Hungry eyes

Стук в дверь не сразу разбудил Чангюна, потому тот становился с каждой секундой всё настойчивее и даже раздраженнее. Слишком поздно Чангюн уснул, плохо спал, и вот результат — не находил в себе сил проснуться вовремя, чтобы не обратить на себя столько внимания гостеприимного хозяина. Это напомнило ему о былых временах, когда кто-то из родных или друзей мог подумать, что Чангюн, будучи под дозой или сильным алкогольным опьяненьем, ни больше ни меньше умер, и это действительно было вполне возможно на тот момент. Как же нужно от всего устать, сетовал он спустя время, чтобы к двадцати семи годам расстраиваться о том, что так и не довел до конца ни одно своё торжественное и по закону жанра смертельное представление? Спектакль, собранный из жизни, казался теперь уже таким безвкусным, что не был достоин ни аплодисментов, ни тем более оваций. Не только прошлую ночь, но и все предыдущие, как бы ни показалось неестественным для него, Чангюн размышлял, что, что же ещё ему сделать, чтобы продлить вкус событий, терпкую горечь, вязкую сладость, да хоть мимолетную кислинку, когда она всё-таки попадает на язык, проникает в его чувства, и он благодаря, — ха, этой мелочи не чувствует себя таким обездоленным, ведь всего-то, что ему истинно нужно — перестать наконец испытывать потребность в острых ощущениях. Привязать себя к чему-то, скорее, к кому-то, не обуславливать жизнь тягой к разрушениям, не причинять другим боль. Да, так правильно и разумно, но он просто считает, что по-другому не умеет. Или разучился. Единственное, на что он всё еще способен, так это упрямо создавать видимость стабильности, показывать себя тем, кем нужно и когда нужно. Однако и это со временем начинает ужасно утомлять, уступая место сумбуру и непредсказуемости. Ради забавы, как думает. Вынужденной характером склада его ума, души, или еще чего-то, разумеется. Стоящий за дверью Хосок оказался весьма терпеливым, по крайней мере, Чангюн не стал бы на его месте так спокойно и вместе с тем настойчиво ломиться в свою комнату, отданную на ночлег пьяному коллеге. Что с ним могло произойти? Да если бы и произошло самое страшное, многим стало бы только легче. Даже самому Хосоку. — Не знаю, как твое, но моё доброе утро начинается с душа и кофе. По коридору налево, где кухня — знаешь. Дважды предлагать не буду. Заспанный и помятый Чангюн немало удивился такому содержательному приветствию. Не сказать, что он оценил заботу по достоинству, но уже успел повеселиться. Хосок выглядел куда приличнее и чище его: белые пижамные штаны, белая футболка, привычно бледная и чистая кожа, контрастирующая с черными волосами и кажущаяся оттого еще белее. Обычно они оба были хорошо и дорого одеты, но ведь никто из окружающих и не интересовался, как выглядел внутренний мир. Однозначно и Хосок не был таким невинным, каким тогда казался, но внешне Чангюн соответствовал своему душевному состоянию куда больше. И он улыбался. — Хочешь узнать о моей версии? Хосок опешил и, по-видимому, зря. Его не смутил тот факт, что Чангюн не так уж часто ночевал дома, и каким образом вообще его ночная жизнь протекала, он не знал наверняка. Обилие вредных привычек, запущенных еще с юности, в лучшем случае бы оттолкнуло на приличное расстояние в повседневной жизни, в худшем — Хосок бы даже из благих намерений не приближался бы к Чангюну слишком близко. Ослабление бдительности или внезапно возросшее доверие, даже пусть лишь на мгновение, развязали Чангюну руки и позволили компенсировать тяжелые переживания прошлой ночи. Особо не задумываясь над тем, как это делает, грубо или смешно, Чангюн моментально сократил расстояние и, притянув Хосока к себе за шею, прильнул к его губам. Поцелуй получился бы развязным и порывистым, не спохватись и не оттолкни его Хосок так быстро, как смог, но Чангюн, несмотря на провал своей импровизированной постановки, ничуть не расстроился, а лишь больше развеселился, смеясь уже без стеснения. Запах мятной зубной пасты все же остался на губах и в памяти на некоторое время, и это утро, как ни странно, было одним из наиболее свежих и приятных из всех, пусть и не для Хосока. Его недовольство и в некоторой степени отвращение было нескрываемым. Чангюн знал, почему. — Какого черта ты творишь? — выплюнул старший, отходя на шаг назад и неосознанно сжимая ладони в кулаки. Чангюн всё же успокоился и ответил более серьезно. — Я всего лишь показал, что было бы, если бы мы играли по моим правилам. По какой-то причине хозяин дома не выругался вслух, хотя было видно, что ему очень хотелось это сделать, только сверкнул глазами, полными и недоумения и злости, а потом скрылся, освобождая дорогу по предложенному маршруту. И Чангюн все-таки не побрезговал им воспользоваться. Некоторым людям могла бы жизнь Чангюна или Хосока показаться недосягаемо идеальной. Высокопоставленная должность, пребывание в светском обществе и роскоши, огромное количество денег и возможностей тратить их как заблагорассудится — не это ли мечта любого человека? Всё верно. Когда ты только карабкаешься, цепляешься за любой шанс обеспечить не то что свою семью, хотя бы себя самого, такое положение дел, где всё могло бы быть с избытком и без проявления особых усилий является поистине сказочным, и каждому непременно хочется его испробовать. При голодном взгляде снизу вверх деньги и всё от них зависящее видятся настоящим сокровищем, без которого невозможно прожить достойно и так, как хочется. Но справделиво ли это для человека, стоящего на вершине? Конечно же, ни один нормальный человек не скажет, что постоянно испытывать нужду в самом простом и обыденном — предел его мечтаний. И Чангюн бы не стал врать, что богатства его родителей их существенный и главный недостаток. Но для Чангюна деньги лишь подспорье его прихотям, старт для воображения — а как еще можно ими распорядиться и утвердиться в обществе, в семье, в себе самом? Деньги — это средства для достижения целей, но никак не сами цели и уж тем более результат, поэтому всецело рассчитывать только на них невозможно ни при каких обстоятельствах. Рано или поздно понимание настигнет, но тогда уже невозможно будет ничего ни исправить, ни купить. Какой бы изначально ни была жизнь, трудности будут появляться. Человек найдет их сам. Чангюн искал их и находил каждый чертов раз, когда должен был отыскивать решения, чтобы прервать порочный круг. Рядом всегда были люди, готовые поддержать его распущенность и безалаберность, и все его качества, при правильном обращении способные обратить его в сторону улучшенной своей версии, настойчиво катили его к пропасти. Он чувствовал себя то одиноким, то способным всколыхнуть в людях яркие эмоции и в какой-то степени привязать их к себе, то снова, доводя до крайности любой свой поступок, бесконечно одиноким, и всё сложнее мог сносить удары очередного внутреннего потрясения. В одно время он даже думал, осознанно взяв на себя бразды правления, что в праве использовать других людей ради удовлетворения собственных потребностей. Он не мог по-настоящему убить себя, и потому помещал в каждого, кто попадал под его влияние, частичку своей боли, временно освобождая место внутри для новой обиды, претензии к миру, окружающим, себе. Укрепившись на фундаменте из положения, обязанностей и видимости нормальной жизни, он лишь настраивал громоотвод, чтобы продолжать делать всё то, что делал и раньше. Он смотрел вниз с безумием, какое не способно было разглядеть это общество, настойчиво твердившее ошибочное: «у тебя всё уже есть, и ты не можешь желать чего-то ещё». Тогда Чангюн отвечал своей совести очень просто: это не желания, а потребности. И ведь нет ничего изощренного в потребностях, которые свойственны всем? Никто бы не стал спорить с ним, не стала спорить и Линдси, приняв аналогичную позицию. Они оба были дистанциированы от понятия традиционного брака и наличия романтических отношений в семье. Вместе они создали то, что было выгодно, а после разбежались по своим углам в надежде не пересечься на том, что посчитали бы постыдным. У Чангюна было более чем достаточно денег для оплаты своих развлечений, и чтобы об этом не знал никто. Он покупал себе мальчиков, ни имя, ни лицо которых не запоминал. Ему нравилось, что они делали всё, что он скажет, и он не жалел их, не пытался помочь. Он слишком хорошо знал, как люди приходят к такому, и что в большинстве случаев подобное рабство приносит удовлетворение им самим. Не оставалось никаких сожалений, когда поздно ночью или под утро кратковременная связь терялась навсегда. Порой это даже приводило Чангюна в восторг, отчего он мог быть чуть более нежным, чем обычно, и позволял себе несколько прощальных поцелуев в благодарность, а потом уходил уже без сопровождения гнетущего напряжения до нового витка, чтобы повторить всё снова. Ещё год назад он не понимал, что испытывал какую-то небывалую, недосягаемую ничем другим лёгкость, пока не попробовал новый медленный наркотик, который перевернул всё восприятие на сто восемьдесят градусов. Он хотел подчинять, принять роль персонального бога для того, кто по каким-то независящим от него обстоятельствам утратил веру в себя самого. Добиться от такого человека подчинения не представляется трудным, это даже проще, чем купить, потому что доверие — не услуга. Стоит просто придать немного значимости его существованию, и между двумя людьми образуется прочная связь. Вот только Чангюн и представить себе не мог, что после всего не сможет её разорвать, и не потому что не хотел, а потому, что совершенно не понимал, как это сделать. Хуже всего то, что именно из-за этой проблемной для него связи он не знал, как ему следует жить дальше. В меру теплая вода и мягкий банный халат позволили почувствовать себя чуть бодрее, чем двадцать минут назад. Водные процедуры делали свое дело. Могло бы показаться, что Чангюн без этого жить не мог, что он весьма брезглив, но не тогда, когда дело касалось других его прихотей. Он, как и любой, выросший в роскоши ребёнок, был привычен к идеальному порядку, чистоте, дорогим и качественным вещам, искренне любил комфорт, но не ставил его в приоритет, если на кону стояло что-то более ценное, вроде экстремально дикой тусовки или горячего неожиданного секса с незнакомцем. Всё, что волновало — относительная безопасность и анонимность, и никакой грязью было его не напугать. Свойства рафинированного школьника давно выжгли наркотики, алкоголь и похоть, сформировавшие безразличную к истинному самоуважению личину, поэтому любая деликатность и аккуратность в поведении Чангюна приобретала показушный вид. Какой-либо признак чистоты и безупречности как нельзя лучше оттенял его темную, густую, как смола, порочность. Не даром многие нарекали его дьяволом в человеческом обличии, потому что далеко не каждый сумел бы проявлять истинную жестокость с такой педантичностью. Окунаться в грязь с головой и оставаться при этом столь высокомерным под силу не всем. Умело пользоваться чужим расположением — и вовсе единицам. Потому лишь, вероятно, ему всё ещё удавалось выходить сухим из воды — всегда подворачивался случай или человек, рискующий ради него чем угодно: связями, деньгами, временем или даже собственной репутацией. Потому что он как в мелочах, так и в целом, умел зачаровать. Даже Хосок против воли впустил его в свою жизнь, в своё укрытие, свой кокон, и позволил хозяйничать. Для такого страшного человека… Это ли не триумф? Воспользовавшись советом, Чангюн действительно почувствовал себя чуточку лучше и увереннее. Он окончательно проснулся и насмотрелся в свое самодовольное отражение, пользуясь радушием хозяина, коллеги, в какой-то степени уже друга по совместительству. Один факт того, что Хосок не выпроводил его тотчас после утреннего происшествия, говорил о многом. Хосоку не просто важно, кто рядом, но и на каком расстоянии от него конкретный человек. Он оттолкнул Чангюна не потому, что это был Чангюн, а потому, что он не был тем, кого Хосок по-настоящему любил. Вот и вся философия. Чангюн нашел это милым. Встретившись на кухне, они обменялись оценивающими взглядами. По оценке Чангюна старший всё ещё был раздражён, но не выдавал особого недовольства целенаправленно. Младший же посчитал своим долгом держать марку до конца, и нет, он не играл никого, кроме самого себя, это было бы недостойно. Неправильно прежде всего в отношении Хосока, который заслуживал честности. — Вижу, ты всё-таки проснулся и пришел в себя? Чангюн получил чашку свежесваренного кофе на блюдце и, довольно улыбаясь, устроился на диване, периодически поглядывая на Хосока, занятого мытьём посуды. — А я и был. Не привык к такому пробуждению, но мне понравилось. Хосок нажал на клавишу, и шум воды перестал перекрывать прочие звуки — тихое отрывистое чтение новостей по телевизору, стук соприкосновения фарфоровой посуды, собственное слегка учащенное дыхание. Как бы ему ни хотелось, он не был спокоен и умиротворен, а присутствие Чангюна служило катализатором к тому, чтобы решиться на разрушение собственноручно выстроенных границ. — Скажи, ты всё ещё его любишь? Этим вопросом, как и ожидал, Чангюн вмиг осадил Хосока. Всем в нём как-то резко остановилось, переменилось, заработало по-другому. И не то чтобы Чангюну удалось пробить какой-нибудь особый защитный барьер, заиметь доступ к чрезвычайно сокровенному, просто он спрашивал о том, что так удачно совпадало с его собственным, до конца не разобранным и не решенным. Для ответа Хосоку потребовалось не меньше минуты, и это уже была значительная часть самого ответа. — Я думаю… — Неважно, что ты думаешь. Ты можешь и не думать, но это никак не повлияет на то, что на самом деле происходит. Чангюн снова взглянул на экран, где то и дело мелькали эпизоды вчерашних происшествий: аварии, катаклизмы, преступления. Во всех случаях что-то или кто-то был виной произошедшего, и кто-то — жертвой. Настолько удивительными в тот момент показались Чангюну человеческие отношения, в которых каждый мог быть сразу и тем, и другим. Взять хотя бы Хосока, который так несчастен в том, чтобы признаться в очевидном. Уважаемый взрослый, что влюбился как мальчишка. Может, это и способны увидеть многие, но Чангюну для этого даже усилий прилагать было не нужно. — Да, — только и выдал тот с каким-то прискорбием, словно соглашаясь и принимая смиренно свой смертельный диагноз. А принятие, как известно, уже половина решения проблемы. Младший едва заметно улыбнулся. На самом деле, Чангюн с пониманием относился к Хосоку. Такие сильные внешне люди, как и остальные, временами проявляют слабости, ведь каждый носит на себе печати пережитых событий. Определенные их комбинации приводят людей к тому месту, в котором они находятся в настоящее время, иногда схожие маршруты приводят к совершенно различным ситуациям, а иногда конечный результат оказывается независимым от проложенного к нему пути, но что более важно, у всего этого нет никакого значения, если в итоге вместо отрады и гордости за себя на плечи ложится вина и чувство абсолютной беспомощности, что, похоже, и случилось с Хосоком в конкретный момент прошлого. И это сильно давило на него до сих пор, как бы он ни сопротивлялся. Чангюн замечал это, но вовсе не имел злых намерений, чтобы унизить или навредить, ему просто нужно было знать, что он не один такой. Они провели в тишине некоторое время, каждый в борьбе со своими признаниями. Это походило на терапию, только в очень непринуждённой обстановке и без заданной заранее программы. Когда Чангюн, казалось бы, услышал всё, в чём нуждался, на него внезапно обрушилось даже больше, чем он рассчитывал. Хосок не стал ходить вокруг да около, а сразу поверг в шок новостью. — Не знаю, будет ли эта информация для тебя полезна, но… Знай, он брат Хёнвона. Чангюн напрягся, но имя всё-таки всплыло в памяти. — Ли Минхёк? Хосок утвердительно кивнул, надевая на ходу наручные часы, а потом, взглянув на циферблат, не дал Чангюну время на размышления. — А теперь извини, мне нужно ехать за документами. — Что-то срочное? — В каком-то смысле, — хмыкнул старший, — через неделю лечу в Японию. Чангюн вдруг понял, что очень резко потерял контроль над подвластными ранее событиями. И это, наверное, разочаровывало больше всего.

___

Чангюн давно не поддерживал контакт с персоналом посещаемой ранее клиники, не делал значительных отчислений — просто не видел смысла. Так уж вышло, что он был лишён излишней или хотя бы достаточной для того благородности и не намеревался помогать каждому. После того, как Хёнвона прооперировали, он не интересовался ни его состоянием, ни дальнейшей судьбой, поскольку знал очень хорошо, что любая, даже самая бесполезная информация о нём легко может обернуться в продолжение того, что продолжать совсем не стоит: каждый раз захочется узнать всё больше, потом увидеть или услышать, а затем и вовсе возобновить, что для обоих в рамках новых реалий было бы недопустимым. Можно сказать, Чангюн из лучших побуждений не стал потакать своим желаниям и идти на поводу у нездоровой привязанности, чтобы не доставить никому проблем. Его статус не позволял заходить слишком далеко, привязывая себя к одному единственному человеку, а мальчишку ждала совсем другая, отличная от его судьбы история, в которую ради него же самого не стоило вмешиваться. Ни к нему, ни к его семье Чангюн более не должен был иметь никакого отношения, и он действительно не переступал черту. Всё, связанное с Хёнвоном, осталось в воспоминаниях, очередным пятном чернил в биографии. Разумеется, не больше того, что Чангюн вообще успел о нём когда-то узнать и сохранить. И как выяснилось многим позже, знал он совсем немного, а то, что было известно, не давало никаких подсказок к выяснению причин: почему же он всё еще не мог выкинуть мысли о Хёнвоне из головы? Ведь он по сути ничего не надеялся поменять в себе их близостью, он не преследовал таких целей. Тогда, на исходном этапе, Чангюна беспокоил лишь возраст опекаемого мальчишки, поскольку связываться он со слишком маленьким ребёнком не хотел, а всё остальное выяснялось постепенно, по мере их так называемого знакомства. Мальчик разом потерял обоих родителей, сам серьезно пострадав и не имея возможности быстро восстановиться. От ближайших родственников остался лишь старший брат, и понадеяться было больше не на кого. Да и какая, собственно, помощь от брата, что старше всего на год? Вдвоем бы они, размышлял потом Чангюн, вероятнее всего, не выкарабкались. Впрочем, было ли дело Чангюну до посторонних ему людей, когда даже собственная жена не была интересна? Вряд ли чужое благополучие или его отсутствие двигало им и по сей день, не говоря уже о том, странном и для него самого времени, когда он решил войти в жизнь Хёнвона, чтобы разнообразить свою. Потому и говорить о том, что Чангюна волновал Хёнвон, а не его временное участие, не приходилось. Даже если в какой-то момент Чангюн был бы влюблён, то это была бы любовь к мгновению, которое невозможно повторить, ведь его участники в результате изменились до неузнаваемости. По крайней мере, Хёнвон уж точно, и не принять этот факт было бы несправедливо, как не учесть и наличие других лиц, всё же значительно повлиявших на события. Таким неожиданно влиятельным оказался брат Хёнвона, Минхёк, и не скажи Хосок о нём тем утром, Чангюн наверняка не вспомнил бы о его существовании и не открыл бы для себя много интересных подробностей, которые стали на удивление занятными. Чангюну давно было любопытно: обладание кем волнует и преображает Хосока, какие чувства делают его вопреки желаниям быть лучше — жестоким? На кого похож этот человек и что из себя представляет, как ведёт себя с ним и почему? Ответ находился на поверхности и придавал всей истории какой-то особый шарм. Их с Хосоком выбор пал на двух родных братьев, как ни крути, а похожих друг на друга. Стало быть, и они связаны чуть крепче, чем думали? А может, на это стоило бы посмотреть с иной стороны? Увы, теперь это не так уж важно. Лишний повод порассуждать о том, как хитросплетения судеб правят нашими жизнями, угаснет совсем скоро, оставив, в зависимости от исхода, отраду или раздражение, и в том нет ни хорошего, ни плохого. Одно ясно точно — связь между событиями в семье Ли, Им и Шин в определенный момент стала носить прямой характер. Пока Хёнвон попал во власть Чангюна, Минхёк нашёл приют в доме и душе Хосока. Однако продолжалось всё это совсем недолго, а потом встало, вероятно, на свои законные места. Хёнвон теперь здоров и живёт с родным ему человеком, который не имеет более сомнительной связи с Хосоком. А Чангюн, он… Вернулся. Просто вернулся. — Всё правильно, — твердил он задумчиво себе под нос, оказавшись уже у себя дома. — Всё так и должно быть. Не обнаружив внутри никого, кроме себя, он имел в виду не иначе как своё настоящее местоположение — в его квартире с его супругой. Ведь это по ней он должен тосковать, о ней должен хоть как-то заботиться, даже если вовсе этому не научен. Потому что хоть что-то же человеческое в нём обязано быть. Что-то, что посчиталось бы обществом приемлемым, а в лучшем случае сделало бы его счастливым, не нуждающимся и не вынуждающим, а любящим и бескорыстным. Именно такая была миссия у этого брака, и именно в этом она оказалась провальной. Потому что спустя столько лет совместных переживаний не Линдси или её отсутствие приносила боль. И от целей самого Чангюна это уже, по-видимому, никак не зависело. Перед ним выстроилось два направления, знакомых по событиям прошлого: путь смирения и путь мятежа. Всего один шаг по той или иной дорожке, и вернуться снова будет уже невозможно. Будет ли он, как Хосок, ничего не делать, будто ничего и не было, или попытается избавиться от груза пустоты в своей душе? Выбор, мягко говоря, не из легких. Не какое-то одно случайное событие привело в настоящее, там, за спиной, целый каскад искусных пыток — его, над ним. Всё собранное опухолью разрастается внутри, понемногу и старательней с каждым днём, и вроде бы ему не хочется посредственных решений и вмешательств, но и экспериментировать всех нужных средств нет. Возможно, Хосок бездействует по той же причине. Но не лишается чувств вовсе. Которые загнивают, которые настойчиво гниют. Самое простое — обезболить. Чангюну слишком легко повторить вчерашний вечер, напившись вусмерть, тем более он один и волен как ветер на некоторое время. Не запланировано дел, он утомлен, отправиться на презентацию какого-то молодого, но по словам жены перспективного модного дома с ней вместе — непривлекательно. Утолять жажду плотских желаний — нет, и этого порой мало. Всего в избытке, а главного как не было, так и нет. Чангюн бродил по дому и просто искал выход. Выход, как было ему известно, не в алкоголе, не в орудии, каким можно помочь распрощаться с жизнью, он пробовал. Но что же это за материя такая, познав которую, человек может, ох, как многое он может, не пытая себя и других, и в чем же его, Чангюна, ошибка? Время не щадило, и теперь он чувствовал, как же ускользает от него каждая секунда, насмехаясь над ним и его мыслями. Не сказать, что подобного раньше он совсем не испытывал, или такое восприятие доступно лишь ограниченному числу людей — вовсе нет. Наоборот, в такие моменты его боль выдавала в нём человечность, а он, как ни странно, тот человек, который манипулировал другими людьми, хотел хоть ненадолго сбежать от себя самого и утонуть в чужих глазах. В тех глазах, что боль совсем другого толка, и такая чистая, такая совершенная и, пожалуй, верно сказать незабываемая. Хёнвон не единственный красивый большеглазый мальчик с искалеченной судьбой, и он не из тех, кто отчаянно просил помощи одним своим пронзительно-потерянным взглядом. И будь Чангюн в разы лучше, чем есть, тот не стал бы ему ближе. Между ними слабая связь — тонкая истина в том, кем они являются сами по себе, чего боятся, что потеряли. Это всё так ладно закрутилось маленьким торнадо, когда они стали на мгновение друг другу нужны, что до сих пор это ощущение напоминает о себе последствиями впечатлений, но не помогает добраться до сути и дотянуться одному до другого. У них ничтожно мало точек соприкосновения, словно даже что-то общее — неудачное совпадение, что, безусловно, усложняет ход игры. И не было сомнений в том, что существовало немало преград на пути даже элементарного признания перед самим собой, и уж тем более друг перед другом. Они не разговаривали с самой последней встречи. Чангюн был уверен, что он для Хёнвона призрак, возможно, страшный интересный сон, который ускользает с появлением света, о котором не стоит говорить, ведь посчитают сумасшедшим, застыдят и отрекутся, потому что так, наверное, нельзя. Но Чангюн не призрачная тень и даже не дьявол с практически абсолютной властью над чужой жизнью, и у него всё-такие есть чувства. И ему хочется знать точно: в сущности, кто для него Хёнвон? Красивое изображение неискушенной человеческой слабости, изящный предмет драматизма в искусстве, его дивное хрупкое произведение. Горько-сладкий нектар в изысканном сосуде, покрытом паутинкой трещинок или, может быть, самое тривиальное решение поставленной художнику задачи и лишь первый сгодившийся вариант. Сколько же граней в одном неизученном до конца человеке и стоит ли приближаться к нему, чтобы узнать? Стоит ли позволять себе проникнуть в чужую жизнь ради собственного нездорового любопытства, ведь это гораздо легче, чем оставить себя ни с чем? Чангюна так кстати при мысли о возможностях взбесило поведение Хосока. Взбесило тем, как он мрачно, подобно мученику, тащил за собой свои ошибки. В таком нерешительном в отношении хоть каких-либо действий Хосоке каждый мог бы увидеть себя, и столь мерзко бы стало от увиденного, насколько сам был похож на него. Не хотел бы Чангюн, чтобы о нём думали так. Впервые он переживал о чем-то таком: его горький опыт тормозил его, но натура продолжала толкать к принятию решений, точно к обрыву. В том и состояла сложность — он никогда не старался балансировать и угодить всем, вот только тогда, когда он повстречал Хёнвона, это стало действительно нужно ему самому. Он стал намного более трезвым, пусть ничего не поменялось за прошедшие несколько часов. Никто не присоединился к его рассуждениям, ничто не вмешивалось в то, над чем он усиленно работал, но так, крупица за крупицей, не стараясь прибегнуть к наиболее легким способам борьбы со своими терзаниями, он овладевал ситуацией, не в совершенстве, но уже как-то, чтобы в конце концов сделать небольшое усилие. Побороть в себе одно и помочь другому, осветить густую темноту пламенем единственной спички, которую зажег трясущимися руками. Он догадывался о том, как всё закончится, и на тот момент он решил дать себе единственный шанс поступить неординарно.