Hungry eyes

Костяшки пальцев сбиты в кровь, под ударами пульсируют чужие раны, тяжелая музыка гулко басит в голове. На несколько мгновений сознание загоняется в угол, и Чангюн почти ничего не чувствует. Он молча разбивает лицо какому-то малознакомому парню, и тот уже не сопротивляется, как будто смириться единственный способ. Багровые пятна расползаются по стене и полу, хлюпая под силой давления измотанного тела, что подбрасывается и неизбежно ударяется о кажущиеся каменными кулаки. Кто-то наконец громко кричит о помощи, и в темном помещении клуба появляются несколько крепких людей. Чангюна оттаскивают, и он наверняка лишь позволяет это сделать, потому что мышцы ещё напряжены до предела. У него перед глазами месиво, в котором он ошибочно увидел цель своего гнева, а на фоне громкие женские крики подрывают его персональное взрывное устройство. Один локальный взрыв где-то на уровне лобных долей, и взгляд Чангюна расфокусирован до закатных перистых облаков над темной полоской горизонта. Всё, что яростно всхлынуло, оседает. — Чангюн, пожалуйста, хватит! Звуки наконец собираются в четкие фразы, голос такой знакомый… Кажется, Линдси просила его об этом множество раз. Чангюн пошатывается, встаёт-таки на ноги увереннее, и двое парней отпускают его. На их лицах тревога, а к месиву в углу уже спешит помощь. Непонятно, кому она сейчас нужнее, ему, Чангюну или бедняжке Линдси — её колотит в истерике, и может быть, то лишь часть их общей беды, потому что плакать девушка не перестает и потом, когда всё стихает и город рассветает по утру. Никто полицию не вызывает, Чангюна даже осмотреть боятся, хотя у него спина в крови. Знакомый, хозяин клуба, хлопает по плечу и велит проветриться, прийти в себя. Пускать Чангюна в следующий раз никто и не думает, мысленно закрыв все двери перед его носом навсегда — слишком опасно. Не боится только Линдси, умоляя позволить ей отвезти его домой. Никто по её справедливому мнению не справится с этим лучше. Один попытался, и где он сейчас? Разрушения, думает и не озвучивает она, должны закончиться. После уговоров из жалости, всего уважения к подруге и где-то даже здравой мысли, что ему действительно стоит отдохнуть дома, Чангюн садится на переднее сиденье её машины и откидывается на упругую спинку кожаного кресла. Это даже хорошо, что у нее кабриолет, свежий воздух — лучшее лекарство. Ему бы ещё избежать тупых разговоров с выяснением причин, и всё было бы просто замечательно. Пока другие дрожат, Чангюн упивается умиротворением, таков уж баланс его нестабильной психики. Он обычно ни с кем это не обсуждает, но про себя знает — это самопомощь. Всё, что он делает, он делает ради себя, и того не стесняется, пусть насколько лечит, настолько же себя разрушает. Его внутренний мир погребён в руинах, и приближение, даже самую малость, окружающего к тем обломкам, что у него на душе, приносит кратковременное удовольствие. Ему от такого безумия крышу не сносит, быть предсказуемым труднее. Быть верным и непременно раздавленным уже осточертело, нет сил протягивать добровольно руки и ждать, чтобы их перевязали ниточками и стали дергать, как марионетку. Он даже за деньги не сделает, как ему скажут, потому что терпение — не его черта. Смиренность тоже. Он и Линдси рядом с собой только от жалкого, щемящего внутри чувства терпит, и от того, что знает она его, в отличие от всех остальных, чуть больше — чуть больше, чем никак. Когда-то это утешало. — Ты снова сорвался. Линдси немного подуспокоилась, следит за дорогой внимательно и ей, видимо, единственной это нужно, потому что Чангюн бы добавил скорости, рванул вовсю так, чтобы только искры из-под колес вылетали. Это его подспудное желание не озвучивается, под руку он ничего ей не говорит, устраивается получше, проводит пятерней за ухом и растирает пальцами кровь. Его или чужую, не так уж важно, для него всё уже позади и помнится довольно весёлым зрелищем. — Почему ты это делаешь? Чангюн кривится или думает, что выражает отвращение всем своим пьяным телом, потому что его начинает ломать от этих вопросов, людей, жизни такой, и он не знает, насколько точно передает все свои эмоции. Его скручивает как под кислотой, и очень малое удерживает его от того, чтобы выйти из машины прямо на ходу. Картинки перед глазами мелькают быстрее, чем он успевает их разобрать. Линдси душная. Стала душной, когда перестала участвовать в его развлечениях. Он не видит причин оправдываться перед ней, шепчет разбито и яростно в то же время: — Почему… Почему не спросишь у всех тех людей, которые предавали меня? Почему они это делали? Молчание даёт вразумительный ответ — она не знает. Она, правда, не знает, почему и себе позволила примкнуть к тем людям. Наверное, Чангюн слишком сложный, чтобы распознать в нем все и сразу, а разбираться намерены немногие. Даже она, пока было легко, не рассчитывала на то, что внутри Чангюна чертоги пышные, и кишат они отнюдь не ангелами. Всё хорошее в Чангюне уже испито, он сам себя поглощает ежесекундно, потому что больше попросту нечего. Алкоголь и наркотики всего лишь суррогат, и он губит себя гораздо более жестоко, чем людей вокруг, не ими, а своими чувствами. — Отвези меня домой… — еле слышно шепчет Чангюн, и ему так больно не то что говорить — дышать, а он всё продолжает, загнанный. — Пожалуйста, отвези меня домой… Линдси едет до особняка его родителей, но не об этом доме молит он девушку. По правде, у него нет того дома, в который он хотел бы вернуться, такого места не существует. При наличии богатства Чангюн чувствует себя бездомным. Он не представляет, что хуже: не иметь дома или близкого человека. Так или иначе, у него нет ни того, ни другого. Чем же он отличается от больного бродяги, пьяницы у обочины? Возможно, тем, что в его душе нет и не будет покоя. И места в сердце для кого-то еще, у него даже для себя нет места. Там пусто внутри, и ветер свистит отвратительно. Мерзко. Весь такой прилизанный благонравный мальчик давно остался улыбаться со старых снимков из детства. Где-то в альбомах похоронен паинька и папина надежда на вложения капитала и всего этого тошнотворного фарша, которым начинен высший свет: ты должен, должен, должен. Должен делать то, что не хочешь, и быть в этом лучшим; должен учиться быть расчётливым и не поддаваться чувствам; должен осваивать одиночество и надеяться только на родительские кошелек и влиятельность, но не на их заботу и поддержку. И к этим людям Чангюн вынужден возвращаться каждый раз, когда как потерянный, тщедушный котенок подхватывает очередную заразу от окружающего его общества и надо же, находит в себе смелость отвечать ему тем же. Чангюн, как ни пытался, не умеет прощать. Он понимает это, когда, пошатываясь, выходит из машины и с высокомерием отмахивается от Линдси у ворот. — Уезжай, — велит он ей устало вместо «спасибо» или «извини» и садится на ступеньки, вслушиваясь в рев двигателя. А потом в тишину. Он покачивается, обняв ноги под коленями, и думает о том, как не хочет проснуться, заснув от изнеможения. Напевается глупая попсовая песенка, которую слышал всего пару раз, и становится ужасно холодно, до самых костей. В конце концов ворота чуть взвизгивают, распахнувшись, и к озябшему ребёнку подходит красивая женщина. Она не обнимает его, не гладит по спине, не спрашивает ни о чем, а только снисходительно произносит три бездушных слова: — Иди в дом. И без того раскалённый Чангюн начинает словно испаряться изнутри. Его трясет настолько мелко и часто, что это почти незаметно для незаинтересованного взгляда. Поверхностное умиротворение, полученное часом ранее, по щелчку сменяется ещё большим гневом. Ярость снята с предохранителя и она толкает Чангюна прямиком к решительности, граничащей с безумием. Он поднимается и несколько секунд стоит твердо. Улыбается пугающе женщине и идёт в дом. Прямо так, как она сказала ему. Но он вовсе не спешит сменить одежду, обработать раны, принять душ и смыть с себя грязную бушующую оболочку на радость семье, вместо этого он притворяется, что праздник ещё не окончен. Или не притворяется, и идёт до конца. В большом отцовском баре Чангюн не копается — достает первую попавшуюся бутылку, открывает и вливает в себя из горла абсент. Его мать молча наблюдает за ним и не останавливает, хотя и злится так, что готова отправить его в психушку, не раздумывая. На аристократическом лице не дрожит ни один мускул, даже ее безупречный шелковый халат не колыхнется, будто вся она — изваяние. После того, как Чангюн достает ещё несколько бутылок и выходит в холл, она всё-таки собирает скудный комментарий. — Ты отвратителен. Для Чангюна это отнюдь не новость. Ему смешно, он заливисто смеётся, потом делает ещё несколько глотков алкоголя и небрежно кидает початую бутылку в стену, тут же принимаясь за следующую. — Ведёшь себя как свинья, — продолжает мать, но послужной список её сына и не думает заканчиваться. — Бросил учёбу, пьешь уже который месяц. Парень хихикает, а затем, снова бросая бутылку, на сей раз в большое настенное зеркало, поправляет: — С пятнадцати лет, мам! Осколки осыпаются с завораживающим, волнующим до глубины души перезвоном. Женщина поджимает губы. Чангюн же с единственной уцелевшей в его руках ёмкостью выходит на задний двор и прогуливается вдоль бассейна. — Ты понимаешь, что если будешь и дальше так себя вести, ничего не получишь? Вопрос, похожий на угрозу, Чангюна совсем не пугает. Его всю жизнь пытались усмирить деньгами, положением в обществе, что ему слова женщины, которая не вложила в его воспитание абсолютно ничего? Отец всегда думал лишь о трёх вещах: репутации, своей компании и о ней. А она сама — только о себе. Чангюн им, как ни прискорбно, не ребёнок, а наследник, галочка в списке дел, отметка «сделано», а как, уже неважно. Всеми своими словами она лишь подтверждает это, и Чангюн в очередной раз убеждается. Он ходит по бортику опасно шатко, будучи пьяным, кивает то ли ей, то ли сам себе, и в какой-то степени торжествует. — Ты всё ещё думаешь, что мне оно нужно? — госпожа Им напрягается, следя за сыном в ожидании разъяснений. — Продолжай так думать… И совсем скоро больше не увидишь меня, потому что ни компания, ни ваша с отцом цель слепить из меня подушку безопасности совершенно не вол-ну-ет! Женщина с долей презрения воспринимает полученную информацию, не пытаясь понять главное, и совсем не ожидает того, что её сын сделает в следующую секунду. Он встаёт у самого края, поворачиваясь к ней лицом, разводит руки в стороны, всё ещё крепко держа бутылку с абсентом, и, удовлетворённо улыбаясь, падает в воду.

___

Смеркалось. Ночь с улицы проникала концентрированной синей и алой красками, слегка разбавлявшимися только бледно-желтым светом встроенных над барной стойкой светильников. Вроде бы и не слишком мрачный антураж будто впитывал в себя всю суть угасающего дня, отражал уже сам и лениво, и устало, и понимающе умеренную тоскливость. Впереди была целая ночь, чтобы распробовать её, как следует. В этих апартаментах Чангюн уже был, только в другом качестве. Он бы не назвал себя спасителем или хорошим другом, который вытащил страдающего товарища из запоя и вернул в строй. Тогда он всего лишь прикрывал свою задницу и тешил самолюбие — необыкновенно наблюдать за кем-то, кто проходит тот же путь, что и ты. Надменность циркулирует в его крови, она воспитана в нём с детства, и это вряд ли когда-то изменится. Глупо считать, что единичный случай пошатнет в нём эту основу, и сам он вмиг перестроит эгоцентричность, жажду к единоличной власти и презрение к другим на сопереживание и жертвенность. Это не разменные монеты и даже не валюты, с которыми он привык иметь дело в обычной жизни. Так что высказанная им просьба остаться до утра, к счастью, не воспринимается Хосоком, как жест доброй воли навстречу к дружбе, он, к слову, не отказав в этом, не уклонился в сторону особенного милосердия в отношении Чангюна. На языке последнего это означает ни что иное как снисхождение, и оно оказывается достаточным, чтобы почувствовать себя настоящим в компании Шина. Ни далеко, ни близко — отличная дистанция. Неторопливо походив по гостиной, Чангюн опустил скучные речи, которыми мог бы подвести к неуместным душевным излияниям, молча поднял изящный хрустальный бокал и сделал глоток предложенного хозяином напитка. Коньяк разлился теплом, приятно расслабляя и опьянив лучше любого, даже самого любимого дорогого вина. Хосок повторил его действия, расположившись на диване довольно расслабленно для компании такого человека, как Чангюн. Чангюну хорошо известно, как к нему относятся. — Не хочешь спросить? Хосок, удивился, вздернув бровь, но не стал особо озадаченным. — Почему я здесь. — А ты ответишь? Чангюн улыбнулся. В кои-то веки его приняли таким, какой он есть без условностей. Даже если для Хосока это вынужденная мера, уже хорошо одно то, что Хосок ни на чём не настаивал. Кто-то другой на его месте не оставил бы попыток воспользоваться случаем и в каком-то смысле отомстить за все ранее доставленные неудобства. Да, для некоторых Чангюн был действительно очень неудобен, особенно для близких. — Директор устраивает ужин на следующей неделе, — очень вовремя вспомнил Хосок, — ты намерен принять приглашение? Прежде чем ответить, Чангюн обошёл стойку, перешагнул через край подиума, опустился на место напротив Хосока. Он посчитал хорошим ходом со стороны Хосока узнать свою значимость в его списке людей: что для него предпочтительнее и как он об этом скажет. — Я бы не пришёл, — сделал ещё глоток, — или пришёл один. Но выбор очевидно отсутствует, не так ли? — Значит ли это, что ты не делаешь то, что хочешь? Мне казалось, ты не из тех, кто жертвует своими желаниями. Чангюн бы ответил, что странно слышать подобное от человека, который и сам не так хорошо справляется с окружающим его миром, но быстро передумал. Было нечто спорное, но, безусловно, правдивое в том, что перед каждым человеком, даже таким, как Чангюн или Хосок, всегда стоит выбор: сделать что-то для себя или же для других; пожертвовать своими желаниями, собой в пользу тех, кто ждёт, или настоять на своём. Если разобраться, то уклон в какой-то из этих вариантов чертит в перспективе моральный облик и в конечном счёте приближает или отдаляет от желаемого титула, а что это за титул, каждый выбирает себе сам. Такая мелочь, как принятие приглашения от генерального директора на ежегодный ужин среди руководителей компании, казалось бы, не может повлиять на жизнь в целом, но на репутацию — ещё как может. Слухи о Чангюне ходили ещё до его вступления в должность, и значительная часть сотрудников до сих пор считала его как минимум неоднозначной личностью, что для ведения бизнеса крайне плохо. Как самостоятельная единица Чангюн слишком молод для преодоления тяготения всех тех ярлыков, что на него вешают — не так давно вылетел из родительского гнезда. Осторожность и избирательность здесь его ключевые навыки, а значит, каждое действие требует подхода с умом. Каждый отказ или соглашение изменит будущее, и ему с этим жить. Отвечать за себя чуть легче, чем за двоих. У Чангюна, в отличие от Хосока, ситуация более сложная, ведь отношения в браке совсем другое дело. Появляясь в светском обществе, будучи женатым, он не мог позволить себе, даже ошибочно, раскрыть своих демонов, потому что с самой свадьбы нёс ответственность за свою супругу. Так ли он был привязан к ней на самом деле, не имеет значения, но её собственная карьера и положение в обществе сильно зависели от него и мнения о нём. Может, именно эта зависимость так изменила его в последние несколько лет и непосредственно сама Линдси не играла существенной роли? В любом случае, меняться ради неё у Чангюна не хватило бы духу, просто она не тот человек. Однако изменения всё же происходили и выражались в небывалой для него терпеливости. Хосок был довольно прозорлив, чтобы заметить это. — Линдси собиралась лететь в Европу. Не хотел бы, чтобы её путешествие срывалось из-за какого-то ужина. — Очень жаль, — кивнул Хосок, — я был бы не против с ней познакомиться. Младший рассмеялся. — Именно до знакомства с ней я думал так же. Хосок поддержал шутку, хотя, скорее всего, не оценил. Говорить о женщине, на которой женат, в таком тоне не самый лучший признак. Как и пропадать ночами с кем угодно, но не с ней. Старший наверняка увидел такое расположение дел весьма показательным и нелицеприятным. Конечно, Чангюн далеко не единственный не соблюдал верность, да и образом семьянина похвастаться не мог, но саму видимость поддерживать было необходимо: у него и его жены всё прекрасно, и вовсе не от несчастья он забывается в пороках. По крайней мере, знать об этом кому-то совсем не нужно. — А что насчёт тебя? Хосок провел языком по пересохшим губам и отставил бокал на стеклянный столик. — Не то чтобы я был в восторге, но стараюсь не пропускать подобные мероприятия. Чангюн тут же возразил: — Я спрашиваю не о приглашении. Я спрашиваю о тебе. Такая постановка вопроса вызвала затруднения, и ох, как Чангюн это всё-таки любил. Говорить нечто такое, что заставляло бы людей усомниться в своих мыслях и поступках, затеряться в них, как в лабиринтах, искать решение в прямом эфире и негодовать, получив результат. По прошествии времени Хосок понемногу адаптировался к манере общения, но всё ещё не спешил раскрыться, а за душой у того таилось многое, Чангюн видел. Он понимал, события полугодовалой давности так его и не отпустили. Тогда случилось что-то серьезно-личное, и потому, наверное, он был одинок. Перемены в Хосоке были заметны. Видимо, слишком зависело его общее состояние от принадлежности его чувств: есть ли они и принимают ли их, как распоряжаются и кто именно это делает. Мимолетность не создаёт для него благоприятный фон, и он всё оглядывает, разглядывает и глядит в прошлое. В том прошлом жило что-то хорошее, бездарно разрушенное и утраченное, и Чангюну было интересно, как это было. Известно было малое, в основном, додуманное: Хосок жил с парнем, которого любил, а потом они расстались, что оказалось для него совсем не мелочью и не рядовым завершившимся романом. Он тосковал вплоть до текущего момента, сокрушаясь о поднятую тему, как волна о скалу. — Я, пожалуй, приму душ и пойду спать. После этих слов, вовсе не тех, что пытался добиться Чангюн, Хосок направился в ванную комнату, как и озвучил, оставив гостю в распоряжение уйму места, времени и догадок, либо подтверждений своим догадкам, и судя по блеску в глазах, Чангюн получил всё необходимое. Уже в компании понравившегося ему коньяка, пока Хосок заперся в другом конце квартиры, он провёл ночь за размышлениями и за малым, нещадно малым количеством сна. Ночной город за окном, где бы он ни видел эту картинку, напоминал об одном. Неважно, Америка это, Корея или Япония, ночная жизнь повсюду стремится к единому стандарту. Кто-то окунается в поиски, гася печаль в вине, кто-то остаётся дома в своей мягкой постели и всё равно не может уснуть, подогревая своими страхами ещё бо́льший страх. Все они, с борьбой или смирением, придут к одному концу, и придут в единственном числе. Никакого партнёрства нет, всё иллюзорно, но кому-то нравится себя обманывать, а кто-то, как Чангюн, не ищет миражей. В этот день, ровно четыре года назад, он дал Линдси непростое обещание. Он не клялся, не подписывался кровью, не искал свидетелей, а просто сделал так, как она просила. Соглашение, ни много, ни мало, изменило его взаимоотношения с миром. Из почти террористических они превратились в типовые, нормальные, и можно сказать, Чангюн стал на голову выше в глазах людей. По сей день он следовал большинству требований на пользу, как его уверяли, самому себе, и за все четыре года он не пожалел о своем решении. Где бы он был сейчас и был ли живым? Стоит задуматься. Но не всё было так просто, вернее, не было ничего, что далось бы легко. Деньги — это не всё, это, скорее, хорошее подспорье для какого-либо старта, а остальное требовало усилий. Зависимость Чангюна и его душевное беспокойство не исчезли, не перестали донимать его самого. В его ежедневном рационе присутствовали препараты, которые снимали симптоматику, и он функционировал как вполне обычный человек. Он стал менее агрессивным и опасным, угождал своей успешной деятельностью семье, но вот сами проблемы, их фундамент, стояли на прежнем месте. Чангюн жил в золотой клетке, как диковинная, но строптивая птица, и за хорошие условия платил покорностью, что удавалось, увы, далеко не всегда. Такова причина его нежелания возвращаться к Линдси и проводить этот важный день с ней — она напоминала о том времени. Существовало нечто общее между восприятием Хосока и Чангюна, оба тянули за собой прошлое тяжёлым грузом, только в случае Чангюна это было не прекрасное и утерянное, а кошмарное и постоянно возвращающееся. Как бы Им ни пытался убедить себя, взглянуть на Линдси другими, новыми глазами, у него не получалось. Одна мысль о том, что их связывало, делала невозможным его нахождение с ней рядом, и дело даже не в физическом контакте, но именно таким, примитивным, путем продолжал сбегать Чангюн туда, где его не стремились переубеждать. К тем людям, что не заставляли его менять свою данность. Это помогало. Идея остаться у Хосока дала ему возможность докопаться до истины. Ему, на самом деле, было интересно, что пряталось в нём самом, какой из страхов управлял и почему тот никак не сломил его. Даже стоя перед самым окном в манящий ночной мир, будучи не вполне трезвым, он не совершал попыток, о которых думал уже много лет. Ему было страшно сделать или не сделать что-то, и он боялся, стискивая зубы, но продолжал пить и смотреть, глоток за глотком ища хоть что-то похожее на ответ. Потеря равновесия заставила его расположиться прямо на полу, жар — расстегнуть белоснежную рубашку, а это ощущение, граничащее с бредом, заскучать по одному, очень странному, но манящему чувству, когда из всех последних лет он был немного другим. Когда Чангюн утратил способность к нежной любви, он обрёл потребность к всепоглощающей власти. Ему необходимо было руководить, подчинять и присваивать себе, хотя бы ненадолго, чьи-то чувства. Пусть зачастую они не были настоящими, пусть не имели под собой естественное основание, но приносили Чангюну удовольствие и снимали накопившееся напряжение. Всё весьма просто, понятно и осуществимо, но ровно до тех пор, пока он не встретил Хёнвона. Их знакомство не было безыскусным, оно было особенным. С самого первого взгляда Чангюн увидел в Хёнвоне то, что было ему нужно, и без каких-либо сомнений вступил с ним в неравнозначные отношения. Ожидания оправдались настолько, что в какой-то момент Чангюн увлекся чуть больше, чем было нужно, и того, что он получал, стало мало, точнее, стало катастрофически мало, когда всё завершилось. Чангюн мог вспоминать о нём, а мог не думать совсем довольно долго, так, чтобы продолжать заниматься своими обязанностями, обычными делами, и не подавать виду, что внутри кавардак. Вызванная эпизодическими снами тревожность порождалась памятью о том, как Чангюн успешно пользовался своим положением и доверием парня, как тот шёл на всё это и… Из-за денег, из страха, или почему-то ещё — не ясно. Он бы узнал, будь у него такая возможность, но теперь они слишком далеко друг от друга и никогда не станут ближе. Хотел ли Чангюн увидеть его прямо в тот момент, в момент его наибольшей искренности с собой и уязвимости? Сказать о наболевшем и, возможно, услышать что-то в ответ? Нет, слишком дорогая цена, и речь совсем не о деньгах. Засыпая на рассвете, замерзнув под конец, как тогда, у ворот родительского дома, Чангюн выражал колоссальное презрение и гнев, и адресованы они были никому иному, как ему самому.

___

В забвении проходит часов десять. Типичное похмельное состояние с невозможностью точно вспомнить предшествующие события отягощается реанимацией. Такая туманность сознания с нагрузкой в виде боли чуть ли не во всем теле удовольствие не из приятных, но первые несколько минут Чангюн не тревожится тем, что привело его в клинику, и его это радует. Потом, правда, видит задремавшую в кресле Линдси, и кое-что, фрагмент за фрагментом, начинает проясняться. Дёрнув руку, Чангюн задевает свисающую трубку капельницы, отчего Линдси просыпается и ошарашенно смотрит на него. Он пытается пошевелиться ещё, но попыткам увенчаться успехом не суждено, его тело очень слабое, а спину и вовсе будто иглами прошивает от малейшего движения. Его представление закончилось достаточно феерично, чтобы напоминать о себе ещё очень долго. — Тебе нужно полечиться, Чангюн. По одному вздоху Линдси понимает, что единственного «нужно» недостаточно. Она не знает, что ещё необходимо, чтобы Чангюн всё уяснил и принял её помощь, прогнулся, быть может, под желаниями родителей. В конце концов, жил бы, не причиняя вред хотя бы себе самому. Он же тем временем смотрит в потолок и ни о чем старается не думать. От мыслей голова раскалывается лишь ожесточенней. — Я знаю, о чем ты думаешь. Будто я или твоя семья хотим избавиться от тебя… Заставить мучиться. Но это не так. Несмотря на противоречивые чувства к этой девушке, Чангюн не может отказаться от ощущения, что в моменты особой хрупкости её голос звучит предательски трогательно и, возможно, действительно дотрагивается до него и именно там, где очень больно. У Чангюна нет сил смотреть на неё, спорить с ней, что-то опровергать, а что-то доказывать, потому что он уже вырос из того возраста, когда сопротивления спишут на подростковую восприимчивость. Сейчас его уверенно назовут дураком, психом, и прежде чем докопаются до сути, доведут до края, до ручки, до окончательного самоуничтожения. Возможно, им того и не нужно, но это именно то, что они и делают — те люди, которых он любил и которые его предавали. Чем больше Чангюн замыкается и уверяет себя, что ничего не изменится, и он сам не хочет ничего менять, тем сильнее сдавливает грудь, тем больше становится ком в горле и меньше сил сдерживать слёзы. Ему так жалко себя и свою жизнь, горько от того, как он её проживает, но он не может простить и отпустить всё, что было. Не может снова любить и доверять людям. — Пожалуйста, — Линдси встаёт и подходит ближе, заносит руку, чтобы коснуться его лица, но в последний момент не решается, просто очень тихо просит. — Позволь себе начать всё сначала. И Чангюн не сдерживает горячих слёз. Щиплет кожу, жжёт глаза, лихорадит от беспомощности. Он плачет так, как плачут лишь несколько раз в жизни, когда что-то безвозвратно теряют. Он искренне боится, что потеряет последнее, если пойдет на уступки и ради чего? Ради отца, которого кроме своего бизнеса ничего не волнует? Ради матери, которая винит его в том, какой он есть, не видя собственных ошибок? Или ради Линдси, что после стольких обманов смог полюбить и получить взамен измену? — Пожалуйста, — не унимается девушка, начиная плакать вместе с ним, — ради себя. И замолкает понимающе, когда Чангюн начинает рыдать в голос. Спустя время он всё равно к этому приходит и делает в конечном счёте так, как нужно.