, как часто бывает с ним самим, а значит, не нужно вмешиваться и тем более мешать, чего Хёнвон и не делал, продолжая оставаться безучастным. Такое равнодушие вконец расшевелило Минхёка, и он спустя некоторое время сам постучался в дверь чужой комнаты, прежде чем войти. На нём была серая растянутая футболка, которую он надевал, как правило, в единственном случае — когда собирался долго и усердно рисовать. — Можно попросить об одолжении? С такими словами он вошёл и вытащил Хёнвона из процесса рассматривания старого школьного альбома. Тот был несколько озадачен таким прямым вопросом и уже не представлял, как будет отказываться в случае, если идея ему не понравится. Он неуверенно кивнул. — Могу я порисовать тебя? Последний раз Хёнвон позировал ему так давно, что не помнил, как это делается, и что при должном желании сложностей возникнуть не может. Это было весело, и результат превосходил ожидания. Всё-таки Минхёк был талантливым, и его талант будто заточен на то, чтобы раскрывать Хёнвона. Источник вдохновения для художника едва ли не самая главная ценность, и отказаться стать им означает взять на себя большую ответственность. Выбрав из двух зол меньшее, Хёнвон согласился. — Хорошо, только сначала я хочу принять ванну. С этим обычным занятием у людей проблем не возникает, но с Хёнвоном другой случай. Признавать было неприятно, но как только возникала необходимость сделать что-то большее, чем лежать или сидеть, приходилось ждать, не просить, нет, помощи. С тем, чтобы снять одежду и сыграть роль дополнительной опоры, Минхёк справлялся даже слишком хорошо. Он не говорил лишнего, стойко сносил усталость и всегда словно интуитивно понимал, когда нужно появиться. Иногда это раздражало, ведь вместо того, чтобы приобретать автономность, Хёнвон утопал в опеке. Подвернувшийся случай он воспринял, как возможность отплатить и не чувствовать себя столь скверно постоянно, нужно было использовать такой чудесный шанс, что он и сделал. Вода в ванной шумно плескалась, пока Минхёк раздевал младшего. Домашние штаны и футболка остались аккуратно висеть на крючке, а боксеры отправились в корзину для белья. Стеснение присутствовало, но деваться было некуда — Минхёк молча помогал брату забраться в ванну и создавал, наливая имеющуюся пену для ванн, облака вокруг худощавого тела. Приятно пахло, согревало, и сложно представить, могло ли больничное, пусть и высококлассное, удобство сравниться с этим. Среди пенных замков и запахов цитрусовых легко потеряться и скрыться от действительности, а от мягких прикосновений и вовсе можно сойти с ума. Минхёк не позволял себе многого, проявляя заботу, скорее, делал это со свойственной ему трепетностью. Его особенная любовь скрывалась в каждой мелочи, окутывала, будто одеялом, освещала большим уличным фонарём, да так ярко, что испытывать нужду в чём-то ещё не пришлось бы. Потенциала его чувств хватило бы с лихвой, если бы их приняли. — Ты вырос, — заметил он, растирая неторопливо гель для душа по широкой спине. Хёнвон не понимал, приятно ему от этого, или нет. Предпочел бы он маяться в гордом одиночестве или проявить немного тепла для поддержания общей температуры в отношениях. — Теперь ты больше меня. Хёнвон услышал, как Минхёк хмыкнул, и вода струйкой стекла по его руке на пол. От рассматривания крошечных радужных сфер в облаках пены Хёнвона это не отвлекло, хотя мысленно и отметил, что действительно физически перерос старшего брата. Должно ли такое первенство радовать его? Они никогда не были явными соперниками. Может, это и не совсем правильно? — В остальном… Превосходство всё ещё за тобой. Комментарии были излишними. И правда и откровенность так прочно закрепились за Хёнвоном, что возражать ему не было смысла, как и убеждать в чём-либо в принципе. Минхёк уже потратил всего себя, чтобы доказать ему, жизнь продолжается, и он может ещё найти то, что будет его радовать и сделает сильнее. Даже если красивые слова всего лишь иллюзия, почему бы не попробовать пожить ею ради себя? Кто-то сказал бы, что всё из-за отсутствия цели, и отчасти это действительно так, но причина, как и беда, не приходит одна. Одной цели, выходит, мало. — Тебе так кажется, — после долгой паузы Минхёк набрался смелости продолжить, — ты слишком критичен к себе. Хёнвон ожидал, что тот расшифрует своё высказывание, но пояснений не последовало. Минхёк просто молча взбил пышную пену из шампуня, пока младший так же без слов сжимал кулаки под водой, помыл ему голову и ополоснул струей теплой воды из душа. Суть Минхёка состояла в том, что он всё делал слишком аккуратно. Не нашлось бы явного повода для обвинений, чтобы выплеснуть то, что копилось не один год. Забота и искреннее желание обеспечить Хёнвона всем необходимым вызывали дрожь и внутреннее противоборство, потому что он мог и делал, в то время как Хёнвон растворялся в чужих действиях. Приходилось мириться с опекой, но принимать её достаточно холодно, чтобы любая мелочь, всяческие уступки, не выходили на первый план, затмевая истинную сущность проблемы, которая всё еще скрывалась за его несамостоятельностью. По оценкам специалистов должно было пройти немало времени до момента, когда Хёнвон перестал бы нуждаться во всякого рода поддержке, что нещадно злило его. — Ну вот и всё! Накрывая с головой большим мягким полотенцем, Минхёк завершил довольно непростую для них обоих процедуру, требующую осторожности и терпения. Хёнвона ждали теплые вещи и личная чашка, которую пообещали наполнить свежим какао, чтобы не успеть замерзнуть перед тем, как Минхёк подготовит для себя рабочее пространство и примется за рисование. Напиток оказался очень вкусным и уместным, а вот сам процесс неожиданно затянутым. И так трудная для Хёнвона, отучившегося спешить, постоянная смена поз, притом без особого результата, была утомительна. Минхёк ожесточенно водил карандашом, до скрипа, по бумаге, и Хёнвон даже не находил тем для разговора, чтобы скрасить ситуацию. Раньше совместная работа воодушевляла и была увлекательной, сейчас же вызывала раздражение и желание поскорее закончить. Не исключено, что младший попросту вырос из всех этих игр и потерял былой интерес, перестал узнавать новые грани себя и своего художника, давать то, что от него требовалось. Эмоциональность утратилась, из-за чего, главным образом, связь нарушилась, и ничего, кроме холода, не осталось. Чашка остыла в руках, мышцы затекали, Хёнвон менял положение и нехотя следовал указаниям. Грифели карандашей стачивались с навязчивым шорохом, оглушающим в тишине словно скрежетом. Минхёк, видимо, питал надежду, что сможет отогреть чувства, с таким усердием цеплялся за возможность побыть вместе дольше, что едва не стирал пальцы в кровь, рисуя вновь и вновь. Столько недовольства собой было заметно в нём, и хотя Хёнвон не видел результатов, делая безучастный вид, ему было жаль, что он не мог подбодрить его. Самые элементарные слова таяли на языке, не способные к высказыванию, и, возможно, лучше так, чем сказать неискренне ради собственного довольства и разрушить всё окончательно. — Я устал, — во избежание тупика в затеянном, вдруг заявил Хёнвон, и Минхёк, постепенно замедляясь, отложил художественные принадлежности в сторону. Они смотрели друг на друга еще около минуты, прежде чем старший предложил готовиться ко сну, и тому не пришло в голову ничего лучше — он согласился. Проводив до его комнаты, Минхёк не ушёл, задерживаясь под предлогом поделиться тем, чем собирался заниматься в ближайшее время. Он говорил о том, как идут дела в университете, что учеба, наконец, снова начала приносить удовольствие, что подработка не в тягость для него, и в скором времени он сможет оплачивать репетитора для Хёнвона, если тот захочет подготовиться к экзаменам. Он уверял, что ему совсем-совсем не жалко тех денег, доставшихся в наследство от родителей, потратить на прихоти брата, будто амбиции, цели и психоэмоциональное равновесие можно купить. Удивительно, ведь он не рассуждал так раньше, не пытался угодить и подкупить. Чувство, словно Минхёк говорил не своими словами и сам не до конца верил в них, не покидало Хёнвона, более того, что-то смутно напоминало и больно резало по живому, тому малому, что осталось с ним. Синий свет ночника в темноте, придававший дополнительный холодок атмосфере, вкупе с предложениями, от которых очень сложно отказаться, толкали Хёнвона в бездну не разобранных с возвращения сомнений. Он снова погружался в размышления и не слушал уже Минхёка, ссылаясь на сонливость и желание поспать, в результате чего тот обрекал себя на одиночество и, без охоты воспринимая данную перспективу, оставался рядом. Хёнвон понимал, что странно для него — отвергать Минхёка, но ничего не мог с собой поделать. Устроившись лицом к окну, он укрылся одеялом до самого носа. За его спиной матрас прогнулся под весом еще одного человека, расположившегося рядом. Не было сомнений в том, что Минхёк хотел бы обнять и прижать его к себе, и он сделал бы это, дай Хёнвон хоть один шанс. Того терзали ощущения, по которым он скучал больше всего, и от них было так скверно на душе, потому что он делил их не с Минхёком. То, что отгонял от себя на протяжении полугода, следовавшее по пятам, вдруг достигло поверхности — черпай, сколько угодно. Он как будто тонул в них, пребывая в неизбежном оцепенении. Один за другим возникали фантомные касания, грубые и болезненные, умелые манипуляции, как цепи, из которых не выпутаться, и только терпи, терпи. Явственно показывались прочные ассоциации не самого благонравного содержания в его биографии, скорее, самые стыдные и невероятные. Среди всех возможных вариантов, что подкидывало запаниковавшее сознание, а их было не много, пробивался один уникальный образ, который не подходил ни под какое описание. Сначала Хёнвон рефлекторно затаил дыхание и лишь потом осознал — Им Чангюн. Столько времени прошло, а это имя красовалось бы на первых страницах его личных хроник. Как сумасшедший Хёнвон пытался бы вспомнить в деталях каждую их встречу, вспомнить его лицо и пробирающий до мурашек голос. Ему не составило бы труда окунуться в душераздирающую пытку тех дней, того стыда и обиды. И… Острой как лезвие нехватки всего, что между ними такое жалкое мгновение в сравнении с жизнью было, оставило неизгладимый след и ныло, ныло неистово — тихо по ночам, во сне или дрёме, почти невесомо или не-вы-но-си-мо, пока от целого спектра в Хёнвоне не остались лишь скука, сожаление и отрешенность. По щекам неудержимо полились слёзы.